Выстрел

Кузя разливал по чашкам душистый, черный чай, когда раздался стук в входную дверь и донесся голос хозяина из кабинета: — Открыто! В проеме появился колдун Сергей вместе с Савелием. Див тут же принялся снимать с своего колдуна пальто вместе с ботинками, на что тот только смущенно улыбнулся.  — Спасибо, Савелий. Гермес Аркадьевич! Вы же дома? Хозяин появился в дверях своего кабинета и махнул рукой на стол.  — Проходите, Сергей Дмитриевич, мы же не на работе. Чувствуйте себя как дома, как говорится.  Кузя подлетел к Савелию. Тот топтался на месте, переступая с ноги на ногу. Август в этом году выдался холоднее, чем обычно. Даже у Кузи в кошачьем обличие мерзли лапы; даже его любимый вязанный костюмчик не спасал, а только смешил — и хозяина, и его самого.  — А ты чего стоишь? Давай помогай на стол накрывать! — Ага, сейчас, — Савелий засуетился, отправился на кухню вслед за Кузей. В дверях кухни возник Владимир с кофейником и бросил на Савелия спокойный взгляд. Младший див, как заметил Кузя, уже научился не вздрагивать при виде старшего, но иногда глазенки все же дергались у него.  Быстро кивнув ему, Савелий исчез в кухне.  — Как идет подготовка? — тут же поинтересовался Кузя заговорщическим шепотом, ловко переворачивая котлеты на сковородке. — Гермес Аркадьевич говорил, что вы с колдуном Сергеем уже костюм прикупили.  — Д-да, — быстро закивал Савелий, перекладывая уже готовые, поджаристые, свежие котлеты на тарелку, орудуя лопаткой. — Сергей Дмитриевич так волнуется. А мама его все время плачет, говорит «как сыночек вырос». Он очень хочет пышную свадьбу, чтобы госпоже Любаве Вазилисовне все понравилось.  — Да я думаю все ей понравится! — махнул рукой Кузя, обернувшись, когда Владимир зашел в кухню, чтобы забрать поднос с закусками. — Владимир, ты как думаешь? На свадьбе случится какой-то переполох? — Единственное, чего я опасаюсь, это чтобы вы с Савелием не разнесли помещение, в котором и будет свадьба, — спокойно проговорил старший див, уже выходя с кухни.  — Ой, зануда, — вздохнул Кузя, но без печали в голосе.  Котлеты были готовы, он разложил красиво их на тарелке и с довольным видом вручил Савелию поднос, отправив его в сторону стола. Тот послушно направился в гостиную, где осторожно, словно хрупкую вазу, водрузил тарелку в центре стола.  — Чудесные котлеты, — похвалил их Гермес Аркадьевич, накладывая себе две штуки. — Смелее, Сергей Дмитриевич, мы как никак скоро родственниками станем.  — Благодарю, — смущенно произнес колдун Сергей и наложил себе тоже.  Аверин, услышав от своего коллеги, что тот хочет обсудить с ним детали свадьбы, с удовольствием согласился помочь. Тем более после сложного дня в Управлении хотелось в кои-то веки поговорить не о работе, а о чем-то простом и мирном.  — Что там с списком гостей? — поинтересовался он, когда юный колдун утолил первый голод.  Сергей отложил вилку, промокнул губы салфеткой и слегка замялся — верный признак того, что сейчас последует какой-то щекотливый вопрос. Аверин слишком хорошо изучил эту его привычку за годы знакомства. — Гермес Аркадьевич… — начал он, и его пальцы нервно затеребили край салфетки. — Я хотел бы позвать на свадьбу Евгению Алексеевну. В гостиной повисла короткая, едва уловимая пауза. Кузя, убиравший пустую тарелку из-под закусок, замер на полпути к кухне. Владимир, стоявший у окна со своим неизменным кофейником, даже бровью не повел, но пальцы чуть крепче сжали ручку. Аверин отпил чай, медленно, размеренно, и поставил чашку на блюдце с тихим, аккуратным стуком. — Разумеется, — произнес он