Выстрел

Утреннее построение дивов начиналось ровно в семь, но сегодня — впервые за долгое время — на построение явился не только Владимир. Аверин вышел во двор Управления ровно без пяти семь. Он встал сегодня на час раньше обычного, успел выпить кофе и даже просмотреть свежую газету. Владимир, уже стоявший перед строем с неизменной папкой в руках, заметил хозяина краем глаза и едва заметно приподнял бровь. Это было единственным проявлением удивления, которое он себе позволил. Дивы, выстроившиеся в две шеренги, тоже заметили главу Управления. По рядам пробежала едва уловимая волна — не страха, нет, но того особого, почтительного напряжения, которое всегда возникало в присутствии Аверина. Младшие подобрались. Старшие выпрямились еще больше, хотя, казалось, дальше уже некуда. Кузя, стоявший в первой шеренге рядом с Савелием, на мгновение встретился глазами с хозяином и едва заметно улыбнулся. Аверин кивнул ему — коротко, сухо, — и встал рядом с Владимиром. — Доброе утро, — произнес он, и его голос разнесся над двором, отражаясь от каменных стен. — У меня есть важное поручение. Строй замер. Даже ветер, казалось, стих. Каждый див — от самого старшего до самого младшего, от Феофана, который до сих пор боялся поднять глаза на главу Управления, до Кузи, который знал хозяина лучше всех, — вытянулся в струнку. Аверин обвёл взглядом лица — серьёзные, сосредоточенные, готовые к приказу, — и продолжил: — Как вам известно, вчера в подвале Управления был допрошен див первого класса по имени Асмодей. Он подтвердил то, о чём мы уже догадывались: незаконный призыв на Обводном был не случайностью. За ним стоит старый, сильный колдун, чьё имя нам пока неизвестно. Этот колдун вербует молодых магов, даёт им запрещённые книги, обучает ритуалам — и использует их втёмную, не заботясь о том, выживут они или нет. Завьялов, которого сожрал Асмодей, был не первым. И, если мы не вмешаемся, — не последним. Он сделал паузу. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то на карнизе воркуют голуби. — Управление назначает операцию по поимке этого колдуна. Операция начнётся сегодня. И для неё понадобится полное патрулирование города. По строю пробежал тихий, едва слышный гул. Дивы переглядывались — не от страха, нет, от предвкушения. Полное патрулирование означало, что каждый див Управления будет задействован. Каждый — от старших, способных в одиночку справиться с нечистью, до младших, которые пока только учились. Такого не было уже давно. Слишком давно. — Владимир, — Аверин повернулся к старшему диву, — распредели патрули по секторам. Город должен быть охвачен полностью. Каждый див получает карту своего участка и список мест, которые нужно проверить. Особое внимание — заброшенным зданиям, подвалам, старым особнякам. Всему, что может служить укрытием для колдуна и его потенциальных учеников. — Будет исполнено, — ответил Владимир. — Кузьма. — Аверин перевёл взгляд на младшего дива, и тот мгновенно подобрался, сверкая глазами. — Ты поступаешь в распоряжение Евгении Алексеевны Меньшовой. Она — колдунья, и она разработала план операции по поимке неизвестного. Ты будешь её связным, её защитником и её тенью. Что бы ни случилось — ты отвечаешь за неё головой. Понял? — Так точно! — Кузя вытянулся и, кажется, стал выше на несколько сантиметров. — Я не подведу, хозяин. — Савелий. — Аверин посмотрел на дива, стоявшего рядом с Кузей. Тот вздрогнул, но выдержал взгляд. — Ты поступаешь в полное распоряжение Сергея Дмитриевича Мончинского. Он ещё не оправился от ранения, но его опыт и его оружие нам понадобятся. Будешь его правой рукой. И левой. И всем, чем понадобится. — Я… я справлюсь, — тихо, но твёрдо ответил Савелий. — Сергей Дмитриевич может на меня рассчитывать. Аверин обвёл строй ещё раз — медленно, внимательно, задерживая взгляд на каждом лице. — Эта операция опасна, — произнёс он. — Колдун, с которым мы имеем дело, умён, осторожен и не остановится ни перед чем. Но он — не единственная угроза. В городе могут быть и другие, кто захочет воспользоваться хаосом. Поэтому — никакой самодеятельности. Никакого геройства. Каждый работает на своем участке и докладывает все Владимиру. В случае обнаружения подозрительной активности — немедленно сообщать. В бой без приказа не вступать. Это ясно? — Так точно! — ответил строй хором, и эхо разнеслось над двором. Аверин кивнул и повернулся к Владимиру. — Приступайте. Карты, списки, инструкции — всё у тебя. Я буду в кабинете. Евгения Алексеевна и Сергей Дмитриевич — тоже. Жду докладов каждый час. — Будет исполнено. Аверин развернулся и направился к дверям Управления, но на полпути обернулся. Посмотрел на Кузю. На Савелия. На Владимира, который уже открывал папку с картами. На строй дивов, которые уже готовились разойтись по участкам. И — на мгновение — ему показалось, что он видит не просто дивов. Он видит армию. Свою армию. Готовую к бою. — И еще, — добавил он, и все снова замерли. — Берегите себя. Приказ касается всех. Включая старших. И скрылся за дверью.

