Объект находится под охраной. 3.0

Полторы недели назад. Австралия. Воздух в Сиднее был пропитан ароматом эвкалипта, свободы и… легкой истерией по поводу упаковки чемоданов. Джисон в десятый раз пытался утрамбовать свои любимые рубашки в уже лопающийся по швам багаж, попутно укоризненно поглядывая на Минхо. — Я не понимаю, — голос Джисона дрожал, хотя сам он пытался выглядеть суровым, как прокурор на заседании. — У нас медовый месяц, Минхо. Медовый. Месяц. То есть, по логике, мы должны вместе есть пасту, пить лимончелло и дурацки целоваться на фоне Колизея, а не разлетаться в разные стороны, как два заблудившихся бумеранга! А ты мне предлагаешь: — Джисон, лети в Италию с рыжим солнышком и золотым котёнком, а я в это время ты будешь хрен пойми чем заниматься? Минхо только вздохнул, не прекращая складывать свои чёрные водолазки с пугающей аккуратностью мастера оригами. — Дорогой, мы это уже обсуждали. У меня дела в Корее, и да, я буду занят с утра до вечера. Ты будешь сидеть один в пустом номере отеля, грызть печенье и смотреть на меня грустными глазами через видеозвонок. А так? Ты будешь в Италии, с людьми, которые обожают приключения. Хёнджин будет тащить тебя по всем музеям и рассказывать про барокко так, что у тебя пойдёт пар из ушей, а Феликс будет находить лучшие кафе с десертами и фотографировать тебя так, что ты влюбишься сам в себя. Зачем тебе скучный я, когда есть сияющие друзья? Джисон с грохотом захлопнул чемодан, и тот отозвался жалобным скрипом, словно прося о пощаде. Он выпрямился, уперев руки в бока, и его глаза метали молнии не хуже сиднейской грозы. «Да какие дела, Минхо? Какие?! Мы только что произнесли "да", обменялись кольцами и поклялись быть вместе и в горе, и в радости, а отдельно в медовый месяц! Ты серьезно хочешь сказать, что отчеты по старой работе важнее нашего первого официального ужина в качестве мужей? Это какой-то сюрреалистичный прикол, или у тебя теперь вторая жена — Фантом?» Минхо на секунду замер над чемоданом, прижимая к груди кашемировый свитер, и посмотрел на мужа с выражением бесконечного терпения, которое в сочетании с его фирменным холодком могло бы заморозить Антарктиду. «Джисон-и, ты сейчас серьезно решил поднять этот стратегический вопрос за два часа до вылета? Прямо посреди этого хаоса и недозакрытых чемоданов? Ты хочешь поехать в аэропорт с красными от споров глазами, чтобы все решили, что мы разводимся, не успев даже долететь до пересадки?» Он подошел ближе, мягко, но настойчиво вытащил из рук Джисона злосчастную рубашку и начал складывать её с филигранной точностью. — Это остатки прошлого, которые требуют моей подписи, а не любви. Одна неделя, Джисон. Всего семь дней в одиночестве для меня и семь дней безлимитного джелато с парнями для тебя. Я прилечу в Италию сразу, как решу вопрос с Фантомом. Ты увидишь, как я ворвусь в отель, буду целовать тебя на каждой площади Рима и компенсирую каждую минуту нашей разлуки так, что ты забудешь, как меня вообще зовут — кроме как 'мой идеальный муж'. Джисон хотел было возразить, что-то едкое и драматичное про «недели могут длиться годами», но взгляд Минхо — этот прищуренный, честный и такой чертовски уверенный — моментально выбил из него весь протестный запал. Сердце предательски дрогнуло, а внутри снова запульсировало предвкушение этой самой итальянской сказки, даже если в ней не хватало главного персонажа. Минхо, почувствовав, как напряжение в комнате сменилось на знакомую искру, подмигнул и легко щелкнул Джисона по носу: — Всё, хватит драмы, великий актер. Иди проверь паспорт, а то мы реально улетим только в моих фантазиях. Считай, что эта неделя — гастрономическая подготовка к нашему