Объект находится под охраной. 3.0

Сколько времени прошло — час, два, а может, целая вечность? Джисон потерял счёт минутам, скрючившись на холодном бетоне. Верёвки впились в запястья так, что пальцы онемели и превратились в чужие, безжизненные придатки. Сознание то уплывало в чёрную ватную пустоту, то возвращалось болезненными вспышками — каждый раз, когда лёгкие напоминали о себе ноющей болью от того самого пинка. Он уже почти решил, что смерть от переохлаждения и потери крови — не самый плохой вариант, когда чья-то рука грубо вцепилась ему в волосы и рванула вверх. Джисон зашипел, распахивая глаза, и уткнулся взглядом в ненавистное лицо. Сан. Настоящий Сан. Он возвышался над ним, как башня из стали и мускулов, и Джисон с ужасом заметил на его костяшках свежие ссадины — такие оставляет только многократное соприкосновение с чьей-то челюстью. «Очухался, принцесса? — протянул Сан с ленивой усмешкой, дёргая его за волосы так, что Джисон, не удержавшись, вскрикнул. — А то я уж думал, ты решил отдохнуть до вечера. Твой мужинёк, кстати, тоже — дрыхнет без задних ног». Сан рассмеялся — гадко, с хрипотцой, будто наслаждался каждой буквой своей собственной шутки. Он отпустил волосы Джисона и, небрежно вытерев руку о джинсы, достал из кармана помятую пачку сигарет. «Ты бы видел его сейчас, — продолжил он, прикуривая одной рукой и выпуская дым прямо в лицо Джисону. — Лежит такой красивый, весь в синяках, и даже не дёргается. Я ему, знаешь, пару раз по почкам засадил для острастки, а он только мычит, как телёнок. Думаю, после сегодняшнего вечера его задница спокойно троих осилит — растяжка, так сказать, профессиональная». Он хохотнул снова, и Джисон почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота — не от отвращения, а от бессильной ярости, которая разрывала грудную клетку изнутри. «Хотя, — Сан затянулся, задумчиво разглядывая тлеющий кончик сигареты, — я бы на твоём месте не переживал. Может, ему явно понравилась новая роль. Знаешь, есть такие мужики, которые только и мечтают, чтобы их отымели по полной. Твой Минхо,как раз из таких — просто боялся признаться. А мы ему помогли раскрыться, так сказать, благотворительность, мать её». Он подмигнул Джисону, и в этом подмигивании было столько садистского веселья, что Джисон на секунду забыл, как дышать. Он рванулся вперёд, пытаясь хотя бы плюнуть в эту мерзкую рожу, но верёвки на запястьях впились до кости, и он только дёрнулся, как рыба на крючке, беспомощно и жалко. Сан расхохотался в голос — громко, искренне, будто смотрел лучшее стендап-шоу в своей жизни. «Ой, не могу, — выдохнул он, вытирая выступившие слезы. Он выдохнул последнюю струю дыма, раздавил бычок об пол ногой и, наклонившись к Джисону, произнес так ласково, словно предлагал чай с печеньем: «Слушай, принцесса, у нас тут небольшой ребус. Либо ты прямо сейчас вспоминаешь, куда ты заныкал диск, либо мы с парнями продолжим твой культурный вечер. Но уже в формате „ты — главное блюдо“». Он выразительно пошевелил бровями и кивнул в сторону двери, откуда уже доносились тяжелые шаги. «Клянусь, к утру ты будешь знать, каково это — когда тебя разбирают на запчасти без смазки. А Минхо твой, — он хмыкнул, — будет смотреть. Я ему даже стульчик поставлю. Первый ряд, партер. Бесплатно». Джисон дернулся, попытался выплюнуть что-то колкое и героическое, но из горла вырвался только сиплый кашель. Он знал, что ответ «не знаю» — это билет в один конец, но врать про диск смысла не было. «Нет у меня диска, — выдохнул он, и голос прозвучал на удивление твердо. — Я даже не знаю, о чем вы говорите. Но знаю одно: если вы меня не отведете в туалет, я тут всё обмочу. Слова вылетели