***

Евгения в который раз уже выглянула в окно, чтобы посмотреть, как Аверин зачитывает поручение всем дивам Управления. Она стояла у подоконника, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела во двор. Его фигура — прямая, собранная, в безупречно отглаженном сюртуке, — выделялась на фоне каменных стен. Ветер трепал его светлые волосы, но он, казалось, не замечал этого. Голос его — ровный, властный, — долетал до нее лишь отголосками, но она и так знала, что он говорит. Полное патрулирование. Операция. Опасный колдун. Впервые в жизни она чувствовала какую-то странную тревогу — не ту, которая охватывает всё тело, заставляет дрожать и инстинктивно искать укрытие. Не ту, что накрывает перед боем, когда адреналин кипит в крови, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Нет. Это была другая тревога. Глубинная. Та, что затаилась в самом сердце и не желала выходить наружу. Она не кричала, не била в набат — она просто была. Тихо. Неотступно. Как тень. От этого Евгения чувствовала странный, почти непреодолимый порыв — накричать на кого-то, или ударить, или просто вступить в бой. Что угодно, лишь бы выпустить это напряжение, лишь бы не стоять вот так, у окна, стиснув зубы и глядя, как Аверин уходит со двора. Интересно, испытывал ли отец когда-нибудь подобное? Тогда, перед той самой операцией, о которой он рассказывал ей глухими зимними вечерами? Перед тем, как они с Владимиром пошли в кабак? Перед тем, как диву надели тот самый внутренний ошейник? Она обхватила себя руками, будто замёрзла, хотя в кабинете было тепло — даже душно. Пальцы сжали предплечья. Раненая рука отозвалась тупой, ноющей болью. Евгения обернулась и поймала на себе внимательный, встревоженный взгляд Мончинского. Сергей смотрел на неё с тем самым выражением, с каким смотрят на человека, который вот-вот сорвётся с края — и непонятно, то ли протянуть руку, то ли не спугнуть. Он уже поднялся со своего места и теперь стоял, придерживая больную руку, чуть наклонив голову набок. — Женя, ты как? — спросил он. Голос его прозвучал мягко — без обычного энтузиазма, без шуток. Серьёзно. — Ты можешь отказаться, если хочешь. Никто не осудит. — Нет. — Она помотала головой и снова мельком взглянула во двор. Аверин ушёл. Построение закончилось. Дивы расходились по своим участкам — Владимир раздавал карты, Кузя что-то живо обсуждал с Савелием, младшие вытягивались в струнку, получая указания. — Просто… — она запнулась, подбирая слова, — знаешь, какая-то странная тревога у меня в душе. Не страх. Я не боюсь. Просто тревога. Глубинная. Как будто что-то должно случиться. И от этого хочется… — она усмехнулась, — хочется даже наорать на кого-то. — Накричи на меня, — предложил Сергей просто. — Если тебе станет легче после этого. Она обернулась на него, не сдержав улыбки. Он стоял посреди кабинета — растрёпанный, с перевязанной рукой, с тем самым щенячьим выражением лица, которое появлялось у него всякий раз, когда он пытался кому-то помочь и не знал как. Настоящий Мончинский. Её лучший друг. Почти брат. — Что? — Он пожал плечами и робко улыбнулся в ответ. — Я пытаюсь помочь. Хоть как-нибудь. Ты же на меня никогда не кричишь. Может, это будет… терапевтично. Или как там это называется. — Катарсично, — поправила она, и улыбка её стала шире. — Вот-вот. Катарсично. Накричи на меня — и тебе полегчает. Я переживу. У меня уже был вывих плеча, что мне какой-то крик? Евгения тихо рассмеялась. Тревога никуда не ушла — она всё ещё сидела где-то глубоко, под сердцем, — но от слов Сергея стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы снова дышать ровно. — Спасибо, — сказала она. — Но я лучше приберегу свой крик для Аверина. Ему полезнее. — О, это точно. — Сергей ухмыльнулся. — Гермесу Аркадьевичу иногда не помешает, чтобы на него накричали. Он после этого