Выстрел

Солнце ярко светило на маленькую полянку на холме, позволяя насладиться последними лучами августа. Лето близилось к концу. И Аверин не хотел с ним расставаться. Слишком много всего произошло за эти месяцы — слишком много, чтобы вот так просто отпустить тепло, зелень, тихий стрекот кузнечиков и это редкое, почти забытое чувство покоя. Мягкая трава под рукой приятно скользила сквозь пальцы, а чашка горячего чая распаляла тело изнутри, и оттого клонило в сон. Но спать было некогда. Да и к тому же было громко. Кузя в образе кота носился по лужайке, смешно задрав хвост дыбом. Миша и Вера с визгом догоняли его, то и дело подкармливая колбаской, которую утащили со стола. Вера, раскрасневшаяся, со сбившимся бантом, командовала братом так, будто они не в пятнашки играли, а брали штурмом вражескую крепость. Миша, вечно растрёпанный и счастливый, просто бежал следом, размахивая палкой, которую Кузя периодически перепрыгивал с грацией, неожиданной для такого крупного зверя. Стол, кстати, поставили импровизированный — несколько досок на козлах, застеленных белой скатертью, — но всё же крепкий, как пояснил Василь. Он полулежал на пледе рядом с Авериным, закинув руки за голову, и на его макушке под лучами солнца переливался венок из одуванчиков и ромашек, который ему сплели Любава с Марией. Выглядел он при этом совершенно счастливым.  — Ну красота! А ты не хотел приезжать, — бросил он лениво брату, не открывая глаз. — Природа, птички поют… — Комары, — с иронией пропела Любава, стоя неподалёку босиком на траве и шляпкой пытаясь закрыться от солнца. На ней было воздушное парео нежно-голубого цвета и жёлтый купальник. Она то и дело хлопала себя по плечам, и её возмущённое лицо составляло такой контраст с безмятежным пейзажем, что Аверин невольно усмехнулся. — Но комаров в августе уже почти что нет… — неуверенно заметил Сергей, сидя на пледе и с откровенным обожанием глядя на свою супругу. Его рука всё ещё висела на перевязи, но он, кажется, уже забыл об этом — слишком был занят тем, чтобы любоваться Любавой. — Серёж, ну меня же кто-то кусает! — Это муравьи, — философски заметил Аверин и рассмеялся — искренне, по-настоящему, — когда на него уставились оба молодожёна. — Я шучу. Шучу. Но мазь от укусов у меня в сумке. Кузя собирал. Семейный пикник обещал быть тёплым. Тем более что Анонимус явно расстарался для этого: сейчас он со своей скоростью дива носил из особняка закуски — то блюдо с пирожками, то вазочку с вареньем, то поднос с фруктами, — а Владимир, облачённый в лёгкий летний костюм (единственная уступка жаре, которую он себе позволил), помогал ему, расставляя всё это на столе с безупречной аккуратностью. Кузя, устав от беготни, вернулся в человеческую форму и теперь, сидя на траве, пытался отдышаться, пока дети требовали продолжения игры. В последнее воскресенье лета Аверин хотел просто побыть обычным младшим братом. Не главой Управления. Не боевым колдуном. Не обладателем Плети и Пут. Просто Герой — так звала его в детстве мать, так до сих пор иногда называл Василь, и так не называл больше никто. Он хотел приехать в поместье по просьбе старшего брата, полюбоваться природой, поесть домашних пирожков и ни о чём не думать. Хотя бы один день. Хотя бы несколько часов. Опустив голову вниз и посмотрев на проплывающие белоснежные облака — где-то там, высоко-высоко, в бездонной синеве, — он прикрыл глаза, закинул ногу на ногу и позволил себе просто дышать. — А купаться пойдём? — донёсся воодушевлённый голос Кузи, и Аверин мысленно понадеялся, что див уже оделся после своего превращения. В прошлый раз он выскочил из кошачьей формы прямиком в озеро и потом полдня ходил в позаимствованной у Василя рубашке, которая была ему велика на три размера. — Ты будешь купаться? — спросил Владимир, отвлёкшись от сервировки. В его голосе звучал скепсис, а бровь приподнялась ровно на миллиметр — что для него было эквивалентом крайнего удивления. — Ну, нет… — Кузя замялся. — Ну, хотя бы ноги помочим! А дети поплавают. Правда, Вера, Миша? — Ой, а я — за то, чтобы поплавать! — раздался звонкий голос, и все обернулись. Аверин приподнялся на локте и заметил Евгению. Она шла из леса вместе с Марией — женой Василя, — и держала корзинку, полную каких-то ягод. Мария что-то негромко рассказывала, Евгения слушала, кивая, и на губах её играла лёгкая, почти свободная улыбка. Будто она впервые за долгое время позволила себе быть простой девушкой — не следователем, не колдуньей, не дочерью своего отца. Просто Женей. У Аверина на секунду перехватило дыхание. Такое же, как у Любавы, лёгкое парео — только не голубое, а нежно-кремовое, почти белое, — развивалось по ветру. Небольшая шляпка с белым поясом, из-под которой выбивались каштановые