ровно. — Почему вы спрашиваете об этом с таким лицом, будто я должен всенепременно возражать? Сергей выдохнул, явно с облегчением, но тут же снова напрягся. — Просто… я знаю, что у вас с ней не самые теплые отношения. На работе. И я бы не хотел ставить вас в неловкое положение. Аверин усмехнулся, той самой, хорошо знакомой Кузе усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего. Но сегодня, против обыкновения, колдун не стал развивать тему. — Сергей Дмитриевич, это ваша свадьба, — сказал он, перекладывая себе еще одну котлету. — Вы вольны звать кого угодно. Хоть всю Академию в полном составе. А наши с Евгенией Алексеевной… рабочие разногласия пусть остаются в стенах Управления. — Она мне как старшая сестра, — тихо добавил Сергей, глядя в свою тарелку. — В Академии Алексей Витальевич очень помог мне с оружием. Вы же знаете, огненные кольца — это не самая простая магия. Я вечно обжигал руки, все ладони были в волдырях… — Помню-помню, Кузя рассказывал, — кивнул Аверин. — Меньшов говорил — талантливый парень, но слишком горячий. Во всех смыслах. Сергей слабо улыбнулся. — А Женя потом мазала мне эти руки. У нее всегда были с собой бинты и какая-то особенная настойка — пахла травами, но помогала лучше всех академических снадобий. И на экзаменах она меня выручала — подсказывала, как правильно держать строй заклинания, как не сорвать резонанс… Я без нее, наверное, до сих пор бы пересдавал теорию. — Она умеет быть… заботливой, — произнес Аверин задумчиво и осекся, заметив, что Кузя смотрит на него во все глаза. — В профессиональном смысле, — добавил он сухо. — Как следователь она весьма внимательна к деталям. — Я очень хочу, чтобы она была на свадьбе, — продолжил Сергей, и его голос стал теплее. — И еще… я хотел попросить вас, Гермес Аркадьевич… Если это возможно… Не могли бы вы посадить ее подальше от Вазилиса Аркадьевича? Аверин поперхнулся чаем. — Простите? — Ну, вы же знаете его, — Сергей беспомощно развел руками. — Он на всех семейных торжествах пытается кого-нибудь сосватать. На прошлых именинах он трижды спрашивал Женю, когда она «остепенится и найдет себе достойного колдуна». Трижды, Гермес Аркадьевич! Она потом полночи мне жаловалась. Кузя фыркнул в кулак и поспешно ретировался на кухню, откуда тут же донесся приглушенный смех. Даже Савелий издал какой-то странный звук, подозрительно похожий на кашель. Аверин медленно поставил чашку на стол. — Я учту это пожелание, — произнес он с каменным лицом. — Посажу ее рядом с собой. Уверен, беседы о замужестве с моей стороны ей не грозят. Мне и так вся моя семья твердит то о моем семейном положении, то о детях. В конце концов, Кузя — мой фамильяр, и у меня должны быть дети. Но… в ближайшее время я это точно не планирую.  Сергей просиял и, кажется, не заметил, как переглянулись за его спиной Владимир и вернувшийся из кухни Кузя. — Спасибо! — искренне воскликнул он. — Я знал, что вы поможете. Вы ведь на самом деле добрый, Гермес Аркадьевич. Что бы там Женя ни говорила. — А что Меньшова говорит? — поинтересовался Аверин тоном, от которого у Кузи шерсть на загривке встала дыбом, хотя он сейчас был в человеческой форме. Сергей, не чуя подвоха, простодушно ответил: — Ну, она говорит, что вы… эм… — он осекся и побледнел. — Вообще-то ничего такого. Просто рабочие моменты. Ничего личного. Можно мне еще чаю? Кузя, спасая положение, подлетел к столу с чайником прежде, чем Аверин успел открыть рот. — Конечно-конечно, Сергей Дмитриевич! Вот, свежий, только заварили. А к чаю у нас сегодня меренги с миндалем, сам пек. Угощайтесь, угощайтесь… Аверин