добреет. — Ты заметил? — Я много чего замечаю. — Он подошёл к столу и здоровой рукой подвинул к ней чашку с остывшим чаем. — Выпей. Полезно. И перестань смотреть в окно. Всё будет хорошо, Жень. Мы справимся. Как всегда. Она взяла чашку, сделала глоток и, глядя на Сергея — на его перевязанную руку, на упрямый подбородок, на тёплые глаза, — вдруг подумала, что он действительно вырос. Когда-то — мальчишка, который жёг руки об огненные кольца и трясся перед экзаменами. Теперь — колдун. Муж. Друг. Настоящий. И от этой мысли тревога внутри чуть-чуть отступила. Совсем ненадолго. Но отступила. В дверь кабинета постучали — быстро, отрывисто, по-особенному. Так стучал только один человек во всём Управлении. — Войдите! — отозвался Сергей, и на пороге возник Кузя. Он был в своей обычной форме — взъерошенный, сияющий, с неизменным блокнотом в одной руке и карандашом за ухом, — но сегодня к этому добавилась ещё и карта, свёрнутая в трубочку и торчащая из-под мышки. Он обвёл кабинет быстрым взглядом, нашёл Евгению и просиял. — Евгения Алексеевна! Сергей Дмитриевич! Гермес Аркадьевич ждёт вас у себя. Срочно. Ну, не то чтобы срочно-срочно, но лучше поторопиться. Владимир уже там. И Савелий. И карты. И кофе. Правда, кофе я ещё не сварил, но обязательно сварю, как только доберусь до кухни. В общем, вас ждут! Евгения переглянулась с Сергеем. Тот пожал здоровым плечом и направился к двери. Она — следом. Кузя, пристроившись сбоку, на ходу докладывал обстановку: — Патрули уже распределены. Владимир разбил город на двенадцать секторов. Младшие получили простые участки — парки, набережные. Старшие — заброшенные районы, промзону, порт. Савелий нервничает, но я ему сказал, что он справится. И Феофан тоже нервничает. Но это он всегда. А ещё… — Кузя, — перебила его Евгения, не сбавляя шага, — ты сам-то как? Бок не болит? Кузя на мгновение замолчал, а затем улыбнулся — широко, благодарно. — Не болит. Почти. Лекарь сказал — до свадьбы заживет. А я ему говорю: до чьей? А он не ответил. Но я думаю, что до вашей, Евгения Алексеевна. — Кузя! — А что? Я просто предположил. Она закатила глаза, но на губах ее все равно промелькнула улыбка. Сергей за ее спиной тихо хмыкнул. Кабинет Аверина встретил их деловой, сосредоточенной атмосферой. На столе были разложены карты Петербурга — большие, подробные, с пометками красными и синими чернилами. Владимир стоял у окна с неизменной папкой в руках, но сегодня к ней добавился ещё и толстый журнал патрулирования. Савелий сидел на стуле в углу и тихо перебирал какие-то бумаги, явно пытаясь занять руки чем-то полезным, чтобы не нервничать. Аверин — в центре, над картами, — поднял голову при их появлении и коротко кивнул. — Проходите. Садитесь. Времени мало. Евгения заняла стул напротив него. Сергей устроился рядом. Кузя, быстро оценив обстановку, метнулся к кофейному столику и начал разливать кофе — бесшумно, почти невидимо, как умел только он. — Итак, — Аверин обвёл взглядом собравшихся, — план таков. Город разбит на сектора. Патрулирование начинается сегодня в полдень. Владимир координирует. Савелий — связной между группами. Кузя — при Евгении Алексеевне. Но это всё — внешняя часть. Основная операция — ловушка, которую предложила Евгения Алексеевна. Он посмотрел на неё. Она выпрямилась. — Мы даём объявление в газету. Завтра утром оно выйдет в «Петербургском вестнике». Текст уже готов: молодая чародейка ищет наставника по демонологии, интересуют призывы первого класса. Подставной адрес, подставное имя. Если колдун, который наставлял Завьялова, клюнет — мы будем ждать. — А если не клюнет? — спросил Сергей. — Тогда будем искать по-другому, — ответил Аверин. — Но он клюнет. Он уже набрал обороты. Он чувствует безнаказанность. Молодая чародейка, которая сама просит обучить её призывам, — это слишком лёгкая добыча, чтобы