пряди. И купальник — белоснежный, простой, без единого украшения. Ну сама невинность. Будто и не эта девушка орет на него, как только он попадает в поле её зрения. Будто не она на днях бросалась на кабана-змея, выставив перед собой силовое поле. Будто не она вчера стояла перед ним в кабинете, готовая идти в ловушку к опасному колдуну, потому что «я — дочь Алексея Меньшова». — О, Женя! — Любава, забыв про комаров и муравьёв, замахала ей рукой. — Иди скорее! Мы тут как раз про купание говорим! Ты как? Евгения подошла ближе, поставила корзинку на край стола и оглядела собравшихся. Кузя, уже в человеческой форме, сидел на траве и улыбался ей во все тридцать два зуба. Владимир коротко кивнул — вежливо, сдержанно. Сергей махнул здоровой рукой. Василь, не открывая глаз, лениво пошевелил пальцами в приветствии. Аверин… Аверин просто смотрел. — Я — за, — ответила она, и её улыбка стала чуть шире. — Только ягоды передам Анонимусу. Мы с Марией целую корзину набрали. Черника. И ещё что-то — я не знаю названия, но Мария сказала, что это съедобно. — Это костяника, — пояснила Мария, подходя к столу и ставя вторую корзину. — И брусника, совсем немного. Август — лучшее время. — Костяника — это вкусно! — тут же оживился Кузя. — Я из неё пирог могу испечь! Правда, не сегодня — сегодня я отдыхаю. Но завтра — обязательно. Если хозяин разрешит. — Разрешу, — лениво отозвался Аверин, снова откидываясь на плед и закрывая глаза. Но перед этим он всё-таки позволил себе ещё один взгляд на Евгению. На то, как она поправляет шляпку. На то, как ветер играет с подолом её парео. На то, как она смеётся чему-то, что шепнула ей Любава. И поймал себя на мысли, что это воскресенье — последнее воскресенье августа, тёплое, солнечное, полное смеха и птичьего гомона, — возможно, лучшее за всё лето. Хотя он никогда бы не признался в этом вслух. Купание в речке вышло шумным, весёлым и немного хаотичным — именно таким, каким и должен быть семейный отдых на исходе лета. Вода в реке, прогретая августовским солнцем, оказалась на удивление тёплой — не парное молоко, конечно, но и не ледяная купель. Пляж был маленьким, почти игрушечным: полоска светлого песка, пара валунов, заросших мхом, и старая ива, склонившая ветви до самой воды. Дети — Миша и Вера — с визгом бросились в реку первыми, подняв тучу брызг, и тут же принялись обстреливать друг друга водой. Любава, забыв про комаров и муравьёв, последовала за ними с грацией, неожиданной для той, кто ещё полчаса назад жаловалась на укусы. Сергей, которому лекарь строго-настрого запретил мочить перевязь, сидел на берегу, опустив ноги в воду, и смотрел на жену с тем самым выражением тихого, беспримесного счастья, которое появлялось у него всякий раз, когда он на неё смотрел. Мария плавала неторопливо, по-королевски, загребая воду широкими, плавными движениями, и время от времени бросала на мужа — Василя, который так и остался на берегу, — выразительные взгляды, приглашая присоединиться. Василь отмахивался, ссылаясь на то, что «вода сегодня недостаточно тёплая для его старых костей», хотя на самом деле просто не хотел мочить венок из одуванчиков, который ему сплели дочь и жена. Евгения плавала чуть поодаль — перевернулась на спину, раскинула руки и лежала на воде, глядя в небо. Её шляпка осталась на берегу, каштановые волосы разметались по воде тёмным веером, и вся она, в этом белоснежном купальнике, казалась частью реки — такой же спокойной, такой же безмятежной, такой же далёкой от всех тревог и забот. Дивы не купались. Все трое — Кузя, Владимир и Савелий — сидели на берегу под ивой, в тенёчке, и наблюдали за происходящим с тем особым выражением, какое бывает только у тех, кто знает: вода высасывает из них силу. Не смертельно, но ощутимо — достаточно, чтобы даже Кузя, обожавший воду, не рисковал заходить глубже, чем по щиколотку. Впрочем, он компенсировал это тем, что бегал по берегу, подбадривая пловцов криками и время от времени швыряя в воду камешки — «для создания спортивного интереса», как он выразился. Савелий, сидевший рядом и всё ещё немного смущённый присутствием такого количества людей, тихо плел венок из ромашек — кажется, для Веры. Владимир, прислонившись спиной к стволу ивы, читал какую-то книгу в тёмном переплёте, но его глаза то и дело поднимались от страниц, сканируя окрестности. Привычка. Даже на отдыхе он оставался главдивом. Аверин, оставшийся на пледе рядом с братом, проводил взглядом Кузю, который как раз совершал очередной забег по кромке воды, и лениво потянулся за чашкой с остывшим чаем. — Василь, — позвал он, не поворачивая головы. — Мм? — Как Евгения Алексеевна согласилась приехать? Василь приоткрыл один глаз и посмотрел на брата с тем самым, хорошо знакомым выражением лёгкого