воссоединению. Минхо стоял у стеклянной стены аэропорта и махал рукой вслед троице, которая через минуту скрылась в зоне вылета, словно три разноцветных мотылька, улетающих на поиски итальянского нектара. Хёнджин обернулся и послал ему воздушный поцелуй — такой пафосный, что даже охранник на контроле смущенно отвел взгляд. Феликс, закутанный в объемный кардиган, светился так, будто его начистили до блеска, а Джисон… Джисон шел с таким видом, будто его отправляют не в Рим, а в ссылку на необитаемый остров, и только Феликс, тихо посмеиваясь, тянул его за рукав, шепча что-то про лимонное ризотто. Минхо выдохнул, провел ладонью по лицу и внезапно почувствовал, как тишина в аэропорту стала какой-то оглушительной — будто кто-то выключил саундтрек к его жизни, и теперь играла только скучная фоновая музыка из сериалов про офисные будни. У него оставалось ровно два часа до собственного рейса в Сеул, и эти два часа тянулись резиново и нелепо. А сейчас… Рим. Заброшка на окраине города, пахнущий ржавчиной, бензином и многолетней безнадежностью. Джисон пришёл в себя от того, что кто-то дергал его за волосы с такой силой, что кожа головы горела огнём. Перед глазами всё плыло: расплывчатые пятна света, бетонный пол, запах сырости и машинного масла. Он попробовал пошевелиться — но руки прикованы наручниками к ржавой трубе, а тело ломило так, будто по нему проехалось стадо кенгуру. Минхо рядом не было. Сердце пропустило удар. — Очнулся, красавчик? — раздался знакомый голос, и перед глазами возникла ухмыляющаяся рожа Тома. Белоснежная улыбка блеснула в тусклом свете лампы, глаза смотрели с тем особым холодком, от которого хотелось провалиться сквозь землю.  Джисон хрипло выдохнул. Горло пересохло так, что язык прилипал к нёбу, желудок сводило голодной судорогой, а мочевой пузырь отчаянно сигналил о перегрузке. Но самым невыносимым была жажда — такая, что в голове стучало только одно слово: «вода». — П-пожалуйста, — прошептал он, чувствуя, как слюна во рту превратилась в наждачную бумагу. — Том… воды.. хотя бы глоток… Том на секунду задумчиво наклонил голову, будто размышлял над сложной философской дилеммой. Затем его лицо расплылось в мерзкой, маслянистой улыбке. Он медленно расстегнул ширинку своих  джинсов. — Воды, говоришь? — он хрипло рассмеялся, и звук этот эхом разлетелся по помещению. — Ну, держи. Бесплатный бар открыт, красавчик. Джисон зажмурился, но это не помогло. Тёплая, пахнущая аммиаком струя ударила ему в лицо, затекла в рот, в нос, противно потеклa по подбородку на шею. Он поперхнулся, закашлялся, но сил отвернуться не было — руку держали наручники, а тело ватное, как старое одеяло. Том довольно хохотнул, заправляя хозяйство обратно в штаны, и похлопал его по мокрой щеке: — Желаешь что-нибудь ещё?. Джисон лежал, чувствуя, как капли смешиваются с пылью на бетоне, и где-то в глубине сознания мелькнула мысль: «Надеюсь, Минхо этого не видит». Но Минхо не было, и от этого становилось ещё противнее. Он попытался сплюнуть горькую жидкость в сторону, но язык во рту напоминал наждачную бумагу, и слюна просто прилипла к зубам. Мочевой пузырь отчаянно пульсировал, напоминая, что физиология не дремлет даже в самые унизительные моменты жизни. «Господи, я сейчас описаюсь прямо здесь, на глазах у этого придурка», — пронеслось в голове. Джисон сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, но запах мочи, смешанный с ароматом ржавых труб и солярки, сбивал все мысли. Он почувствовал, как предательская влага начала расползаться по внутренней стороне бедра, и от отчаяния зажмурился ещё сильнее. «Ну вот, — подумал он обречённо, — теперь я не просто унижен, а ещё и мокрый с двух сторон». Том, заметив его