с такой неожиданной бравадой, что даже Сан на секунду замер, переваривая абсурдность заявления. А затем — бам — тяжёлый ботинок влетел Джисону под ребра, вышибая воздух из лёгких вместе с остатками достоинства. «Может, тебе ещё ужин приготовить? — прорычал Сан, нависая тенью, от которой хотелось слиться с бетоном. — Или домой отвести, постельку постелить, сказочку на ночь рассказать?» Он пнул его ещё раз, но уже слабее — скорее для профилактики, чем из злобы. «Ты, блять, не в отеле, принцесса. Тут тебе не шведский стол и не горничные с мятными подушечками. Тут ты — говно на подошве, и если не закроешь свой рот, я лично проверю, как далеко твоя голова может залететь в стену». Джисон захрипел, пытаясь втянуть воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, но в глазах у него плескалась такая дикая, безумная искра, что даже Сан на миг усомнился — а не переборщил ли он с этим пинком? Но Сан быстро стряхнул сомнения, как надоедливую муху, и щёлкнул пальцами. Из коридора тут же вынырнули двое — коренастые, с квадратными челюстями и взглядами, которые не обещали ничего, кроме боли. Они подхватили Джисона под мышки, и он почувствовал, как верёвки на запястьях ослабли — видимо, решили, что сдохнуть от заражения крови на их совести будет слишком хлопотно. «Отведи его, — бросил Сан одному из амбалов, даже не глядя в их сторону. — И проследи, чтобы не наделал глупостей.  Сан достал новую сигарету и, лениво прикуривая, добавил: «И кофе мне сделай. Чёрный, без сахара. После таких спектаклей всегда хочется чего-то бодрящего». Джисона поволокли по коридору, ноги царапали пол в такт шагам, и в голове у него пульсировала одна-единственная мысль: «Где Минхо? Жив ли он вообще? И что это за диск, ради которого они готовы разобрать на запчасти двух человек?» Туалет оказался такой же дырой, как и всё остальное помещение: кафель в трещинах, раковина с ржавым подтёком, и запах, который можно было резать ножом и подавать как десерт недельной давности. Джисон стоял (ну, висел на руках амбала) перед унитазом, чувствуя, как остатки его человеческого достоинства утекают в эту ржавую дыру вместе с последней надеждой. Он покосился на Шкафа, который с каменным лицом наблюдал за процессом, и тихо процедил: «Слушай, я, конечно, понимаю, что у тебя тут тур "Всё включено" с элементами пыток, но не мог бы ты, блять, растянуть мне ширинку? Шкаф медленно, как разгоняющийся паровоз, повернул голову и уставился на Джисона с такой смесью недоумения и ярости, что даже стены, кажется, покрылись инеем. Секунду он переваривал услышанное, а затем, не меняя выражения лица, заехал Джисону кулаком под дых — четко, сухо, как гвоздь в бетон. Джисон согнулся пополам, ловя ртом воздух, и услышал сверху ледяное: «Может, тебе ещё член подержать? Я тебе и поссать помогу, и поплакать на плече, если скинешь на карту». Амбал хмыкнул, видимо, довольный собственной остротой, и, грубо дернув Джисона за воротник, рванул молнию на его джинсах так, что чуть не оторвал её вместе с тканью. Джисон, пытаясь восстановить дыхание и не смотреть в глаза своему "ангелу-хранителю", кое-как справился с физиологической потребностью, параллельно ведя внутренний диалог с собственными легкими: «Ну давайте, работайте, ёлки-палки, я ещё не всё сказал этому миру». Когда процесс завершился, Шкаф, не церемонясь, застегнул молнию обратно, едва не прищемив Джисону кожу, и выволок его наружу. Джисона тащили обратно по коридору, ноги волочились по бетону, оставляя грязные полосы, когда он вдруг увидел их. Двое амбалов вели Минхо под руки — точнее, тащили, потому что Минхо сам идти не мог. Голова его безвольно свисала на грудь, темные волосы слиплись от пота и крови, рубашка висела клочьями, открывая сине-багровые гематомы на боках. Джисон дернулся так, что едва не вывихнул плечо, пытаясь вырваться из хватки своего конвоира, и из горла его вырвался не крик даже — вой, какой-то звериный, первобытный, полный такой боли, что воздух вокруг, казалось, загустел. «МИНХО!» — заорал он, и голос сорвался на хрип, разрывая связки в клочья. — «МИНХО, БЛЯТЬ, ОТКРОЙ ГЛАЗА! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?!» Он рванулся вперед с такой силой, что амбал, державший его, на секунду потерял равновесие и вынужден был вцепиться мертвой хваткой, чтобы не упустить добычу. Джисон брыкался, пинался, пытался достать ногой хоть кого-нибудь, но его держали крепко, как бультерьеры тряпичную куклу. Минхо даже не шевельнулся. Никакой реакции. Только капли крови с разбитой губы падали на пол, оставляя аккуратные красные точки, словно кто-то ставил печать на бетонном контракте. Сан, который как раз выходил из комнаты с дымящейся кружкой в руке, остановился и с наслаждением хлебнул кофе, наблюдая за этой сценой, как зритель в театре — с бокалом виски и креслом первого ряда. «О, а вот и наша звездная пара воссоединяется, — пропел он, растягивая слова. — Прямо как в дешевой мелодраме, только без хеппи-энда. Минхо, ты там живой вообще? Или уже коньки отбросил?» Он подошел к Минхо и, не церемонясь, взял его за подбородок, запрокидывая голову вверх. Веки Минхо дрогнули — чуть-чуть, едва заметно, но Джисон заметил. В глазах Минхо мелькнула искра, мутная, угасающая, но живая. Сан удовлетворенно хмыкнул и отпустил его подбородок, вытирая пальцы о джинсы. «Живой. Хотя, судя по лицу, уже жалеет об этом». Джисон зарычал — реально зарычал, как цепной пес, которому под нос сунули палку, и дернулся снова, но куда там. Амбал просто заломил ему руку за спину, выворачивая сустав до хруста, и прошептал на ухо ледяным тоном: «Еще одно движение — у тебя будет новая любимая поза. „Крендель“ называется. Очень удобно для анального зонда». Джисон зашипел сквозь зубы, чувствуя, как слезы бессилия жгут глаза, но заставил себя успокоиться. Он понимал: если сейчас сорвется окончательно, его просто вырубят, и тогда он не сможет ничего сделать. А делать нужно было много. Потому что Минхо, его Минхо, висел на руках у двух мразей, истекая кровью, и, судя по тому, как неестественно вывернута его левая рука, ему сломали запястье. Пальцы распухли, на костяшках — кожа содрана до мяса. «Отведите их обратно, — бросил Сан через плечо, уже входя в комнату. — Но теперь в один отсек. Пусть полюбуются друг на друга. Может, это развяжет языки нашим маленьким упрямцам. Если нет — развяжу я, только хирургическим путем». Амбалам не нужно было повторять дважды. Джисона грубо втолкнули обратно в помещение, которое он уже успел возненавидеть всем сердцем, и швырнули на пол рядом с Минхо, которого просто бросили рядом, как мешок с мусором. Голова Минхо глухо стукнулась о бетон, и Джисон, позабыв о собственных связанных руках, рванулся к нему, пытаясь подсунуть ладонь под затылок, чтобы смягчить удар. Верёвки впились в запястья, но ему было плевать. «Минхо, — прошептал он, прижимаясь щекой к его горячему лбу. — Слышишь меня? Я здесь. Я рядом. Только не смей уходить, слышишь?» Он смотрел на закрытые глаза, на разбитое лицо, на то, как неестественно вздымается грудь — прерывисто, со свистом, будто каждое дыхание дается через силу, — и внутри него закипало что-то черное, тяжелое, готовое выплеснуться на любого, кто окажется рядом. Джисон не знал, где диск и где его искать, но он знал одно: если Минхо умрет, эти стены будут политы кровью. И ему плевать, какой ценой.