ехидства, которое было у них фамильным. — Ты чего, Гера? Сергей с Любавой её позвали. Они ведь лучшие друзья. Или ты забыл? Она же у Сергея на свадьбе была подружкой невесты. И вообще — они с Академии ещё дружат. Любава говорит, что Женя ей как старшая сестра. Аверин кивнул, делая глоток. Чай был уже совсем холодный, но он этого не замечал. — Я не забыл, — сказал он. — Просто… не ожидал увидеть её здесь. — А ты бы хотел, чтобы она не приезжала? — Василь приподнялся на локте, и венок на его голове съехал набок. Аверин не ответил. Он смотрел на реку — на то, как Евгения перевернулась со спины на живот и теперь плыла к берегу, рассекая воду плавными, сильными гребками. На то, как солнечные блики играют на её мокрых плечах. На то, как она, выходя из воды, отжимает волосы — длинные, потемневшие от влаги, — и смеётся чему-то, что крикнула ей с берега Вера. — Понятно, — деловито протянул Василь и снова улегся на плед, закинув руки за голову. — Значит, не хотел бы. — Я этого не говорил. — Ты вообще мало что говоришь. — Василь зевнул. — Но я тебя слишком хорошо знаю. Ты смотришь на неё так же, как Сергей смотрит на Любаву. Только он уже женат, а ты всё ещё делаешь вид, что ничего не происходит. — Василь. — Что? Я ничего не говорю. Просто констатирую факт. — Василь поправил венок и прикрыл глаза. — Кстати, она очень милая. И Марии понравилась. Они пока за ягодами ходили, о чём-то таком разговаривали — Маша потом сказала, что Евгения Алексеевна «удивительно глубокая натура для своих лет». А ты знаешь, как Маша редко такое говорит. Аверин знал. Мария была женщиной с характером и на похвалы скупилась — особенно в адрес коллег мужа и брата мужа. Если она так отозвалась о Евгении — значит, та действительно произвела впечатление. — Она — Меньшова, — сказал он наконец, будто это всё объясняло. — И что с того? — Василь снова приоткрыл глаз. — Ты тоже Аверин. Это не мешает тебе быть человеком. Иногда. В перерывах между подвигами. Аверин хмыкнул и отставил чашку. С реки доносился смех — Вера брызгалась в Мишу, Миша с воплями убегал на глубину, Любава что-то кричала мужу, Сергей махал ей здоровой рукой, а Кузя на берегу отчаянно свистел, подбадривая пловцов. Евгения уже сидела на пледе рядом с Марией, закутавшись в полотенце, и что-то тихо рассказывала — кажется, о вчерашней тренировке. Аверин смотрел на нее. Всего мгновение. Но Василь заметил. — Знаешь, Гера, — произнёс он тихо, — иногда стоит просто расслабиться и позволить себе быть счастливым. Без оглядки на Управление, на протоколы, на субординацию. Просто быть. — Ты сегодня удивительно философски настроен. — Это венок. — Василь поправил одуванчики. — Он пробуждает во мне мудрость. Аверин фыркнул. Но с пледа не пошевелился. И взгляда от Евгении не отвел. И тут Кузя подкрался сзади — бесшумно, как умел только он, когда очень хотел кого-то удивить. В руках он держал венок — пышный, немного нелепый, сплетённый из ромашек, васильков и каких-то длинных, гибких травинок, которые он, видимо, собрал тут же, на берегу. Савелий, сидевший под ивой, заметил его манёвр и на мгновение оторвался от своего собственного плетения, открыв рот от ужаса и восторга одновременно. Даже Владимир, не поднимая глаз от книги, едва заметно качнул головой — то ли осуждая, то ли предвкушая реакцию хозяина. Кузя замер на мгновение за спиной Аверина, затаил дыхание — и водрузил венок ему на голову. — Попались, ваше сиятельство! — торжествующе выкрикнул он, отскакивая на безопасное расстояние. Аверин вздрогнул. Обернулся. Поднял руку, нащупал что-то мягкое и цветочное у себя на макушке — и медленно, очень медленно поднял глаза вверх, будто мог разглядеть собственный лоб. На его голове красовался венок. Из полевых цветов. С торчащими в разные стороны травинками и ромашкой, которая съехала набок и теперь свисала прямо над левым ухом. Повисла секундная пауза — а затем пляж взорвался смехом. Вера хохотала в голос, прижимая ладошки к щекам и едва не падая в песок от восторга. Миша вторил ей, тыча пальцем в дядю и выкрикивая что-то неразборчивое. Любава, забыв про комаров, про муравьёв и про всё на свете, смеялась так, что у неё слёзы выступили на глазах, и хваталась за плечо Сергея, чтобы не упасть. Сергей и сам давился смехом — осторожно, чтобы не потревожить больную руку, но всё равно не в силах сдержаться. Кузя сиял, как начищенный самовар, чрезвычайно довольный своей выходкой. Даже Василь, лежавший на пледе, приоткрыл один глаз, оценил картину — его грозный младший брат, глава Петербургского Управления, сидит с венком из ромашек на голове, — и тихо, утробно засмеялся, утирая выступившую слезу. — Ну, Гера, — выдавил он сквозь смех, — тебе идёт. Честное слово. Теперь ты похож на нашего деда. Помнишь