откинулся на спинку стула и, глядя на суетящегося Кузю, на покрасневшего Сергея, на каменный профиль Владимира у окна, вдруг поймал себя на мысли, что предстоящая свадьба — с Женей Меньшовой в числе гостей, с братом, охотящимся за женихами, с Кузей, который наверняка будет танцевать на столе, — обещает быть весьма… интересной. — Сергей Дмитриевич, — произнес он, и в его голосе промелькнула та самая, хорошо знакомая ирония, — я, пожалуй, передумал насчет «не обсуждать работу». Расскажите-ка мне подробнее, что именно Евгения Алексеевна обо мне говорит. В неформальной обстановке. И лучше дословно. Сергей залпом допил чай и посмотрел на Кузю с таким отчаянием, что тот едва не рассмеялся снова. — Может, еще котлет? — пискнул Кузя. — Котлеты — это прекрасно, — обреченно кивнул Сергей. — Давайте котлеты. Много котлет. Кузя, давясь смехом, пододвинул к нему блюдо и подлил чаю. Аверин, сжалившись над юным колдуном, все же не стал настаивать на дословном пересказе — только усмехнулся и откинулся на спинку стула, наслаждаясь тем, как Мончинский судорожно набивает рот, лишь бы не отвечать на неудобные вопросы. Однако Сергей, как показала практика, долго молчать не умел. Прожевав и запив, он снова оживился — глаза загорелись тем самым восторженным огнем, который появлялся у него всякий раз, когда речь заходила о предстоящем торжестве. — Я вот еще что хотел обсудить! — Он подался вперёд, едва не опрокинув чашку, и Кузя предусмотрительно переставил ее подальше. — Кольца! Кто будет подавать кольца? Аверин приподнял бровь. — Обычно это делает кто-то из младших родственников. Миша с Верой вряд ли, они еще маленькие. А я, пожалуй, для этой роли староват. — добавил он с легкой усмешкой. — У вас есть кто-то? Сергей слабо улыбнулся, но тут же снова вздохнул: — Есть, но они все в Мелитополе. Не приедут. У меня из младших родственников — только троюродная сестра, но ей четыре года, и она скорее уронит или потеряет подушечку, чем донесет ее до алтаря. В гостиной повисла пауза. А затем Сергей медленно, очень медленно повернул голову в сторону кухни, откуда как раз показался Савелий с подносом чистых тарелок. Див замер на пороге, чувствуя на себе взгляд хозяина. — Савелий, — произнес Сергей тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Д-да? — Ты же уважаешь меня? Савелий судорожно сглотнул. Тарелки на подносе едва заметно задребезжали. — К-конечно, Сергей Дмитриевич… — Тогда ты подашь кольца на свадьбе. Повисла мертвая тишина. Савелий стоял, будто громом пораженный, и только глаза его становились все шире и шире, пока не достигли размера чайных блюдец. — Я… я… кольца?.. На свадьбе?.. Там же… люди… много людей… Они будут смотреть… Все будут смотреть… На меня… — Ты справишься, — мягко, твердо сказал Сергей. — Я в тебя верю. Кузя, не выдержав, прыснул в кулак. Да так заразительно, что даже Владимир у окна издал подозрительный звук — теперь уже точно похожий на сдавленный смешок. — Ты главное подушечку не съешь от страха, — невинным тоном добавил Кузя, и тут же заржал в голос, утирая выступившие слезы. — Ой, не могу… Представляю: торжественный момент, все затаили дыхание, а Савелий стоит перед алтарем и жует бархат… — КУЗЯ!!! Савелий вспыхнул до корней волос, и без того светлая кожа стала пунцовой, как свекла. Тарелки на подносе зазвенели так, что Владимир бесшумно пересек комнату и забрал их у него, пока не грохнулись. — Я не буду жевать подушечку!!! — возмутился Савелий, но голос его предательски дрожал. — Я… я просто… Там же все будут на меня смотреть… А вдруг я споткнусь? А