eyes wide open. fallin’

Юнхо всегда любил ощущение полета. Его сердце сладко замирало в груди от шипучего страха и бурлящего восторга. Перед ним открывалась бездна, готовая его поглотить, — но только если Юнхо сам того пожелает. И он знал наверняка, что не упадет, пока не захочет упасть. Однако летать Юнхо уже давно не может. Хорошо, что боги больше не нуждаются в своем быстроногом вестнике — даже самые закостенелые консерваторы смирились с человеческой изобретательностью и вовсю пользуются ее плодами. Зачем связываться с плутоватым насмешником, если можно позвонить или отправить сообщение, — и не выслушивать бесконечные подколки и непрошеные советы, которые Юнхо когда-то раздавал легко и, возможно, чересчур настойчиво. О, ему нравилось поучать богов и лезть в их дела. Славные были времена. Но они канули в Лету. Пожалуй, Юнхо — из тех, кто сохранил в себе меньше всего божественного. Он почти не помнит, каким был, когда его звали Гермесом. Юнхо знает, что слыл шумным, энергичным и непоседливым — а еще теплым и легким, как сам Зефир. Юнхо остался бойким и порывистым, но теплоту и легкость растерял. Теперь его тянет к земле тяжесть холодного камня, в который постепенно превращается его тело.

***

Лифт возносит Юнхо поближе к облакам — на самую вершину небоскреба, на последних этажах которого расположился «Олимп». Смертным сюда вход заказан — массивные двери распахиваются только перед мифическими существами, богами и их потомками. Юнхо заходит в клуб — Чонхо пропускает его без вопросов. Раньше они не ладили. Но Юнхо дальновидно отсыпал уйму комплиментов призрачному павлиньему хвосту, развернутому веером у Чонхо за спиной, — и страж «Олимпа» проникся к Юнхо симпатией. В этот раз Юнхо даже кажется, что один из множества глаз на хвосте Чонхо ему подмигивает. Музыка, разговоры и смех врезаются в Юнхо, как штормовой ветер. Каждая ночь в «Олимпе» проходит словно последняя ночь перед гибелью мира. Здесь веселятся до колик в животе, танцуют до упаду, пьют до беспамятства. Юнхо пробирается к барной стойке и легко взмахивает рукой, здороваясь с Хонджуном — и одновременно подавая ему знак, чтобы налил выпить. Бармен ловко замешивает коктейль, не жалея нектара, способного задурманить голову даже богам. Действия Хонджуна доведены до автоматизма, чему Юнхо очень рад — иначе он получил бы свой напиток нескоро. Все внимание его друга сосредоточено на сцене, где выступает главная звезда «Олимпа». В нежно-розовом сиянии софитов извивается Сонхва, окруженный вихрем из невесомых лепестков и трескучих искр. Хонджун не может отвести от танцовщика глаз. С годами его одержимость только крепнет, — в отличие от решимости пригласить Сонхва на что-то, хотя бы отдаленно напоминающее свидание. Хонджуну сложно отважиться на такую дерзость, ведь каждый знает, что дриады сатиров не выносят. Юнхо искренне сочувствует приятелю. Хонджун на одно крошечное мгновение бросает взгляд на Юнхо, потом снова сосредотачивается на Сонхва. — На тебе лица нет, — говорит он, и Юнхо гадает, как можно было разглядеть его бледность в разбавленной неоном полутьме клуба. Коктейль готов, Юнхо поспешно опрокидывает его в себя, игнорируя трубочку и не смакуя напиток ни секунды. Если бы Хонджуну сейчас было дело до чего-то, кроме выступления Сонхва, он бы непременно обиделся. — Хочу сегодня поговорить с ним, — Юнхо одергивает рукав легкой блузы, под которой прячется его окаменевшая кожа. — Везунчик, — ворчит Хонджун, продолжая сверлить глазами сцену и задумчиво почесывая барной ложкой один из своих маленьких