его портрет? Там он тоже в чем-то таком. Кажется, это был лавровый венок, но ромашки — даже лучше. Аверин ничего не ответил. Он медленно перевёл взгляд на Кузю — того самого, который уже начал пятиться к иве, — и в его глазах мелькнуло что-то, от чего младшие дивы обычно прятались под стол. — Кузьма, — произнес он ледяным тоном, — ты понимаешь, что это… — Гермес Аркадьевич, там пчела. Голос Евгении прозвучал неожиданно близко. Аверин поднял взгляд выше. Она стояла в двух шагах от него — закутанная в полотенце, с мокрыми волосами, — и смотрела куда-то ему на макушку. Он проследил за ее взглядом. Действительно. На одном из васильков, вплетенных в венок, примостилась пчела. Пушистая, золотистая, она деловито ползала по синему лепестку, явно не подозревая, на чьей она голове. — Я сниму, — сказал он и уже выпустил тонкую, почти невидимую нить Пут с руки, чтобы осторожно убрать насекомое. Но Евгения опередила его. Она поддалась вперед, легко, почти невесомо, и смахнула пчелу ладонью. Движение вышло быстрым, но осторожным: пчела сердито зажужжала и улетела к воде. А пальцы Евгении, теплые, чуть влажные после купания, на долю секунды коснулись его волос. Мягкие, каштановые пряди, выбившиеся из-под венка, скользнули между ее пальцев, и она замерла. Их лица оказались так близко, как никогда раньше.  Она все еще стояла, чуть наклонившись к нему. Он все еще сидел на пледе, глядя на нее снизу вверх. Ее серые глаза — те самые, которые он столько раз видел горящими от гнева, от обиды, от азарта, — сейчас были совсем близко. В них отражалось небо. Аверин чувствовал ее дыхание на своей щеке. Чувствовал запах речной воды, солнца, полевых цветов и чего-то еще, тонкого, едва уловимого, присущего только ей одной. Чувствовал тепло, исходящее от ее кожи. Секунда. Одна бесконечная секунда. Оба замерли. А затем Евгения порывисто отстранилась — резче, чем следовало, — и отступила на шаг. На ее щеках вспыхнул румянец, и она, не глядя на Аверина, крикнула: — Любав! Быстро пошли купаться! — Что? — Любава, всё ещё смеявшаяся, непонимающе уставилась на подругу. — Мы же только вышли! — Ничего не знаю! Пошли! — Евгения уже шагала к воде, решительным движением сбрасывая полотенце и поправляя сбившийся купальник. — Вода сегодня изумительная! И я хочу наперегонки! — Наперегонки? — В глазах Любавы зажёгся азартный огонёк. — Ну, держись, Меньшова! Она быстро поцеловала мужа в щёку — Сергей, всё ещё посмеивавшийся, ответил ей таким же быстрым поцелуем, — и побежала к реке, догоняя подругу. Через мгновение обе уже были в воде, и до берега донёсся их смех — звонкий, девичий, перекрывающий плеск волн и крики детей. Аверин остался сидеть на пледе. Венок всё ещё красовался у него на голове. Пчела улетела. Кузя, поняв, что гроза миновала, тихо выдохнул и спрятался за спину Владимира. Владимир перевернул страницу книги с тем же невозмутимым видом, но уголки его губ едва заметно подрагивали. Савелий, тихо ойкнув, снова уткнулся в своё плетение, делая вид, что ничего не видел. А Василь, приподнявшись на локте, посмотрел на брата долгим, изучающим взглядом.  — Чурбан, — хмыкнул он, и снова улегся на плед Аверин потянулся к чашке с чаем. Чай был давно холодным. Но он все равно сделал глоток. И, кажется, впервые за долгое время не знал, что сказать. Застолье накрыли уже в сумерках, когда солнце скатилось за верхушки сосен и воздух стал прохладным, но ещё не вечерним — тем особенным, августовским, когда тепло дня ещё держится в траве, а с реки тянет лёгкой, едва уловимой свежестью. Анонимус, проявив чудеса расторопности, расставил на столе фонарики — стеклянные, с толстыми свечами внутри, — и их мягкий, дрожащий свет заливал поляну уютным золотом. Стол ломился от еды. Пирожки с капустой и с мясом — Кузя пёк их с самого утра, и они до сих пор были тёплыми, прикрытые полотенцем. Запечённая курица с картофелем и розмарином — коронное блюдо Анонимуса, которое он готовил только по особым случаям. Свежие овощи, нарезанные крупными ломтями, домашний сыр, несколько сортов колбасы — включая краковскую, которую Кузя торжественно водрузил в центр стола, предварительно получив разрешение у Владимира. Варенье в трёх вазочках: клубничное, малиновое и то самое, из костяники, которое Мария с Евгенией сварили экспромтом, вернувшись из леса. И, разумеется, вино — лёгкое, белое, привезённое Василем из собственных запасов. Расселись шумно, перемежая смех и споры о том, кому где сидеть. Василь, как старший в семье, занял место во главе стола — с венком, который он наотрез отказался снимать, заявив, что «это теперь часть его летнего гардероба». Мария села по правую руку от него, по левую — Аверин. Рядом с Авериным оказалась Евгения — то ли случайно, то ли по чьему-то