он прошёл мимо. — А если он заподозрит ловушку? — снова спросил Сергей. — Тогда он либо не явится, либо явится с подкреплением, — вмешалась Евгения. — Но мы предусмотрим оба варианта. На месте встречи будут Кузя, Владимир и, если понадобится, сам Гермес Аркадьевич. Я буду под прикрытием. Если он появится — мы его возьмём. Если нет — будем ждать. — А если он нападёт на тебя раньше, чем мы успеем среагировать? — Сергей нахмурился. — Кузя будет рядом, — напомнил Аверин. — В тени. В кошачьей форме. Он незаметен, быстр и уже доказал, что способен защитить Евгению Алексеевну в критической ситуации. А кроме Кузи — я буду на связи. Если что-то пойдёт не так, я успею. — Успеете? — Евгения скептически подняла бровь. — С вашей скоростью? Вы же вечно опаздываете. — Я не опаздываю. Я работаю дистанционно. — Это вы так говорите. А на самом деле вы… — Евгения Алексеевна, — перебил он ледяным тоном, — если у вас есть конкретные претензии к моей скорости, предлагаю обсудить их на тренировке. После того, как поймаем колдуна. — О, я обязательно обсужу! — Она подалась вперёд, и в её глазах зажёгся тот самый огонь, который всегда предвещал бурю. — И не только скорость! Вашу манеру отдавать приказы, ни с кем не советуясь! И вашу привычку проверять мою реакцию нападением из кустов! И… — Мою манеру? — Да, вашу! Вы же никогда никого не слушаете! Вчера, например, когда я предложила… — Я слушаю! Просто у вас не все предложения одинаково разумны! — Ах, не все?! А то, что я предложила ловушку, — это, по-вашему, неразумно?! — Я этого не говорил! — Но подумали! Кузя, застывший с кофейником в руках, переводил взгляд с хозяина на Евгению Алексеевну и обратно, как зритель на теннисном матче. Савелий тихо сполз со стула и, кажется, снова хотел залезть под стол, но передумал — под столом уже не было места, там лежала карта. Сергей сидел молча, прикрыв глаза, и явно считал про себя до десяти. Наконец, когда спор достиг точки кипения и оба замолчали, тяжело дыша и сверля друг друга взглядами, Евгения вдруг выдохнула. Раз. Другой. И улыбнулась. — Ох, — произнесла она, откидываясь на спинку стула и поправляя волосы. — Спасибо, Гермес Аркадьевич. Аверин моргнул. — Что? — Спасибо, — повторила она с той самой, невыносимо довольной улыбкой. — Мне даже лучше стало. Пар выпустила. В кабинете повисла тишина. Савелий, который уже почти вжался в стену, замер. Кузя, не донеся кофейник до стола, уставился на Евгению круглыми глазами. Даже Владимир, кажется, на мгновение оторвался от своей папки. — То есть, — медленно, очень медленно произнес Аверин, — вы до этого орали на меня, чтобы выпустить пар? — Ну… — Евгения захлопала ресницами, и ее улыбка стала чуть более виноватой, — да? Аверин открыл рот. Закрыл. Снова открыл. И вдруг — совершенно неожиданно — издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок. — Вы невозможны, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни злости, ни раздражения. Только усталое, почти тёплое изумление. — Совершенно невозможная женщина. Вы используете главу Управления как громоотвод? — Ну, вы же сами сказали, что я — колдунья. А колдуньи — они такие. Эмоциональные. Сергей, не выдержав, фыркнул. Кузя тихо рассмеялся, прикрывая рот ладонью. Савелий, осмелев, выглянул из своего угла. Даже Владимир позволил себе едва заметный кивок — не то в знак солидарности, не то просто отмечая, что ситуация разрядилась. — Ладно, — Аверин покачал головой, но в его глазах плясали те самые искорки, которые бывали там только в редкие минуты хорошего настроения. — Если пар выпущен, может, вернемся к плану? У нас операция, если кто забыл. — Вернемся, — согласилась Евгения и, поправив перевязь на руке, снова склонилась над картой. — Итак, место встречи. Я думаю, лучше всего подойдет… И обсуждение продолжилось — уже без криков. Почти.