вдруг я уроню кольца? А вдруг они закатятся куда-нибудь и мы их не найдем и свадьба будет испорчена и госпожа Любава Вазилисовна расстроится и… — Савелий, — перебил его Аверин, и в его голосе прозвучала та самая, редко проявляемая отеческая нотка, которая всегда заставала дивов врасплох. — Ты — див. Ты проходил строевую подготовку. Ты можешь пройти по Общежитию, набитому дивов, и не издать ни звука. Неужели ты думаешь, что не справишься с бархатной подушечкой? Савелий замолчал. Потом шмыгнул носом, выпрямился и посмотрел на Сергея — долгим и полным обреченной преданности взглядом. — Я справлюсь, — сказал он тихо. — Ради вас, Сергей Дмитриевич. Я не подведу. Сергей просиял и, не выдержав, вскочил из-за стола и порывисто обнял своего дива. — Я знал! Знал, что на тебя можно положиться! Савелий, зажатый в объятиях хозяина, пунцовый как маков цвет, отчаянно смотрел поверх его плеча на Кузю, который беззвучно, гордо показывал ему большой палец. — Кстати, о подружках невесты, — Сергей наконец отпустил Савелия и вернулся за стол. — Женя уже согласилась быть подружкой Любавы. Аверин, который как раз подносил чашку ко рту, замер. — Евгения Алексеевна? Подружкой невесты? Подружкой моей племянницы? — Ну да! — Сергей сиял. — Они с Любавой очень сдружились в последнее время. Женя говорит, что это ее прямой долг — проследить, чтобы свадьба прошла идеально. Она уже взяла на себя цветочные композиции, рассадку гостей и… — Рассадку гостей, — повторил Аверин. Те самые легендарные желваки на его скулах едва заметно напряглись. — То есть мое место за свадебным столом — как дяди невесты, замечу, — будет определять Евгения Алексеевна. — Ну да, — простодушно подтвердил Сергей. — А что? Кузя и Владимир обменялись быстрыми, многозначительными взглядами. Савелий, все еще красный после объятий, на всякий случай отошел подальше к своему давно излюбленному подоконнику.  — Ничего, — произнес Аверин ледяным тоном. — Просто я, кажется, начинаю понимать, почему она так охотно согласилась. Сергей моргнул, не улавливая подтекста, и с энтузиазмом продолжил: — Она еще сказала, что проследит, чтобы Вазилис Аркадьевич сидел как можно дальше от нее. И что если он все-таки начнет свои разговоры про «достойного колдуна», то она лично подсыпет ему в еду слабительного. Кузя подавился воздухом. Владимир, не оборачиваясь, прикрыл глаза и, кажется, мысленно сосчитал до десяти. Аверин медленно отставил чашку. — Знаете, Сергей Дмитриевич, — произнес он задумчиво, — я, пожалуй, пересмотрю свое отношение к этой свадьбе. Она обещает быть весьма… познавательной. — О, вы даже не представляете! — обрадовался Сергей, не понимая его подтекст. — Женя еще предложила тост. Сказала, что у нее есть что сказать о браке, о взаимопонимании и о том, как важно слушать друг друга. Я думаю, это будет очень трогательно. — Я думаю, это будет очень громко, — пробормотал Кузя и тут же сделал вид, что поправляет скатерть. Аверин посмотрел в свою чашку, взвешивая все «за» и «против». Племянница выходит замуж. Евгения Меньшова — подружка невесты. Савелий понесет кольца. А он сам — как дядя невесты и глава Управления — должен будет сидеть с каменным лицом и делать вид, что все идет по плану. — Что ж, — произнес он наконец после недолгой паузы. — Поскольку Любава — моя племянница, отказаться от участия я не могу при всем желании. Придется присутствовать. — Вы же будете присутствовать? — с надеждой спросил Сергей. Аверин смягчился — едва заметно, но Кузя, знавший его слишком хорошо, уловил этот момент. — Разумеется, — ответил он тише, чем