закрученных рогов. — А если он не согласится? — Ты что, серьезно допускаешь, что Минги тебе откажет? — Он слишком за меня переживает, — вздыхает Юнхо. Он залпом выпивает второй коктейль, который ему даже заказывать не пришлось — Хонджун без слов понимает, что Юнхо пригодится побольше смелости и пьяного упрямства. — На твое счастье... Минги, конечно, лапочка, а все-таки чудовище, — Сонхва покидает сцену, и Хонджун наконец-то поворачивается к Юнхо. — А чудовища не могут устоять, когда смельчаки сами идут к ним в руки. — Надеюсь, ты прав. — Конечно же, я прав. Вам повезло, что природа Минги сильней его совести, а твои желания сильнее твоего благоразумия, — Хонджун дергает плечом, в его глазах мелькает зависть. — Вы, конечно, не предназначены друг другу, как некоторые, но... — Это ты о ком? — У нас тут обретается новичок, которого выпускают только в невинную подтанцовку. Никакого привата, хотя он просится, — взгляд Хонджуна становится лукавым. — А у меня в подсобке давно сдохший фикус, вообрази, зацвел. Юнхо вопросительно цокает языком, проглотив третий коктейль. — Этот пацан — не нимфа, ничего такого. А тем временем ходят слухи... — Хонджун делает драматическую паузу. — Что нас скоро посетит Его Подземнейшество. — Гонишь. — Не-а. Вот и прикинь, зачем Уену вылезать из Царства Мертвых, если не ради потерянного суженого, ага? Юнхо удивленно качает головой, потом косится на часы. Пора отправляться в вип-комнату, где его ждет Минги. — Давай, дружище. Бросайся с головой в омут, — Хонджун перегибается через барную стойку и хлопает Юнхо по плечу. — Рано или поздно это должно было случиться.

***

Юнхо предпочитает просторные вип-комнаты с панорамными окнами — он хочет видеть небо. Однако прежде чем толкнуть дверь, Юнхо закрывает глаза — и только потом проскальзывает внутрь. Это — их правило. Мера предосторожности. А еще — каприз Минги. Ведь так он может наглядеться на Юнхо, не продираясь сквозь темные стекла своих солнцезащитных очков и полумрак, царящий в помещении. Юнхо уверен, что Минги стоял и любовался ночным городом, а теперь развернулся к нему. Он слышит легкий шорох и торопливые приближающиеся шаги. Минги замирает где-то на расстоянии вытянутой руки, но Юнхо не спешит касаться его. Стоит с закрытыми глазами и растягивает момент, которого ждал всю неделю. — Привет, — в голосе Минги сквозит нежность, и Юнхо улыбается, кланяясь с шутливой обстоятельностью. — Здравствуй. — Я скучал, — Минги касается щеки Юнхо своими прохладными пальцами. — Почему ты не пришел в пятницу? — Не смог вырваться, дел навалилась уйма. — Я за вечер успел накрутить себя. Думал, мало ли… ты все-таки в «Олимпе», но выбрал кого-то другого. — Что за глупости, с чего бы? — Причин предостаточно, — Минги медленно начинает расстегивать на Юнхо блузу. — Я бы понял, если бы ты захотел провести время не с чудовищем, а с… прекрасным созданием. Вроде наяды. Мне… мне рассказали, что Есан флиртовал с тобой у бара в прошлый раз. Минги легонько кусает Юнхо за шею. Зубы у него очень острые, и при желании он мог бы перегрызть Юнхо горло. Но Минги осторожен до трепетности — на коже никогда не остается отметин. Хотя Юнхо был бы не прочь покидать «Олимп» со следами укусов Минги — в качестве приятного сувенира. Он носил бы их без стеснения. — Ревнуешь? — хмыкает Юнхо, выскальзывая из рукавов блузы и позволяя ей упасть на пол. — Я не имею на это права, — серьезно отвечает Минги, и Юнхо переполняет желание заглянуть ему в глаза, утешая и уверяя в обратном. — А вот ты имеешь право… хотеть комфорта. Полноценной