Выстрел

— Вы сошли с ума… Аверин выдохнул сквозь зубы. И в который раз он слышит эту фразу за последний месяц? Ещё никогда ему не было так трудно совладать с самим собой. Его хвалёное терпение — то самое, о котором в Управлении слагали легенды, — дало трещину. И трещина эта расширялась всякий раз, стоило только Евгении Алексеевне появиться в поле его зрения. — Евгения Алексеевна, приказ главы Управления не обсуждается. Вам это должно быть известно. — Он поднял руку, заметив, что она уже набрала в грудь воздуха, чтобы возразить. — И я не устану повторять: на эту должность я взял вас исключительно из дружбы с вашим отцом. — Так я появилась здесь благодаря… родственным связям? А не вашему великодушию? — Меньшова усмехнулась и смахнула прядь длинных каштановых волос с лица, не сводя с Аверина больших серых глаз. — А я-то думала, Гермес Аркадьевич, что наши с вами… разногласия закончились ещё в Академии. Но, как я погляжу, они и здесь процветают. Она подалась вперёд и упёрлась ладонями в его широкий стол, нависнув над ним — над ним, над главой Управления! — сверху вниз. — Знайте же, господин глава Петербургского Управления, — Евгения намеренно выделила эти слова, точно смакуя насмешку, — я не уйду с должности младшего следователя. Я несколько лет шла к ней после выпуска из Академии. Несмотря ни на какие пресловутые «кресты» в моём личном деле. Я. Останусь. На должности. — А если я прямо сейчас подпишу приказ о вашем увольнении? — бросил Аверин почти что прошипев эту фразу, чувствуя на кончике языка вкус яда. Он откинулся в кресле, закинув ногу на ногу. Да что она себе позволяет? Он что ей, мальчишка, чтобы выслушивать её истерики? — Владимир! Главный див возник в дверях мгновенно — будто всё это время стоял за ними и ждал, когда точка кипения достигнет нужной отметки. Евгения, не оборачиваясь и продолжая сверлить Аверина взглядом, процедила: — Скажи, пожалуйста, Владимир: имеет ли глава Управления право уволить сотрудника без видимых на то причин? — Согласно пункту пятнадцатому правил Петербургского Управления, — спокойным, будничным тоном, в котором, однако, угадывалась едва заметная нотка обречённости, пояснил Владимир, — глава Управления не имеет права увольнять сотрудников без обоснованных причин. Он бросил на Аверина короткий, странный взгляд — не то предостерегающий, не то сочувствующий. Не хочет, что ли, чтобы новоиспечённый глава опозорился? — мелькнула у колдуна мысль, но он отмахнулся от неё. — Ну вот что, — Аверин поднялся, не без тайного удовольствия отмечая, как Евгения едва заметно вздрогнула: всё-таки он был выше неё на голову, если не на две, и сейчас, когда они стояли так близко, это ощущалось особенно остро. — Владимир, благодарю. Возвращайся к своим обязанностям. Див склонил голову и вышел. Дверь закрылась с тихим, деликатным щелчком. В кабинете повисла тишина. Такая плотная, такая осязаемая, что, казалось, её можно рассечь рукой — нащупать пульсирующий между ними нерв. Аверин опёрся ладонью о столешницу, не отпуская взгляда Евгении. Она смотрела в ответ — не мигая, не отступая. В висках стучала кровь. Кончики пальцев едва заметно подрагивали. Поединок. — Напомните, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал ниже, спокойнее, но в этом спокойствии было что-то опасное, — с чего мы вообще начали эту… дискуссию? — Вы хотели понизить меня в должности, — отчеканила она. — Ссылаясь на то, что чародейки не могут занимать должность, соответствующую колдунам. Аверин вздохнул и побарабанил пальцами по столу. — Вы не отстранены от должности, Евгения Алексеевна. Можете продолжать работу младшего следователя. — Он заметил, как она выдохнула — едва заметно, но он уловил это движение. Облегчение. — Однако! — Его палец взлетел вверх. — Вы не имеете права привлекать дивов Управления к своим вызовам. Это приказ. Кузя подготовит бумагу. Евгения глубоко вздохнула, прикрыв глаза, и стала в этот миг поразительно похожа на отца. Аверин часто замечал это сходство, но никогда не разглядывал его так пристально, как сейчас, когда она стояла перед ним на расстоянии вытянутой руки. — Как угодно, — произнесла она наконец. Развернулась — спокойно, с той особой, непоколебимой гордостью, которая всегда выводила его из себя, — и вышла из кабинета. Даже дверью не хлопнула. Вот удача, — только и успел подумать Аверин. И тут же услышал из-за двери — тихо, но с той самой отчётливой расстановкой, с какой говорят специально для того, кто стоит по ту сторону: — Козёл. Колдун выругался сквозь зубы. И — сам того не желая — вдруг усмехнулся. Коротко. Криво. Но усмехнулся. Потому что за двадцать лет службы ему ещё никто не смел сказать такое в лицо. Вернее — за дверью, но так, чтобы он услышал. И это было… освежающе. Меньшова. Вся в отца. Он опустился в кресло, потёр переносицу и пододвинул к себе бумаги. Но буквы перед глазами почему-то не складывались в слова. Перед глазами стояла она — с горящими серыми глазами, с гордо вздёрнутым подбородком, с этой непередаваемой манерой смотреть на него так, будто это он здесь подчинённый, а не она. Аверин тряхнул головой и заставил себя вернуться к работе. Но где-то глубоко внутри — там, куда он сам боялся заглядывать, — уже зрело смутное, тревожное предчувствие, что эта война только началась. И он в ней, кажется, явно не на той стороне.