хитрому плану (Кузя, рассаживая гостей, загадочно улыбался, но на вопросы не отвечал). Дальше — Любава с Сергеем, они сидели плечом к плечу и то и дело переглядывались с тем самым, особым выражением, какое бывает только у молодожёнов. Вера и Миша устроились на другом конце стола, рядом с Савелием, который всё ещё плёл свой венок и теперь, кажется, решил сделать по одному каждому присутствующему. Владимир, как всегда, остался стоять — он не садился за стол, когда были гости, — но Кузя, проходя мимо, сунул ему в руку тарелку с пирожком, и старший див, поколебавшись, принял её. — Ну, — Василь поднял бокал, и все затихли, — за последнее воскресенье августа. За семью. И за то, чтобы такие дни случались почаще. — За семью! — подхватили все, и бокалы сдвинулись над столом с лёгким, мелодичным звоном. Первый тост выпили стоя. Второй — уже сидя, за здоровье молодожёнов, и Сергей, краснея, пробормотал что-то про «спасибо, мы очень тронуты», а Любава чмокнула его в щёку, оставив след от помады. Третий тост — за хозяев поместья, Василя и Марию, — предложил Аверин, и сказал он его так тепло и просто, что Василь на мгновение даже перестал жевать и уставился на брата с тем самым выражением, которое означало: «Я знал, что ты умеешь, но всё равно приятно». А потом пошло — весёлое, шумное, беспорядочное застолье. Кузя, раскрасневшийся от вина (ему налили самую малость, но он и с неё уже разрумянился), рассказывал истории из жизни дивов — одну невероятнее другой, — и Вера с Мишей слушали его с открытыми ртами. Савелий, осмелев, показал фокус с исчезающей салфеткой, который он репетировал несколько недель, и салфетка действительно исчезла — правда, никто не понял куда, и потом её нашли в кармане у Владимира. Владимир, не моргнув глазом, вернул её и заметил, что «для дива первого уровня неплохо, но нужно работать над скоростью». Савелий просиял так, будто получил высшую похвалу. Мария, сидевшая рядом с Евгенией, расспрашивала её о ските, об учёбе, о том, как она оказалась в Управлении, — и слушала с искренним интересом, изредка вставляя короткие, но точные замечания. Евгения отвечала охотно, но без лишних подробностей, и Аверин, который якобы беседовал с братом о каких-то типографских делах, краем уха ловил каждое её слово. О том, как она впервые попала в Академию. О том, как отец учил её управлять силовым полем. О том, как она познакомилась с Сергеем — «он тогда чуть не спалил всю лабораторию, и мне пришлось его прикрывать перед комиссией». Сергей, услышав своё имя, помахал здоровой рукой и крикнул: «Было дело!», и все засмеялись. Потом Вера, которая до этого момента о чём-то шепталась с Мишей, вдруг встала и громко объявила: — А теперь мы с Мишей покажем сценку! — Какую сценку? — удивился Василь. — Про принцессу и дракона! — выпалил Миша, и глаза его горели восторгом. — Я — дракон. Вера — принцесса. А Савелий будет деревом! — Почему деревом? — растерянно спросил Савелий. — Потому что в прошлый раз ты отказался быть драконом и сказал, что боишься огня, — пояснила Вера. — А дерево не боится. Дерево просто стоит. Савелий, подумав, кивнул и покорно встал, готовясь исполнить роль дерева. Сценка получилась скомканной, но уморительной: Миша рычал так, что Кузя начал ему подыгрывать и рычать в ответ, Вера с выражением зачитывала монолог принцессы (который она, кажется, сочинила сама), а Савелий стоял с поднятыми руками, изображая ветви, и время от времени шептал: «Я дерево. Я просто дерево. Я не боюсь дракона… наверное». Когда дракон в исполнении Миши наконец «поверг» дерево и Савелий картинно рухнул на траву, зал разразился аплодисментами. — Браво! — кричал Кузя, хлопая в ладоши. — Савелий, ты был великолепен! Лучшее дерево в моей жизни! — Я старался, — скромно ответил Савелий, поднимаясь и отряхиваясь. Евгения смеялась — открыто, искренне, запрокинув голову, — и Аверин, глядя на неё, снова поймал себя на том, что смотрит слишком долго. Она, заметив его взгляд, повернулась к нему и улыбнулась — легко, без вызова, без колкости. — А вы, Гермес Аркадьевич, почему не участвуете? — спросила она. — Могли бы сыграть злого колдуна. — Я и в жизни злой колдун, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая, хорошо знакомая ей ирония. — Зачем мне играть самого себя? — Вы не злой, — сказала она тихо. — Вы просто… колючий. — Колючий, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Как ёж, да? Мне уже говорили. — Как ёж, — согласилась она. — Но даже ежи иногда показывают пузико. Тем, кому доверяют. Она отвернулась, потянувшись за бокалом, а Аверин остался сидеть, глядя на неё и чувствуя, как внутри что-то медленно, трудно, но неумолимо переворачивается. Словно какая-то старая, ржавая дверь, которую он много лет держал