и безопасной близости. Ты всегда можешь разделить ночь с тем, чей взгляд не превратит тебя в камень. — Могу, но не хочу, ты же знаешь, — ощетинивается Юнхо, нарушая правило и открывая глаза. Но Минги слишком хорошо его знает — и успевает зажмуриться. Даже в теплом свете ламп его кожа отливает холодной синевой. Однако на щеках проступает румянец — способность краснеть он унаследовал от своего смертного отца. Минги — один из сыновей Медузы Горгоны. Одновременно похожий на мать и разительно от нее отличающийся. В лучшую сторону, разумеется. Волосы у него, может, и чудноватого пепельного цвета, зато человеческие. Ядовитые змеи вместо шевелюры достались его сестрам. Минги бледный, почти блеклый, но чешуей не покрыт. Хотя Юнхо и чешуя не смутила бы. В целом, Минги скорее ближе к людям, чем к чудовищам. Однако он — хладнокровное. И его глаза такие же смертоносные, как у матери. Если бы Юнхо не был божеством, он превратился бы в каменное изваяние, лишь единожды повстречавшись с Минги взглядом. Но, к счастью, Юнхо бог — и каменеет понемногу. По чуть-чуть каждый раз, когда просит, умоляет, требует от Минги посмотреть на него. Когда Юнхо впервые увидел этого странного полукровку на сцене «Олимпа», ему сразу же захотелось выяснить, что спрятано под повязкой, черным росчерком пересекающей лицо танцовщика. Потому что Минги был особенным, потому что он двигался так, словно знал, что такое полет. Многие из тех, кто выступал в «Олимпе», продавали гостям свое тело. Минги в их число не входил, однако станцевать исключительно для Юнхо согласился. В тот вечер Минги был отстраненным и язвительным — он боялся, что желания Юнхо не ограничиваются приватным номером. Желания Юнхо действительно танцем не ограничивались — он приказал Минги снять повязку. Юнхо и сам не мог объяснить, зачем ему это. А Минги так удивился, что даже не подумал спорить. Юнхо увидел в глазах Минги бездну, сравнимую с той, что манила его, когда он парил в облаках. А Минги увидел на лице Юнхо восхищение. И это каким-то образом связало их крепче, чем нити судьбы, сплетенные мойрами. Юнхо приходил в «Олимп» каждую неделю. А Минги ждал его появления, отказывая гостям, которые соревновались за его внимание. Юнхо часто — чаще, чем следовало бы, — просил, умолял, требовал посмотреть на него. А Минги легко — легче, чем следовало бы, — соглашался на это. Со временем откровенных танцев и взглядов, роняемых по крупице, им перестало хватать. Юнхо хотел большего. Минги хотел большего. Выйдя за черту, они стали гораздо счастливее — и несчастнее в равной степени. Теперь Юнхо не может выносить, что к Минги липнут сальные взгляды посетителей клуба. А Минги не может выносить, что его собственный взгляд потихоньку убивает Юнхо. Они зависли между общим счастьем и несчастьем, которое у каждого из них свое. И Юнхо мечтает сдвинуться с места. Потому что он не привык висеть в воздухе — он привык его рассекать. — Я могу забрать тебя отсюда, — выдыхает Юнхо, когда Минги снова вынуждает его закрыть глаза, встает на колени и принимается расстегивать на нем брюки. — Зачем? Просто приходи почаще, — мурлычет Минги, грея щеку о горячий живот Юнхо и скользя языком вокруг его пупка. — Я не хочу, чтобы ты работал здесь. И знаю, что и ты не хочешь тут находиться, — Юнхо осторожно пропускает сквозь пальцы шелковистые волосы Минги, поглаживая его по голове. Минги вздыхает, выводя узоры на бедрах Юнхо. Задерживает ладони там, где кожа превратилась в камень. Юнхо автоматически подбирается. А Минги упирается подбородком в низ его живота