говорил до этого. — Если Любава хочет — я буду. И прослежу, чтобы слабительное оказалось в правильной тарелке. Сергей засмеялся, думая, что это шутка. Кузя и Владимир, знавшие своего хозяина слишком хорошо, переглянулись снова — на этот раз с легким беспокойством. — Кузя, — добавил Аверин, поднимаясь из-за стола, — приготовь мой парадный сюртук. И захвати с собой на свадьбу блокнот. — Блокнот? — переспросил Кузя. — Для заметок, — пояснил колдун, направляясь к кабинету. — У меня такое чувство, что тост Евгении Алексеевны стоит записать дословно. Будет что предъявить ей в понедельник на планерке. Дверь кабинета закрылась. Сергей, все еще улыбающийся, повернулся к Савелию: — Как думаешь, он правда будет записывать? Савелий, Кузя и Владимир ответили одновременно, но каждый по-своему: — Будет, — вздохнул Савелий. — Обязательно, — хмыкнул Кузя. — Не сомневайтесь, — сухо подтвердил Владимир. И тост Евгении Алексеевны еще не прозвучал, а Аверин уже предвкушал понедельник.

***

В свадебном салоне на Литейном пахло лавандой, шелком и чем-то едва уловимо-сладким; не то духами предыдущих посетительниц, не то сахарной пудрой с пирожных, которые ассистентка подала гостям вместе с чаем. Евгения сидела в глубоком бархатном кресле, закинув ногу на ногу, и наблюдала за происходящим с тем особым, чуть отстраненным удовольствием, с каким смотрят хорошую пьесу. А пьеса, надо признать, разворачивалась достойная. — Нет, — отрезал Вазилис Аркадьевич, едва Любава вышла из примерочной в четвертом по счету платье. — Это не платье, а занавеска. Мария Павловна, вы серьезно? Моя дочь похожа на торт. На очень красивый торт, — поспешно добавил он, заметив, как вытянулось лицо Любавы, — но все же торт. — Папа! — Что «папа»? Я слишком стар, чтобы врать старшей дочери. — Вазилис Аркадьевич, в свои сорок шесть сохранивший ту же породистую аверинскую осанку, что и его младший брат, только с проседью на висках, скрестил руки на груди. — Кружева на рукавах — это прекрасно, но ты в них утонешь. Буквально. Представь: ты идешь к алтарю, цепляешься за подсвечник, и весь первый ряд осыпает стеклом. — Папа!!! Евгения прыснула в кулак. Любава метнула в нее испепеляющий взгляд, но Меньшова лишь развела руками: мол, извини, но твой отец прав. Вазилис Аркадьевич Аверин был старше Гермеса на четыре года — и, в отличие от брата, никогда не состоял на службе в Управлении. Он владел большим автозаводом на Васильевском, растил троих детей и обладал тем самым, фамильным аверинским чувством юмора, которое у Гермеса было отточено до остроты бритвы, а у Вазилиса — разбавлено добродушной, чуть ворчливой отцовской теплотой. Евгения познакомилась с ним всего пару часов назад — и уже успела проникнуться искренней симпатией к нему, несмотря на его вздохи о том, что она не замужем. Особенно после того, как он, узнав, что она работает под началом его брата, сочувственно похлопал ее по плечу и сказал: «Держитесь. Я знаю его сорок два года. Характер у него — как ежовая рукавица, натянутая на дикобраза». — Может, все-таки примерите то, первое? — подала голос Мария Павловна, хозяйка салона, с надеждой глядя на Любаву. — С жемчужной вышивкой? Оно село на вас идеально. — Оно было слишком простым! — запротестовала Любава. — Сережа не оценит.  — Оно было элегантным, — не согласилась Евгения. — Без лишнего шума. Именно то, что нужно. — Женя, ты меня не поддерживаешь! — Я поддерживаю твое право выглядеть сногсшибательно. Но четвертое платье — это правда перебор с кружевом, Любав. Даже Вера согласна. Все повернулись к младшей Авериной — одиннадцатилетней Вере, которая сидела на диванчике рядом с братом и с важным видом листала каталог тканей. Девочка подняла серьезные ореховые глаза — точь-в-точь как у дяди, отметила про себя Евгения, — и изрекла: — Кружева красивые. Но в них Любава похожа на занавеску. Как папа сказал. — Вот! — торжествующе поднял палец Вазилис Аркадьевич. — Глас народа. Даже ребенок видит. — Я не ребенок, — оскорбилась Вера. — Мне одиннадцать. — Конечно-конечно, простите, юная графиня, — Вазилис поклонился дочери с шутливой церемонностью и тут же получил от нее каталогом по макушке. Миша, семилетний вихрь с вечно растрепанными волосами и сбитым набок воротничком, до этого момента тихо рисовал что-то на обрывке оберточной бумаги. Теперь же он поднял голову и громким шепотом, который был слышен всему салону, спросил: — Пап, а дядя Гермес придет смотреть платье? — Нет, Миш, — Вазилис потрепал сына по голове. — Дядя Гермес доверил это ответственное дело нам. Сказал, что у него слишком много работы. — Это он так говорит, когда не хочет идти в салон платьев, — со знанием дела заявила Вера. — Вера! — А что? Ты сам говорил маме в прошлый раз, что дядя Гермес избегает салонов платьев как дивы избегают воды. Евгения расхохоталась в голос — и не смогла остановиться, даже когда Любава швырнула в нее бархатной подушечкой для колец. Представила Аверина — с его ледяным взглядом и безупречными манерами, — который обходит свадебные салоны за три квартала, «как дивы избегают воды». Это было так точно, так метко, что она едва не пожалела, что не может пересказать эту фразу ему в лицо. В понедельник. На планерке. Обязательно.  — Вера, — Вазилис присел перед дочерью на корточки и заглянул ей в глаза с самым серьезным видом, — ты, конечно, моя любимая дочь, но иногда я жалею, что ты умеешь разговаривать. — Это потому что я умная, — невозмутимо ответила Вера. — Вся в маму. — Вот с этим не поспоришь. Любава тем временем, вздохнув, скрылась в примерочной; чтобы переодеться в то самое, первое платье, с жемчужной вышивкой. Евгения поднялась с кресла, разминая затекшие ноги, и подошла к большому, в пол, зеркалу в золоченой раме. Поправила выбившуюся из прически прядь — и поймала в отражении взгляд Вазилиса Аркадьевича. — Евгения Алексеевна, — произнес он, и его тон вдруг стал мягче, — я хотел бы вас поблагодарить. — За что? — За Любаву. Она очень изменилась с тех пор, как вы появились в Управлении. Стала… увереннее, что ли. Смелее. Гермес, конечно, присматривает за ней, но он вечно занят. А вы… — он замялся, подбирая слова. — Вы стали ей той самой старшей сестрой, которой у нее никогда не было. Евгения почувствовала, как к щекам приливает тепло. Вот уж чего она не ожидала — так это душевного разговора посреди свадебного салона, в окружении кружев и бархатных подушечек, с человеком, брата которого ненавидела до скрипения зубов. — Любава сама по себе замечательная, — ответила она искренне. — Мне не пришлось прилагать для этого никаких усилий. — И все же, — Вазилис улыбнулся — открыто, тепло, без той аверинской иронии, которую она так часто видела у его брата. — Спасибо. Занавеска примерочной отъехала в сторону, и Любава вышла в том самом первом платье. Простой, струящийся силуэт, жемчужная вышивка по лифу, легкая фата, спадающая с плеч. Никаких лишних кружев, никакой помпезности, только чистая, ясная красота. В салоне стало тихо. — Ну, — произнесла Любава, нервно теребя край фаты, — что скажете? Миша оторвался от своего рисунка и уставился на сестру круглыми глазами. Вера, забыв про каталог, замерла с открытым ртом. Вазилис Аркадьевич медленно поднялся с кресла — и Евгения заметила, как дрогнул его подбородок. — Вот это — то самое, — сказал он тихо. — Папа, ты плачешь? — изумленно спросил Миша. — Нет. У меня просто… аллергия. На шелк. — Но у тебя нет аллергии на шелк, — тут же разоблачила его Вера. — Теперь есть, — отрезал Вазилис и, достав платок, демонстративно промокнул глаза.  