***

Поздний вечер опустился на Петербург серой, промозглой пеленой. Август заканчивался, и осень уже пробовала воздух на вкус — холодный, влажный, с привкусом скорых дождей. Фонари на набережной горели тускло, их свет расплывался в тумане желтоватыми пятнами, и редкие прохожие — пара запоздалых чиновников, женщина с корзиной, какой-то подвыпивший купчик, — спешили по домам, не глядя по сторонам. Евгения шла быстро, но не слишком — ровно так, как должна идти молодая женщина, у которой есть дело, но нет желания привлекать внимание. Каблуки её туфель стучали по брусчатке размеренно, почти спокойно, хотя внутри всё дрожало. Она надела тёмное, неприметное платье — не то, в котором ходила на службу, а другое, попроще, купленное специально для этого вечера. Волосы убрала под шляпку. Раненую руку, всё ещё забинтованную, но уже не висящую на перевязи, спрятала в складках накидки. Со стороны — обычная горожанка. Никто не заподозрил бы в ней колдунью. Тем более — ту самую, что дала объявление в газете. Кто бы мог подумать, что он откликнется так скоро? Она свернула с набережной в переулок — узкий, тёмный, зажатый между двумя старыми доходными домами. Здесь не было фонарей. Только луна, едва проглядывавшая сквозь облака, освещала мокрую брусчатку и ржавые пожарные лестницы, змеящиеся по стенам. Пахло сыростью, кошками и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как гниющие цветы. Евгения сглотнула. Где-то там, наверху, на крыше одного из домов, прятался Кузя. Она знала это. Знала, что он следит за ней своими разноцветными глазами, готовый в любой момент спрыгнуть вниз, прикрыть собой, разорвать любого, кто посмеет её тронуть. Где-то в соседнем дворе, в тени, ждали Владимир и Савелий. Где-то на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы успеть, дежурил Сергей. Она была не одна. Она была под защитой. И всё равно страх — липкий, холодный, животный — сжимал сердце так, что, казалось, ещё немного — и оно разорвётся на части. Переулок заканчивался тупиком. Старая кирпичная стена, исписанная мелом, груда каких-то ящиков в углу, перевёрнутая бочка. Никого. Она остановилась, переводя дыхание. Может, он не придёт? Может, всё сорвалось? Может… — Я знал, что вы придёте сюда. Голос раздался у самого уха — хриплый, низкий, с той особой, вкрадчивой интонацией, от которой у неё мурашки побежали по спине. Она резко обернулась. Он стоял в двух шагах — высокий, сутулый, в длинном тёмном плаще с поднятым воротником. Лицо его было в тени, и она видела только острый подбородок, тонкие губы, растянутые в усмешке, и глаза — тёмные, глубоко посаженные, блестящие в лунном свете, как у хищной птицы. От него пахло той самой сладковатой гнильцой, которую она почуяла раньше. Магия. Тёмная. Старая. Опасная. — Простите? — Она заставила себя улыбнуться — робко, неуверенно, — и прижала руки к груди в жесте, который должен был выглядеть испуганно-кокетливым. — Вы… вы тот самый господин, что ответил на моё объявление? — Он самый. — Колдун чуть склонил голову набок, разглядывая её. — А вы — та самая чародейка, которая хочет научиться призывать дивов первого класса? — Да, — она кивнула и постаралась изобразить на лице смесь восторга и глуповатого энтузиазма. — Я столько о них читала! Это ведь такая мощь, такая сила! Но в Академии нас учили только базовым вещам — щиты, защита, светлячки всякие. Скука. А мне хочется большего. Понимаете? — Понимаю, — протянул он, и в его голосе ей послышалась насмешка. — Скука — это страшная вещь. Особенно для молодой, талантливой чародейки. — Ой, ну какая я талантливая! — Она махнула рукой и глуповато хихикнула. — Так, балуюсь по мелочи. Но мне говорили, что у меня потенциал. Один знакомый колдун сказал, что я могла бы вызывать даже первого класса уровнем выше пятого. А я ему — нет, говорю, это же незаконно! А он — да кому какое дело, если всё сделать тихо? Колдун