и надолго замолкает. Юнхо чувствует на своем лице испытующий взгляд. — Я опасен для тебя. Опасен для окружающих. Я доставляю кучу проблем. — Ну, в клубе ты обжился. — Я же говорил, что стараюсь лишний раз не выходить из своей комнаты, — Минги тянет белье Юнхо вниз, напряженный член обдает горячим выдохом. — У меня огромный дом, тебе не придется сидеть в тесной каморке, — сердце Юнхо колотится все быстрее — от волнения и от того, что полные мягкие губы касаются его возбужденной плоти. Минги не отвечает, аккуратно вбирая член Юнхо в рот и неторопливо скользя по нему языком. Мысли путаются, бедра начинают подрагивать, но Юнхо не собирается отступать. — Минги, пожалуйста. Я хочу проводить с тобой время вне стен «Олимпа». И не только вот так. Минги выпускает его член изо рта — с нарочито влажным причмокиванием. Спрашивает низким, хрипловатым голосом: — Это намек, что секс со мной тебе все-таки надоел? — Это намек, что мне мало быть просто твоим любовником. — Не проси о том, о чем потом пожалеешь, — Минги мимолетно целует его тазовую косточку, а затем отстраняется. — Хватит разговоров, я еще даже не успел станцевать для тебя. Пока Минги стоит спиной к нему, повязывая на глаза плотную черную ленту, Юнхо устраивается на кровати. Тонет в подушках и скользком шелке. Ерзает, пытаясь хоть немного отвлечься от тянущего чувства возбуждения. Юнхо проезжается взглядом по мощным плечам Минги, чисто номинально скрытым тонкой тканью рубашки, — и ему становится только хуже. Минги поворачивается, игриво и расслабленно улыбаясь. Клыки у него во рту поблескивают, и Юнхо хочется провести по ним языком. Несмотря на повязку, Минги ничуть не теряется. Выверенным движением включает какую-то тихую, абсолютно неважную для Юнхо музыку. Наслаждаться тем, как плавно покачивается тело Минги, можно было бы и в полной тишине. Минги пробегается пальцами по своей груди, оглаживает пресс через рубашку. Громко выдыхает, проходясь ладонью по ширинке. Он склоняет голову набок, как бы спрашивая у Юнхо: нравится? Ответа не ждет — он и так им обоим известен. Внушительная мускулатура не мешает Минги быть изящным и грациозным. Он поднимает руки над головой, чтобы со змеиной гибкостью выгнуться — и оголить полоску кожи над поясом брюк. Минги запускает ладонь под рубашку, лаская себя и позволяя Юнхо увидеть, как от нарастающего желания поджимается его и без того плоский живот. Минги уже давно не пытается удивить Юнхо сложными и экстравагантными танцами, а просто красуется, наслаждаясь тем, насколько в этот момент он для Юнхо притягателен. Они обожают эту прелюдию. Минги похож на кобру во власти гипнотизера. Движения обманчиво спокойные, но все его тело — сжатая пружина. Он стягивает рубашку через голову — специально, чтобы волосы растрепались. Под бледной кожей Минги перекатываются мышцы, он картинно напрягает их. Это немного чересчур, но когда Минги возбужден, с умеренностью у него в целом большие проблемы. В такие моменты Минги — затаившийся, почти статичный хаос. Он замирает, запрокидывая голову и устремляя к потолку закрытые повязкой глаза. Волосы взъерошены, искусанные губы алеют, кадык ездит вверх-вниз, грудь вздымается, проколотые соски вспыхивают металлическим блеском. Минги задевает пальцем пирсинг и низко ахает, прогибаясь в пояснице. С голодной настойчивостью растирает грудь и шею, словно пытаясь немного утихомирить себя. Однако бедрами поводит все резче и просительней. Его вставший член натягивает ткань брюк, нуждаясь в прикосновениях. И Юнхо рад, что уже обнажен и может хоть немного