Евгения подошла к Любаве, поправила фату и, наклонившись к ее уху, шепнула: — Сережа упадет в обморок. Прямо у алтаря. И Савелию придется ловить и его, и кольца. Любава тихо рассмеялась, счастливо, с облегчением, и сжала Женину руку. — Значит, берем, — объявил Вазилис, отсмаркиваясь окончательно. — Мария Павловна, мы берем это платье. И, пожалуйста, уберите кружевное подальше, пока моя дочь не передумала. — Папа! — Что «папа»? Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была самой красивой невестой. А не занавеской. Вера закатила глаза с видом человека, который страдает от несовершенства взрослых уже одиннадцать лет. Миша вернулся к своему рисунку — теперь он что-то старательно пририсовывал в углу. Евгения, заглянув через его плечо, увидела на бумаге кривоватую, но узнаваемую фигуру в длинном платье и с фатой, а рядом — человечка поменьше, с подписью печатными буквами: «Я». — Это Любава? — спросила она тихо. — Ага, — кивнул Миша. — А это я веду ее к алтарю. Только папа сказал, что это он будет вести. Но я нарисовал себя. Так интереснее. — Очень правильное решение, — серьезно сказала Евгения. В примерочной зазвенели вешалки. Любава переодевалась, а Мария Павловна уже выписывала счет. Вазилис Аркадьевич, убрав платок, подошел к Евгении и, понизив голос, спросил: — Евгения Алексеевна, можно вам задать один вопрос? Не как сотруднице Управления, а как… другу семьи. Она напряглась, но кивнула. — Как там мой брат? На самом деле. Он не говорит мне ничего — пишет короткие письма раз в месяц, и все они исключительно о работе. Но я же вижу: он устает. Он всегда устает. Просто не показывает. Евгения задумалась. Аверин. Устает. Всегда. Просто не показывает. Она столько раз злилась на него, спорила с ним, хлопала дверью его кабинета — и ни разу не задумалась о том, что скрывается за этим ледяным стеклом, от которого веяло холодом самой Пустоши. — Он справляется, — ответила она наконец. — У него хорошие дивы. Хорошие сотрудники. И… — она запнулась, подбирая слова, — он на своем месте. Это видно. Вазилис посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом — точно таким же, каким иногда смотрел Гермес, только без холода. — Знаете, — произнес он задумчиво, — он никогда не отзывался так ни об одном своем следователе, как о вас. — Боюсь представить, что именно он обо мне говорил, — усмехнулась Евгения. — «Талантлива. Упряма. Своенравна. Доводит меня до белого каления». — Вазилис процитировал это с явным удовольствием. — Для Гермеса это высшая похвала. Поверьте моему опыту. Из примерочной вышла Любава, уже в своем обычном платье, раскрасневшаяся, счастливая. Вера спрыгнула с диванчика и подбежала к ней, требуя показать, «как там жемчуг блестит на свету». Миша, закончив рисунок, торжественно вручил его сестре. А Евгения, глядя на эту семейную суету, вдруг поймала себя на мысли, что предстоящая свадьба — с Авериным, с Савелием, несущим кольца, с Кузей, который наверняка будет танцевать на столе, — обещает быть не просто интересной. Она обещает быть теплой. И еще она поймала себя на другой мысли — куда более опасной, — но тут же отогнала ее подальше. Не сейчас. Не здесь. И уж точно не об этом колдуне.