запертой, вдруг приоткрылась. И в щель эту проник свет — тёплый, золотой, совсем как от фонариков на столе. — Дядя, а ты чего не ешь? — раздался голос Веры, которая, закончив сценку, уже сидела за столом и уплетала пирожок. — Ты всегда говоришь, что надо есть, когда есть еда. А сам сидишь и смотришь в одну точку. — Я ем, — ответил Аверин и, взяв с тарелки первый попавшийся пирожок, откусил. Пирожок оказался с капустой. — Вот и молодец, — наставительно сказала Вера. — А то худой такой. Мама говорит, что тебя надо кормить. — Мама права, — подал голос Василь, подмигивая брату. — Геру всегда надо кормить. Он сам о себе не заботится. — Я о себе забочусь, — запротестовал Аверин. — Ага, — хмыкнул Кузя, — заботится он. Вчера опять забыл пообедать. Владимир, подтверди! — Подтверждаю, — сухо отозвался Владимир, не отрываясь от своей тарелки. За столом снова засмеялись. И Аверин, окружённый семьёй, друзьями, дивами, под смех брата и щебет племянников, чувствовал, как отпускает — медленно, постепенно, — то напряжение, которое он носил в себе последние недели. Последние месяцы. Последние годы. Он поднял бокал — уже сам, без тоста, — и встретился глазами с Евгенией. Она улыбнулась. И подняла свой.

***

Ночь опустилась незаметно, тихая, глубокая, ещё тёплая от летнего солнца, хотя лёгкий ветерок приятно щекотал волосы. Евгения шла вдоль воды, слушая приятное журчание речки и чувствуя под ногами песок вперемешку с иногда встречающимися камнями. Где-то вдалеке, на холме, ещё горели фонарики над столом, ещё доносились обрывки смеха — кажется, Кузя опять что-то рассказывал, а Вера с Мишей спорили, кому достанется последний пирожок. Но здесь, у воды, было тихо. Только она, и река, и огромное, усыпанное звёздами небо над головой. Она ушла от стола незаметно — просто поднялась, накинула парео поверх купальника и побрела к берегу. Никто не остановил, никто не окликнул. Любава, кажется, о чём-то шепталась с Сергеем, Василь с Марией собирали посуду, а дивы развлекали детей. И Аверин… Аверин о чём-то говорил с Владимиром, стоя у края стола. Она не стала вслушиваться. Чувство лёгкости и свободы не покидало её ни на секунду, и она наслаждалась этим ощущением, как никогда прежде. В детстве, когда она ездила с отцом на рыбалку — они вставали затемно, брали удочки, термос с чаем и бутерброды с колбасой, — она не задумывалась о тех временах, когда беззаботные деньки окажутся самыми лучшими мгновениями ее жизни. Отец тогда ещё не был ректором, еще не было всей этой истории с чародейством и колдовством, с сокрытием её истинной силы. Они просто сидели на берегу, смотрели на поплавок и молчали. И это молчание было самым лучшим разговором. Она улыбнулась воспоминанию и сделала ещё шаг. Песок под ногами был прохладным, влажным — здесь, у самой кромки воды, он уже не прогревался солнцем. Она подобрала подол парео, чтобы не намочить, и ступила босой ногой в реку. Вода оказалась прохладнее, чем днём, но всё ещё приятной. Она закрыла глаза и вдохнула полной грудью — запах реки, ночной фиалки, где-то совсем рядом, и ещё чего-то сладкого, цветочного. Свобода. Хрустнула ветка. Евгения резко обернулась, и сердце тут же ухнуло в пятки. В темноте, там, где заканчивался песок и начинались кусты, что-то шевельнулось. Неужели… кто-то шёл за ней? Она огляделась, но ничего не было видно. Только вдали мелькали фонари — те самые, что стояли вдоль асфальтированной дорожки для велосипедов, — но их свет долетал сюда приглушённо, размыто, едва-едва касаясь кромки воды. Плохая видимость. Инстинкт сработал быстрее разума. Она вскинула руки, выставила щит — серебристое, полупрозрачное силовое поле вспыхнуло вокруг неё, — и в ту же секунду удар обрушился на него. Длинные, серебряные нити хлестнули по щиту, заставив её пошатнуться и чуть было не упасть на песок. Она устояла. Удержала поле. И, вглядевшись в темноту, увидела, как из-за кустов вышел Аверин. С его пальцев до сих пор сочились Путы — тонкие, светящиеся, они струились в воздухе, будто живые, а затем медленно втянулись обратно, исчезая. — Неплохо, — произнёс он, и в его голосе звучала та самая, хорошо знакомая ей ирония с примесью одобрения. — Но над реакцией всё же стоит работать, Евгения Алексеевна. — Вы с ума сошли?! — Она опустила щит и шагнула к нему, всё ещё тяжело дыша. — А если бы я не выставила щит? Вы бы атаковали меня? Серьезно? Ночью? На моем законном отдыхе?! — Ну ведь выставили же, — ответил он с таким невозмутимым видом, будто нападать на своих сотрудников из кустов было для него обычным делом. Евгения открыла рот, чтобы сказать что-то резкое — что-то про «вы невыносимы», про «что за дурацкие проверки», про «я вам это припомню», — но вдруг заметила, что он улыбается. Не усмехается, не иронизирует — по-настоящему улыбается, уголками губ. И в свете далеких фонарей его глаза — эти невыносимые, ореховые глаза — казались почти теплыми. — Вы… — начала она и замолчала. — Я, — согласился он. — Прогуляемся? Она хотела отказаться. Правда хотела. Но вместо этого кивнула и пошла рядом с ним вдоль кромки воды — туда, где река делала плавный изгиб и берег становился шире. Некоторое время они шли молча. Вода тихо плескалась о песок, где-то в камышах квакали лягушки, и ветер доносил с холма обрывки смеха. — Зачем вы это сделали? — спросила она наконец. — Проверил вашу реакцию. — Аверин пожал плечами. — В реальных условиях. Без подготовки. Без предупреждения. — Вы всегда так проверяете своих сотрудников? — Только тех, кто собирается участвовать в опасных операциях. Она остановилась и посмотрела на него. В темноте его лицо казалось другим — не таким, как днем, в Управлении. Более молодым. Более… открытым. — Значит, вы все-таки согласны на мою ловушку? — спросила Евгения тихо. — Я согласен обсудить ее, — поправил он. — Не более. Но я должен быть уверен, что вы справитесь. Что я не отправлю вас туда неподготовленной. — Он сделал паузу. — Я не хочу… — Он осекся. — Чего вы не хотите? Аверин посмотрел на нее. Долго. Внимательно. Так, что она снова почувствовала тот самый, странный трепет, который охватывал ее всякий раз, когда он оказывался слишком близко. — Я не хочу вас потерять, — сказал он наконец. — Как сотрудницу. Последние слова он добавил почти поспешно. Но Евгения услышала то, что было сказано до них. И он знал, что она услышала. Они снова пошли вдоль берега. Теперь — ближе друг к другу, почти плечом к плечу. Вода касалась их ног, и луна, выглянувшая из-за облаков, серебрила речную гладь. И оба молчали. Но это молчание — такое же теплое, как августовская ночь, — было, пожалуй, самым лучшим разговором. Они шли вдоль берега уже довольно долго — настолько, что фонари на холме превратились в далёкие, едва различимые точки, а смех и голоса стихли, уступив место ночной тишине. Луна выбралась из-за облаков и теперь висела над рекой — огромная, круглая, почти полная, — заливая всё вокруг серебристым, призрачным светом. Вода мерцала, будто кто-то рассыпал по ней горсть светлячков, и в этом мерцании лицо Аверина казалось совсем другим — не таким, как днём. Мягче. Моложе. Без привычной маски холодной невозмутимости. — Вы когда-нибудь думали о том, что могли бы быть кем-то другим? — спросила Евгения негромко, глядя на воду. Аверин покосился на неё. — В каком смысле? — Ну… не главой Управления. Не боевым колдуном. Не тем, кого все боятся и уважают. А просто… человеком. Обычным. Который по воскресеньям ходит на рыбалку и не думает о том, что где-то там, в Пустоши, зреет очередная угроза. Он помолчал, обдумывая ответ. — Когда-то, — сказал он наконец, — очень давно, я хотел быть путешественником. Исследователем. Хотел увидеть мир — не только Империю, но и то, что за её пределами. У меня даже карта была — старая, с драконами на полях. Я отмечал на ней места, куда хотел бы попасть. — И что случилось? — Случилась война. — Он пожал плечами. — А после войны — Управление. А после Управления — всё остальное. Пустошь не любит, когда колдуны путешествуют. Евгения кивнула. Она понимала. Её собственные мечты — когда-то, в детстве, — тоже были другими. Она хотела стать художницей. Рисовала акварелью, пока отец не увидел однажды, как она выводит узоры, и не сказал: «У тебя талант, Женя. Но не к живописи». Тогда она не поняла, что он имел в виду. Теперь — понимала. — А вы? — спросил он. — Кем хотели быть? — Художницей, — ответила она с лёгкой, чуть грустной улыбкой. — Но отец сказал, что у меня талант к другому. Оказалось — к колдовству. Хотя тогда я ещё не знала. — Может, вы ещё станете художницей, — сказал он. — Когда всё закончится. — А вы — путешественником? Он тихо рассмеялся — негромко, почти неслышно. — Вряд ли. Я уже слишком стар для путешествий. Но, может быть, когда-нибудь… — Он не договорил, но она поняла. Они обогнули излучину реки и вышли к небольшой постройке. Лодочная станция — старая, деревянная, с покосившейся крышей и выцветшей вывеской, на которой ещё можно было разобрать полустертые буквы: «Лодки напрокат». Днем здесь, наверное, было людно — курортники, дачники, дети с сачками. Но сейчас станция была пуста. Только несколько лодок, перевернутых вверх дном, лежали на берегу, да весла, составленные у стены, белели в лунном свете. Вход на станцию преграждала стеклянная дверь — старая, с деревянной рамой, запертая на висячий замок. Стекло было мутным, покрытым тонким слоем пыли и соли от речных брызг, но все еще прозрачным настолько, чтобы видеть, что внутри. Евгения подошла к двери и заглянула внутрь. Там было