помогать себе рукой, снимая напряжение. Он двигает ладонью в одном темпе с танцем Минги. А тот встает на колени, наконец запуская руку в штаны, — длинно стонет и волнообразно извивается всем телом. Хватает ртом воздух и откидывается назад, широко разводя ноги. Брюки натягиваются у него на бедрах, мелко вздрагивающих от каждого рывка его запястья. Юнхо начинает мастурбировать быстрее, пока Минги легко поднимается и снимает с себя брюки, чтобы снова опуститься на колени — уже спиной к Юнхо. Продолжая покачиваться, Минги приникает щекой к полу, раздвигая ноги и выставляя вверх ягодицы, чтобы Юнхо мог увидеть — он подготовил себя к их встрече. Минги сжимает член в кулаке, жестко толкается себе в руку, постанывая и призывно виляя бедрами. Скулит с придыханием, растягивает себя пальцами, изгибает спину, чтобы потереться грудью об пол. Он устроился так, чтобы Юнхо было видно его лицо, — волосы Минги липнут к вискам, рот приоткрыт, а губы блестят от слюны. Минги убирает руку от истекающего смазкой члена и приглашающе оглаживает свое тело: стискивает ягодицы, играет с сосками, касается пальцами рвано вздымающейся грудной клетки. Он привычно намекает, что больше ублажать себя не хочет — он хочет кончить, пока Юнхо будет внутри него. — Иди сюда, — выдыхает тот, садясь на кровати. Минги тут же вскакивает и заползает на постель. Обвивает шею Юнхо руками, обнимает ногами бедра и потирается о его возбуждение своим. Он требовательно целует Юнхо, мыча от удовольствия, — тело Юнхо горячее, и Минги обожает впитывать его тепло. Пока они сталкиваются языками, Минги беспорядочно прикасается к Юнхо везде, повинно гладит пятна камня на его коже, умоляюще елозит ягодицами по члену. Юнхо входит в него одним толчком, и Минги радостно вскрикивает, вытягиваясь струной в его руках. Они стонут в унисон, почти яростно вжимаясь друг в друга. Живот Юнхо влажный от смазки Минги, который уже близок к разрядке и отчаянно подается бедрами навстречу его бедрам. Юнхо касается капелек холодного металла в потемневших сосках — и упивается тонким ответным всхлипом. Он запускает пальцы в волосы у Минги на затылке, рядом с повязкой, и шепчет: — Я хочу видеть твои глаза, когда ты будешь кончать. Все тело Минги напрягается — то ли от нежелания снимать повязку, то ли от подступающего оргазма. Юнхо вбивается в него все быстрее и горячечно твердит: — Пожалуйста, Минги. Пожалуйста. Мне это нужно. Прошу тебя. Давай. — Вот поэтому… я и не хочу соглашаться на твое предложение, — шипит Минги, цепляясь за его плечи. — Лжец. Именно поэтому ты хочешь согласиться, — Юнхо крадет у Минги короткий поцелуй. — Ну же. Я сниму ее? Минги ругается сквозь зубы и коротко кивает, позволяя Юнхо развязать узел на ленте и отбросить ее в сторону. А потом Минги свистяще выдыхает — и впивается в Юнхо почти по-животному диким взглядом. Его глаза ослепительно желтые, совсем как солнце. В них сверкают синеватые крапинки, похожие на небо перед дождем. В их глубине вспыхивают искры, белые, словно облака. Вертикальный зрачок — черный и алчный, как темнота назревающей бури. Минги задыхается, потому что любит момент, когда они смотрят друг на друга, так же сильно, как его любит Юнхо. Левую руку жжет и покалывает, но это — глупая мелочь. Юнхо подается бедрами вверх, во влажную тесноту, и изливается в Минги, не отводя взгляда от его лица. Минги ахает, его великолепные глаза закатываются, а потом снова встречаются с глазами Юнхо. ...И они делят каждую секунду на пике — на такой высоте, до которой в одиночку Юнхо не долетел бы никогда.