потуги, склонился так низко, что Джисон ощутил запах перегара. — Ссышь, красавчик? — прошептал он почти ласково, и в голосе его звучало такое извращённое удовольствие, что Джисона передёрнуло. Наручники звякнули о трубу, когда он дёрнулся, пытаясь отползти хотя бы на сантиметр. Куда там. Том достал из кармана грязный, промасленный носовой платок и небрежно швырнул ему на лицо. — Вытрись, а то воняешь. Хотя… мне нравится запах твоего страха. И твоей мочи. Смесь такая… пикантная». Джисон сжал зубы, но дыхание сбилось, и носовой платок впитал остатки влаги с его щеки. «Хоть бы Минхо был жив», — пульсировало в висках в такт аритмичного сердцебиения. Том скрылся в темноте ангара, оставив Джисона наедине с влажными штанами, зловонием и унижением. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый вдох обжигал легкие. "Хоть бы это закончилось". — тупо повторял про себя Джисон, глядя в ржавую паутину под потолком. Но через минуту тяжелые шаги вернулись. В руках у Тома поблескивала на свету большая желтая канистра. Джисон замер. Его мозг, перегретый от страха и обезвоживания, выдал единственную логическую цепочку: канистра -> гараж -> запах бензина -> "Он собирается меня сжечь заживо!". Паника ударила в виски с такой силой, что мир сузился до блестящего носика канистры. Адреналин, которого, казалось, не осталось вовсе, выжал из тела последние силы. — Нет! Том, нет, стой! Не надо! — заорал Джисон, дико дергаясь на наручниках. Ржавая труба заскрипела, но держалась. — Я всё сделаю! Что угодно! Пожалуйста, только не это! Том стоял, молча наблюдая за этой истерикой, и довольная ухмылка медленно расползалась по его лицу. Он наслаждался спектаклем. Потом, не говоря ни слова, перевернул канистру. Холодный поток обрушился на Джисона с головы до ног. Он зажмурился, приготовившись к запаху горючего и невыносимому жжению… но его не было. Только чистая, пронзительная, божественная прохлада. Вода. Это была вода! Она лилась ему в лицо, за шиворот, смывая липкую желчь предыдущего унижения. Он открыл рот, ловил капли, глотал жадно, захлебываясь, не веря своему счастью. Это был лучший момент в его жизни. Лучше любого праздника, любого поцелуя, любого выигрыша. Он пил, смеясь и плача одновременно, а вода текла по его лицу, и было непонятно, где её струи, а где слёзы облегчения. Том опустошил канистру до дна и швырнул её в угол с оглушительным грохотом. — Ну что, освежился? — спросил он, наблюдая, как Джисон, отдышавшись, облизывает мокрые губы, пытаясь собрать каждую каплю. — Видел твою рожу, когда думал, что это бензин? Бесценно. Ты орал, как поросёнок на заклании. Это даже лучше, чем просто помыть тебя из шланга. Джисон не ответил. Он лежал, мокрый, дрожащий, но уже не от страха, а от дикого контраста ощущений. Тело ликовало от влаги, а разум медленно выползал из оцепенения. Да, он был мокрый, связанный и вонючий. Но он напился. И это было маленькой, дурацкой, но победой. И где-то в глубине, под грузом отчаяния, шевельнулся крошечный, едва теплящийся уголёк злости. Не страха, а именно злости. Том повернулся, чтобы уйти, и Джисон прошептал ему вслед, едва слышно, но отчетливо: — Спасибо за душ, ублюдок. Том замер на полпути, обернулся. В его глазах мелькнул неподдельный интерес, будто он увидел в сломленной игрушке неожиданно оживший механизм. Он медленно развернулся, и в тусклом свете его глаза блеснули, как две монетки в автомате с газировкой. Он снова расстегнул ширинку, и Джисон почувствовал, как желудок совершил кульбит — от только что выпитой воды к горлу подкатила тошнота. — Ах да, услуга за услугу, красавчик, — протянул Том, поглаживая себя через ткань трусов. — Я тебя помыл, теперь ты меня почистишь.  