темно и тихо. Только какая-то забытая кем-то канатная бухта лежала на полу, да на стене висел старый спасательный круг с облупившейся краской. Она положила ладонь на стекло — просто так, бездумно, — и почувствовала его прохладу. — Гермес Аркадьевич, а вы слышали… — она сделала глубокий вдох, собираясь с силами, — вы слышали когда-нибудь что-то про… мою мать? Аверин подошел следом и встал по другую сторону двери. Их разделяло стекло. Она — внутри, в темноте пустого помещения, он — снаружи, в лунном свете. И на мгновение это показалось ей странно символичным. Стеклянная преграда между ними. Такая тонкая. Такая хрупкая. Но все еще существующая. — Не слышал, — тихо, почти шепотом ответил он, зная, прекрасно зная, что ей просто хочется говорить о чем-то. Лишь бы не было тишины. — А разве… — Аверин поднял руку и медленно, почти невесомо коснулся кончиками пальцев стекла, ровно в том месте, где с другой стороны лежала ее ладонь. Евгения замерла. — Разве это имеет сейчас значение?  Она чувствовала холод стекла и, сквозь него, почти угадывала тепло его пальцев. Совсем близко. Но не вместе. Их глаза встретились. В лунном свете его лицо было бледным, почти призрачным, а взгляд — глубоким, темным, как река за его спиной. Она видела, как он смотрит на нее, явно нарушая его излюбленную субординацию. Его лицо было красивым. Несмотря на сорок два года. Несмотря на мелкие морщинки, которые сейчас Евгения видела довольно близко. Но красивым. И эти глаза… ореховые, но сейчас зрачки заполнили всю радужду, став почти черными. И от этого взгляда у нее перехватило дыхание. Аверин что-то хотел сказать. Она видела это по его губам — они чуть дрогнули, приоткрылись. Но в этот самый момент… — Гера! Евгения! Вы куда запропастились?! Голос Василя разорвал ночную тишину, как выстрел. Аверин отдернул руку от стекла и обернулся. Евгения выпрямилась и отошла от двери, поправляя волосы — жест, который должен был выглядеть небрежным, но предательски выдавал ее смущение. Из-за поворота, тяжело дыша и держась за бок, вынырнул Василь. Его венок из одуванчиков окончательно съехал на ухо, рубашка выбилась из брюк, а на лице застыла смесь облегчения и раздражения. — Я вас обыскался! — выпалил он, переводя дыхание. — Весь берег обошел! Мария волнуется, дети спрашивают, Кузя уже собирался в кошачью форму перекидываться и искать вас по запаху! Я уж подумал — вдруг что случилось, вдруг этот ваш див из Пустоши опять объявился, или еще что… — Василь, — перебил его Аверин, и в его голосе прозвучала та самая, хорошо знакомая брату ирония, — что может случиться с двумя боевыми колдунами? Василь уставился на него. Потом на Евгению. Потом снова на брата. И в его глазах мелькнуло что-то — понимание? Подозрение? Ехидство? — Ну, — протянул он, поправляя венок, — я не знаю. Например, один боевой колдун может завести другого боевого колдуна в темный угол и… — Василь! — хором воскликнули Аверин и Евгения. — Что? — Он развел руками с самым невинным выражением лица. — Я просто предположил. Вы же сами сказали — ничего не может случиться. Вот я и думаю: а что не может? И прихожу к выводу, что очень даже может. Но я, конечно, ничего не видел. И не слышал. И вообще — я уже ухожу. Меня ждут. С венком. И с женой. И с детьми. И с дивами, которые сейчас, наверное, уже организуют поисковую группу. Он развернулся и зашагал обратно, но, пройдя несколько шагов, обернулся и добавил: — Вы это… не задерживайтесь. А то Кузя правда начнет искать по запаху. А Владимир — допрашивать свидетелей. Ты же знаешь, Гера, он у тебя дотошный. И исчез за поворотом, оставив после себя только шелест травы и легкий запах ромашек. Аверин и Евгения остались вдвоем. Она все еще стояла у стеклянной двери, он — в нескольких шагах. Тишина снова опустилась на берег, но теперь она была другой — неловкой, наполненной недосказанностью. — Кажется, нас раскрыли, — произнес Аверин наконец. — Раскрыли в чем? — спросила она, и ее голос дрогнул. Он посмотрел на нее. На ее волосы, растрёпанные ветром. На босые ноги. На парео, которое она все еще придерживала рукой. — Пока не знаю, — ответил он. — Но Василь — он такой. Всегда видит то, чего не видят другие. — И что же он увидел? Аверин ничего не ответил. Он просто смотрел на нее — долго, молча, — и в его взгляде было что-то, от чего ей снова стало трудно дышать. — Идемте обратно, Евгения Алексеевна, — сказал он наконец. — А то Кузя действительно начнет искать по запаху. А у него, знаете ли, просто отличный нюх. Евгения кивнула и пошла следом за ним. И всю дорогу до холма, до теплых фонариков и знакомых голосов, она чувствовала — сквозь холод стекла, сквозь ночную прохладу, сквозь недосказанные слова, — его прикосновение. Кончиками пальцев. К самому сердцу.