***

— Так что скажешь? — спрашивает Юнхо, лежа на животе и разглядывая начавший каменеть мизинец на левой руке. Влажный шелк простыни неприятно липнет к телу, но покидать постель Юнхо не планирует. Минги, устроившись на боку, жмется к нему всем телом, теплый и разомлевший, — о большем Юнхо и мечтать не может, на меньшее он не согласен. — Ты разрешишь мне забрать тебя отсюда? — Юнхо смотрит Минги в лицо, снова пересеченное темной линией повязки. Юнхо использует в качестве аргументов поцелуи, немного поддразнивая Минги. Чуть отстраняется — вынуждая того тянуться за прикосновениями и ловить губы Юнхо своими губами. А затем, наоборот, идет в атаку, целуя жадно и напористо, цепляясь языком за колючие клыки. — Ты разрешишь? — повторяет Юнхо, поглаживая раскрасневшуюся щеку Минги. Тот молчит, щекоча его ладонь короткими выдохами. За окнами плывут облака — сизоватые в свете луны. Они идеально гармонируют с дымчатыми волосами Минги. Юнхо забывает, что больше не может летать. Ему хочется зачерпнуть облака ладонями, чтобы принести их сюда и доказать: Минги с ними в родстве, он тоже принадлежит небу и ветру, он тоже был создан, чтобы парить в вышине. Минги скользит пальцами по спине Юнхо — и останавливается всякий раз, когда натыкается на островок гладкого твердого холода. — Это дурная идея, — выдыхает он, обнимая Юнхо за талию. Юнхо сердито кривится. Минги вынуждает его повернуться набок, льнет грудью к спине и упирается подбородком ему в макушку. На одно мгновение ослабляет объятие, с тихим шуршанием снимает с глаз повязку, а потом снова крепко обхватывает Юнхо за пояс. Они лежат лицом к стене, Юнхо не видит неба — только ползущие по обоям тени. Его потряхивает, он цедит сквозь зубы: — Это хорошая идея. Если ты хочешь пойти со мной, то хорошая. Ты хочешь? — Рано или поздно я тебя погублю, — бормочет Минги. — Ты не ответил на мой вопрос. Ответь честно. — Конечно же, я хочу, — Минги утыкается носом ему в шею. — Но ты будешь умолять посмотреть на тебя. А я не смогу сказать «нет». Он замолкает, его дыхание текуче скользит по коже Юнхо. — Мы как-нибудь выкрутимся… — начинает тот, накрывая ладонь Минги своей и переплетая их пальцы. — Я думал выколоть себе глаза, чтобы не вынуждать тебя бороться с искушением. — Ты что, рехнулся? — Юнхо вздрагивает и резко изворачивается в объятиях Минги, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Минги быстро зажмуривается и хмурит брови: — Не сердись. Конечно же, я струсил. Слишком люблю смотреть на тебя. Я тоже, знаешь ли, не мастак бороться с искушением. — Послушай, — Юнхо аккуратно разглаживает пальцем морщинки, прорезавшиеся на коже Минги от того, как сильно он зажмурился. — Когда я летал и… размышлял о том, что однажды решусь упасть… я всегда знал, что буду это падение контролировать. От его прикосновений Минги расслабляется, хоть и оставляет глаза закрытыми. А Юнхо прижимается лбом к его лбу и заговорщически шепчет: — Раз уж мы оба не можем удержаться от искушения, давай… просто сдадимся и упадем. И все. Попробуем по возможности контролировать падение. И если мы окажемся достаточно рассудительными, оно мало чем будет отличаться от полета. По-моему, звучит идеально. Согласен? Ресницы Минги вздрагивают. Он замирает, затаив дыхание и задумчиво кусая губы. А потом обмякает и ластится к жару, который исходит от Юнхо. Наконец улыбается — немного виновато, но с явным облегчением. Кивает. И тогда сердце Юнхо сладко замирает в груди — от шипучего страха и бурлящего восторга. Перед ним открывается бездна, готовая его поглотить, — и Юнхо бросается вниз. С превеликим удовольствием.