Он шагнул ближе, и запах перегара смешался с запахом мочи и сырости. Джисон сглотнул, чувствуя, как горло сжалось спазмом. — Где Минхо? — выдавил он, голос сел, но в нём прорезалась стальная нотка. Том хмыкнул, закатывая глаза, как будто Джисон спросил, который час в Антарктиде. — Ах твой муженёк? — Том почесал затылок и ухмыльнулся. — Он сейчас отрабатывает у Сана водичку. Но не переживай, Сан — гурман: он любит, когда жертва сначала просит, потом плачет, а потом… ну, ты понял. Короче, ваш романтический ужин отменяется, сегодня у вас шведский стол. Слова упали на бетонный пол тяжёлыми каплями. Джисон закрыл глаза, и в темноте век вспыхнула картинка: Минхо, его улыбка, его руки, его смех — а теперь, наверное, он стоит на коленях перед Саном, и в голове Джисона щёлкнуло что-то, похожее на спусковой крючок. Злость, которая теплилась уголёком, вдруг раздулась в пожар. Он открыл глаза и посмотрел на Тома так, будто прицеливался. — Ладно, — сказал он неожиданно спокойно. — Давай сюда свой член. Том аж опешил. Он ожидал слёз, мольбы, может быть, плевка — но не этого делового тона. — Другое дело, — произнес Том и его пальцы впились в волосы Джисона с такой силой, что кожа на затылке натянулась до звона в ушах. Он рванул голову Джисона вниз, заставляя его встать на колени, и бетонный пол врезался в кости острым холодком.  Вторая рука Тома уже возилась с ширинкой, и через секунду его член — бледный, набухший и неуместно бодрый для всей этой гнилой обстановки — оказался в нескольких сантиметрах от лица Джисона. Том самодовольно надрачивал его, глядя сверху вниз с выражением человека, который собирается сорвать джекпот. — Умница, — выдохнул он, и в голосе сквозило предвкушение. — Покажи класс, а то я уже заждался. Джисон подчинился. Он приоткрыл губы, и язык его, всё ещё влажный от только что выпитой воды, медленно, почти лениво, скользнул по головке. Том шумно выдохнул и запрокинул голову назад, закрывая глаза от удовольствия. Эта секунда — когда подбородок Тома вздёрнулся к потолку, а веки дрогнули в блаженстве — стала для Джисона единственным окном возможностей. Он не думал, не взвешивал риски и не рассчитывал траекторию. Челюсти просто сомкнулись с такой силой, с какой тигр захлопывает капкан. Зубы впились в член Тома по самую уздечку, и хруст ткани, смешанный с хрустом плоти, прозвучал в ангаре как выстрел. Том заорал. Это был не крик боли — это был вой раненого зверя, в котором смешались ужас, ярость и дикое, нечеловеческое непонимание происходящего. Он дёрнулся назад, но Джисон держал мёртвой хваткой, как бульдог, и челюсти свело судорогой от напряжения. Кровь, горячая и солёная, хлынула в рот, и Джисон почувствовал, как член начинает обмякать между зубов, теряя былую упругость. Том замахнулся свободной рукой и зарядил кулаком Джисону в скулу — раз, второй, третий, пока во рту не зазвенели зубы. Только тогда челюсти разжались, и Том отшатнулся, зажимая окровавленный пах обеими руками. Джисон сплюнул красную слюну на бетон и облизал разбитую губу. Кровь Тома всё ещё стекала по его подбородку, смешиваясь с водой и грязью, но в глазах пылал такой холодный, расчётливый огонь, которого не было даже в самый страшный момент пыток. Том взвыл, но боль, как ни странно, не сломила его — она лишь подлила масла в огонь его бешенства. И Том, казалось, забыл о члене — теперь горели только его глаза. Он сделал шаг вперёд, и его нога, обутая в тяжелый армейский ботинок, врезалась Джисону под ребра. Тот скрутился, выплюнув ещё один кровавый сгусток, но Том не унимался: он бил ногами, как футболист, который пытается забить гол в пустые ворота, только мячом был человек. Джисон перекатился на спину, пытаясь защитить лицо скованными руками, но ботинки находили щели: пятка влетела в челюсть, нос хрустнул, и мир окрасился в алый.  — Ты сдохнешь, сука! — орал Том, и его голос дрожал от смеси агонии и ярости. — Я вырву твой язык и пришью его к твоей же заднице! Он наклонился, схватил Джисона за мокрые волосы и с размаху приложил его головой о бетон. Звук был глухим, как удар молота по сырому мясу, и в глазах потемнело. Буквально в ту секунду, когда Том занёс ногу для очередного пинга в солнечное сплетение Джисона.  Дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбил разгневанный бог металла. На пороге стоял Сан: щеголеватый, в кожаной куртке, с перекошенным от шока лицом. За его спиной маячили два амбала. – Том, ёбаный ты рот! Какого хера?! — заорал Сан, и его голос резанул по ушам, как несмазанная дверь.  Сан рявкнул на амбалов так, что те подлетели, как ошпаренные коты, и вцепились в Тома с двух сторон. Том брыкался, плевался и матерился, но его уже волокли к выходу. — Я сказал, не подпускать его! — Сан ткнул пальцем в удаляющуюся спину Тома, и голос его дрожал от ярости, как струна. — Вы что, оглохли, утырки? Я же дал приказ: никаких самодеятельностей! Дверь хлопнула, отрезая вой Тома, и наступила тишина, густая и липкая, как сироп. Сан выдохнул, провел рукой по лицу и медленно повернулся к Джисону, который лежал на полу, скрючившись, но смотрел на него исподлобья — одним глазом, потому что второй заплыл, но взгляд был острым, как осколок стекла. Сан опустился на корточки рядом, и его кожаная куртка скрипнула, как совесть перед важным разговором. — Ну ты даешь, — хмыкнул он, покачав головой. Джисон сглотнул кровь, сплюнул еще один красный сгусток и прохрипел, едва ворочая разбитым языком: — Где Минхо?Слова вышли сиплыми, почти беззвучными, но в них звенела такая сталь, что Сан даже приподнял бровь. Сан не ответил. Он просто сидел на корточках, рассматривая Джисона, как антиквар — грязную, но потенциально ценную вазу, которую только что вытащили из помойки. На его лице не было ни капли сочувствия, только холодное любопытство коллекционера. Он выдержал паузу ровно настолько, чтобы Джисон успел подумать, что его сейчас добьют и только потом произнес: — Диск где? — Голос звучал устало, как у учителя, который в сотый раз объясняет одно и то же тупому ученику. — И не говори мне «не знаю», — добавил Сан, — Это слово сегодня отменяется. У нас тут, блять, акция: «Скажи правду и получи, может быть, не сдохнешь сегодня». Джисон кашлянул, и из разбитой губы вылетел кровавый пузырь. Он смотрел на Сана из-под заплывшего века, и мозг его работал как сломанный вентилятор: лопасти крутятся, но толку ноль. Диск. Какой, к черту, диск? Он хотел сказать «не знаю», но язык, будто вспомнив приказ Сана, остановился на полпути. Вместо этого он прохрипел: — Минхо… он знает. Отпусти меня к нему — я спрошу. Сан засмеялся — сухо, без тени веселья, как будто кто-то рассказал анекдот про похороны.  — Принцесса, ты реально думаешь, что я куплюсь на это? — он наклонился ближе, затушив сигарету об бетон рядом с головой Джисона. — Твой Минхо сейчас висит на волоске от смерти, и если бы не тот чувак с медицинским образованием, он бы уже кони двинул. Джисон понял, о каком именно «чуваке» говорит Сан. Чанбин. Но вопросов стало только больше. Какого черта он делает в Риме? Как умудрился прибиться к этим утыркам? Чанбин ведь был личным цербером его отца, тенью семьи... А потом пропал. Два года тишины. Ни звонка, ни весточки. И вот теперь он здесь, среди похитителей, словно так и надо. Вопросов было слишком много, а ответов — ноль. И времени, чтобы их получить, пока Минхо истекает кровью, тоже не оставалось.