***

Время тянулось, как жвачка на раскалённом асфальте — липко, медленно и с привкусом бензина и страха. Джисон уже сбился со счёта, сколько раз он мысленно перерезал глотку каждому из этих ублюдков, пока сидел, прикованный к трубе, и смотрел, как Минхо пытается дышать. Тишину разорвал скрип двери — такой противный, будто кто-то решил сыграть симфонию на старых нервах. Сан вплыл в комнату с новой кружкой кофе, а за ним, как тень из самого страшного сна, материализовался Том. Он подошёл к Минхо, который висел в полусознании, и с такой небрежной грацией, будто давил окурок, наступил ему на живот. Минхо выгнулся дугой, из горла вырвался сиплый, булькающий звук, а Том, схватив его за волосы, приподнял голову, как трофейную голову оленя, и повернулся к Джисону с улыбкой, от которой у нормальных людей заворачиваются подкорки. «Ну что, — протянул Том, смакуя каждое слово, как дорогое виски, — нравится тебе, как твой мужинёк выглядит? Это я постарался, между прочим. Художественная обработка, высший сорт». Он плотоядно облизнулся и, не дожидаясь ответа, впился в губы Минхо — мощно, жадно, со слюнями и чавканьем, как будто высасывал последние соки из перезрелого апельсина. Минхо даже не дёрнулся — он был в глубоком отключке, тело безвольной куклой висело в руках Тома, а голова моталась из стороны в сторону от каждого грубого движения. Джисон заорал — не словами, а каким-то животным воем, который вырвался из самой глубины лёгких, где хранилось всё его отчаяние и ярость. Он рванулся вперёд, забыв, что привязан к трубе, и верёвки впились в запястья так, что брызнула кровь, но ему было плевать — он хотел добраться до этой твари, вырвать ему язык и засунуть в то самое место, куда обычно не светят солнце и надежда. Сан, наблюдавший за этим представлением с видом критика на Каннском фестивале, одобрительно хмыкнул и сделал глоток кофе. «Том, Том, Том, — пропел он, качая головой, как учитель, который гордится успехами отстающего ученика, — ты, блядь, артист от бога. Я бы сказал, что тебе место в театре, но там же камеры, а у нас тут камерный жанр, так сказать. Продолжай, не стесняйся, ты вдохновляешь массы». Том оторвался от губ Минхо с противным влажным звуком, вытер рот тыльной стороной ладони и снова повернулся к Джисону. В глазах у него плясали бесенята, а на губах блестела смесь слюны и крови — видимо, губа Минхо всё-таки не выдержала такого грубого обращения. «Ревнуешь? — осклабился Том, обнажая ряд белоснежных зубов. — Не боись, я не жадный. Когда мы с ним закончим, он тебе ещё и автограф на члене оставит.  Том уже занес ногу, явно намереваясь впечатать ее в лицо Минхо с такой силой, что черепная коробка пошла бы трещинами, как старый кувшин. Но тут Сан, допивший кофе, вдруг щелкнул пальцами — резко, как выстрел из стартового пистолета, и в комнате повисла такая тишина, что слышно было, как капает кровь с разбитой губы Минхо на бетон. «Том, Том, эй, тормози, — голос Сана звучал почти лениво, но в нем прорезалась металлическая нотка, которая не оставляла пространства для споров. — У нас нет цели убивать их. Ты, блядь, что, забыл джентельменское соглашение? Они нам нужны живыми, хотя бы до завтра, чтобы внятно говорить». Том замер на полусогнутой ноге, выглядя как капризный ребенок, у которого отобрали любимую игрушку прямо перед тем, как он собирался открутить ей голову. Он развернулся к Сану с таким выражением лица, будто ему предложили съесть тарелку борща