слушал её с той особой, снисходительной полуулыбкой, с какой взрослые слушают лепет ребёнка. Она чувствовала себя отвратительно. Каждое слово, каждое притворное хихиканье, каждый взмах ресницами — все это было мерзко. Не потому что она не умела играть. А потому что он был именно таким, каким она его представляла. Вежливым. Обходительным. Почти галантным. И при этом — чудовищем. Человеком, который отправлял молодых колдунов на смерть и смеялся, когда они умирали. — Вы очень решительная девушка, — произнес он, делая шаг ближе. — Мне это нравится. Редкое качество в наше время. Всего боятся — Управления, протоколов, наказания. А вы — нет. Вы хотите учиться. Это похвально. — Правда? — она просияла. — Ой, как приятно! А вы… вы правда можете меня научить? Вызывать дива первого класса? Как того, на Обводном? Он замер. Всего на мгновение. Но она заметила. Понял, что она знает. Решил, что она — просто впечатлительная дурочка, которая прочитала газеты и захотела себе такого же «ручного демона». И это было ей на руку. — Могу, — ответил он, и его улыбка стала шире. — Но это требует подготовки. Ритуал сложный. Книги редкие. И, конечно же, это не бесплатно. — О, я готова заплатить! — Она закивала. — У меня есть сбережения. От отца остались. Он был колдуном, знаете ли. Тоже баловался… всяким. Так что я могу себе позволить. — Вот как? — Он прищурился. — И кто же ваш отец? — Ой, да вы его не знаете. — Евгения беззаботно махнула рукой. — Он был не из Петербурга. Из провинции. Маленький городок, маленький колдун. Но у него была библиотека. И я кое-что читала. Но самой — страшно. Вдруг что-то пойдет не так? — Со мной не пойдет, — заверил он, и в его голосе прозвучала та самая, жуткая уверенность, от которой у нее внутри все похолодело. — Я уже обучил нескольких. Все живы. Ну, почти все. Он рассмеялся — тихо, хрипло, — и она заставила себя рассмеяться в ответ. Легко. Беззаботно. Как будто он пошутил. — Тогда договорились? — Она захлопала ресницами. — Когда начнем? Я хочу поскорее! — Не торопитесь, милая чародейка. — Он протянул руку и коснулся ее подбородка — тем самым жестом, которым Александр коснулся ее на свадьбе. Но там было любопытство. Здесь — что-то другое. Холодное. Оценивающее. Собственническое. — Я свяжусь с вами. Скоро. Очень скоро. А пока — почитайте вот это. Он достал из складок плаща книгу — старую, в потертом переплете, с пожелтевшими страницами, — и протянул ей. Она взяла ее, чувствуя, как пальцы дрожат. На обложке — латынь. Гравюра с изображением алатыря. Та самая книга. — Это азы, — пояснил он. — Освежите в памяти. Когда встретимся в следующий раз, я проверю, что вы усвоили. — Хорошо, — она кивнула, прижимая книгу к груди. — Я все выучу. Обещаю-обещаю. — Не сомневаюсь. — Он отступил на шаг, и его фигура начала таять в темноте переулка, будто растворяясь в тумане. — До встречи, милая чародейка. И исчез. Только запах остался — сладковатый, гнилостный, отвратительный. Евгения стояла посреди переулка, прижимая к груди книгу, и чувствовала, как колени подгибаются. Страх, который она сдерживала весь разговор, накрыл ее с головой. Она дышала часто, поверхностно, и перед глазами все плыло. Но она справилась. Она сделала это. Сверху послышался тихий шорох, и рядом с ней на брусчатку бесшумно спрыгнул Кузя. Его кошачьи глаза, голубой и зеленый, горели тревогой. — Евгения Алексеевна! Вы как? Вы целы? Он вас не тронул? Я чуть не сорвался, когда он к вам прикоснулся, но вы же сказали — без приказа не вмешиваться, и я… — Я в порядке, Кузя, правда, — перебила она, и голос ее дрожал. — Просто… просто мне нужно постоять. Минуту. Одну минуту. Евгения прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Книга в ее руках была тяжелой. Где-то там, в темноте переулка, растворился человек, который был готов сделать ее следующей жертвой. Но теперь у них была зацепка. Книга. И следующий шаг.