через нос, и процедил сквозь зубы: «Ты серьезно? Я только разогрелся, Сан! У меня креатив в самом разгаре!» Но Сан уже не слушал его — он просто свистнул, пронзительно и громко, так что уши заложило даже у Джисона, который висел на трубе с кровоточащими запястьями. Дверь распахнулась, и в комнату ввалились два амбала, которым, судя по рожам, платили не за интеллект, а за умение ломать кости и не задавать лишних вопросов. «Заберите этого артиста, пока он мне тут всю сцену не испортил, — бросил Сан, кивнув на Тома, который уже открывал рот, чтобы возразить. — И проследите, чтобы он остыл. Может, в морозилку его на полчаса, а?» Амбалы переглянулись, но спорить не стали — они были достаточно опытны, чтобы понимать: когда Сан говорит спокойно, это самый опасный тон. Они подхватили Тома под локти, и тот, брыкаясь и матерясь, как рассерженный попугай с лексиконом портового грузчика, позволил себя вывести. На пороге он обернулся и кинул через плечо с кривой ухмылкой: «Ничего, я еще вернусь. У меня к этому пацану есть неоконченный разговор. И не только разговор». Дверь захлопнулась, и тишина снова накрыла комнату тяжелым одеялом, только теперь в ней чувствовалось что-то похожее на облегчение — такое же гнилое и неловкое, как запах из общественного туалета, но все же. Сан, оставшись наедине с Джисоном и полуживым Минхо, вздохнул с таким видом, будто только что разогнал драку в детском саду, и потер переносицу. «Вот же придурок, — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы Джисон услышал. — Каждому таланту нужен свой продюсер, а этому — смирительная рубашка и запас транквилизаторов на год вперед». Он подошел к трубе, к которой был прикован Джисон, присел на корточки и посмотрел ему прямо в глаза — не насмешливо, а с какой-то странной, почти человеческой усталостью. «Слушай сюда, поэт. Мне плевать на твои драмы, но мне нужен диск. Живым ты мне нужнее, чем мертвым, поэтому я сейчас сделаю то, что ты не заслуживаешь, — я позову врача. Запомни это как жест доброй воли, а не как внезапное сердечное приручение». Джисон дернулся, хотел сказать что-то едкое про «добрую волю» и про то, куда Сан может засунуть свой жест, но в горле пересохло, и из него вырвался только сиплый хрип. Сан уже не смотрел на него — он подошел к двери, высунул голову в коридор и, сменив тон на командный, бросил амбалам: «Зайдите сюда. Сначала отвяжите этого от трубы и перевяжите ему руки, а потом позовите кого-нибудь с медицинским образованием, без садистских наклонностей. И да, чтобы этого кретина, Тома, больше ко мне не пускали, пока я не скажу. Иначе я лично прикую его к унитазу в сортире и буду смывать, пока он не научится вести себя как член команды, а не как маньяк из хоррора». Амбалы закивали с такой скоростью, будто у них в шеях стояли моторчики от вибраторов, и бросились выполнять. Дверь открылась. На фоне дверного проема вошедший не казался огромным, в отличие от охранников-амбалов, оставшихся за спиной. Но обманчивая худощавость скрывала стальные мышцы. Белый халат был явно мал, а лицо пряталось за медицинской маской.  Парень двигался быстро и четко. Нашатырь под нос Минхо, пара жестких пощечин для тонуса, обработка ран. Всё это время Джисон лежал, пытаясь сфокусировать плывущее зрение. Когда врач склонился над ним, их взгляды встретились через маску. Джисон похолодел. Это было невозможно. Эти резкие скулы и тяжелый взгляд нельзя было спутать ни с чем. Перед ним стоял — Чанбин.