Иная реальность.

Я не могла думать ни о чём другом. Весь день я бродила по его ледяному особняку, пытаясь занять руки делами, но мысли снова и снова возвращались к одному: десять вечера. Его комната. Его приказ, от которого у меня стыла кровь в жилах. Я знала, что это не было приглашением. Джулиан Монтклир не приглашал. Он приказывал. И если я не приду, он найдёт способ наказать меня — жестокий, изощрённый, унизительный. Я не знала, что именно он сделает. Но я не хотела узнавать. Каждая клетка моего тела кричала об опасности, но ноги сами несли меня к его комнате. Когда стрелки часов показали без пяти десять, я поднялась на второй этаж. Коридор был пуст и безмолвен, только мой собственный испуганный вздох нарушал тишину. Свет из его комнаты пробивался под дверью, узкой жёлтой полосой ложился на тёмный паркет, как указатель в ад. Я остановилась перед массивной деревянной дверью. Рука дрожала, когда я подняла её, чтобы постучать. Внутри меня всё переворачивалось от страха и отвращения. Я не хотела этого. Я хотела развернуться и убежать, сбежать из этого проклятого дома, разбить окно и бежать, пока лёгкие не взорвутся. Но ноги не двигались. Я стояла, как вкопанная, прикованная к месту его невидимой властью, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Я постучала. — Войди, — раздался его голос. Низкий, спокойный, ледяной, как вода в зимнем озере. Я толкнула дверь и вошла. Он сидел в кресле у огромного панорамного окна. В руке — бокал с янтарным виски, в котором отражался свет ночного города. На нём была чёрная рубашка, расстёгнутая почти до пояса, обнажающая гладкую бледную кожу груди и острые ключицы. Свет от настольной лампы падал на его лицо, делая тени более глубокими, а черты — более опасными. Он смотрел на меня так, будто ждал этого момента всю ночь. — Ты пришла, — сказал он, и в его голосе послышалось холодное одобрение. — Молодец. Закрой дверь. Я закрыла, и щелчок замка прозвучал как приговор. — Подойди ближе, — приказал он. Я сделала шаг. Потом ещё один. Он смотрел на меня, изучал, оценивал, раздевал взглядом. Я чувствовала его взгляд на своей коже, как горячее прикосновение, как грубые пальцы, скользящие по моему телу. Это было унизительно и страшно, но я не могла отвести глаз от его холодных зеленых зрачков. — Разденься, — сказал он, и его голос стал низким и хриплым. Я замерла. Слова ударили меня, как пощёчина, как ледяная вода, вылитая на голову. — Что? — выдохнула я, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Ты слышала, Адель, — произнес он, и каждое слово падало, как камень. — Разденься. Я хочу посмотреть на тебя. Хочу увидеть, что я купил. — Нет, — вырвалось у меня, и мой голос дрогнул. Он не двинулся с места. Только смотрел на меня долгим, холодным, прожигающим взглядом. Я чувствовала, как его воля давит на меня, как прижимает к невидимой стене, лишая возможности дышать. — Я не прошу, — сказал он тихо, и в его голосе послышалась ледяная сталь. — Я приказываю. И ты подчинишься. Или я заставлю тебя. Я смотрела на него. В его глазах не было злости. Только ледяная, абсолютная власть, уверенность в том, что я сделаю то, что он сказал. Он ждал. Он знал, что я подчинюсь. Он всегда знал. Мои руки дрожали, когда я начала расстёгивать пуговицы на блузке. Медленно, предательски медленно, стараясь оттянуть неизбежное. Я не хотела этого делать. Я хотела развернуться и убежать, разбить стёкла и выпрыгнуть в ночь. Но я знала: если я не сделаю это сейчас, он заставит меня сделать это позже. И будет хуже. Намного хуже. Блузка скользнула с плеч и упала на пол. Я осталась в лифчике и юбке. Он смотрел на меня, не отрываясь, и его взгляд обжигал мою кожу, как пламя. — Продолжай, — приказал он, и голос его стал ещё ниже. Я сняла юбку. Ткань скользнула по бёдрам и упала к моим ногам, оставляя меня почти обнажённой. Я стояла перед ним в одном белье, чувствуя, как лицо горит от стыда, как дрожат колени, как внутри всё переворачивается от унижения. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе послышалось удовлетворение, животное, первобытное. — Теперь подойди ещё ближе. Я сделала шаг. Он поднялся с кресла и остановился прямо передо мной, нависая, как хищник над добычей. Его рука легла на мою талию — пальцы скользнули по обнажённой коже, задержались на бедре, сжали его. Я замерла, чувствуя, как от его прикосновения по коже побежали мурашки, как сердце пропустило удар. — Ты дрожишь, — сказал он, и в его голосе послышалась насмешка. — Мне холодно, — соврала я, чувствуя, как его пальцы впиваются в мою кожу. — Врёшь, — отрезал он, и его глаза потемнели, став почти чёрными. — Ты дрожишь от меня. От того, как я на тебя смотрю. От того, как я к тебе прикасаюсь. Он провёл пальцами по моему животу, останавливаясь на талии. Не сжимая, просто касаясь, изучая, пробуя на ощупь. Я чувствовала, как его пальцы движутся по моей коже, как они оставляют за собой огненный след, как внутри меня разрастается что-то тёмное и запретное. — Ты красивая, — произнёс он, и его голос стал низким, почти шёпотом. — Даже когда боишься. Особенно когда боишься. В твоём страхе есть что-то… завораживающее. Я смотрела в его глаза и не могла понять, что он чувствует. В них не было тепла. Не было страсти. Только спокойное, ледяное удовлетворение. Он наслаждался моим страхом. Он наслаждался моей беспомощностью. Он наслаждался тем, что я стояла перед ним почти голая, дрожащая, уничтоженная его властью. Он отпустил меня так же внезапно, как и коснулся, отступил на шаг. — Оденься, — сказал он, и его голос снова стал ровным, холодным, безразличным. — Ты можешь идти. Я быстро натянула юбку, схватила блузку и прижала её к груди, прикрываясь от его прожигающего взгляда. Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень ледяной усмешки. — Адель, — окликнул он меня, когда я уже стояла у двери. Я обернулась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты хорошо справляешься, — сказал он, и в его голосе послышалась холодная похвала. — Я доволен. Иди спать. Завтра будет долгий день. Я вышла из комнаты, закрыла дверь и прислонилась к холодной стене, чувствуя, как внутри всё кипит и переворачивается. Его пальцы всё ещё горели на моей коже. Его голос всё ещё звучал в ушах, отдаваясь эхом в каждой клетке моего тела. «Ты красивая. Даже когда боишься». Я хотела ненавидеть его. Я должна была ненавидеть его. Но в глубине души, в самой тёмной её части, я чувствовала что-то другое. Что-то, чему я отчаянно сопротивлялась. Что-то, что пугало меня больше, чем его прикосновения. Я стояла у стены, прижимая блузку к груди, и пыталась отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали так сильно, что я едва могла удержать ткань. Я смотрела на закрытую дверь его комнаты и не могла поверить, что только что произошло. Он видел меня. Он смотрел на меня так, будто я была вещью, которую он мог трогать, изучать, оценивать, использовать. И я позволила ему это сделать. Я подчинилась. Я разделась перед ним, как он приказал, как послушная кукла. Я ненавидела себя за это. Я ненавидела его за то, что он заставил меня это сделать. Но в глубине души, в той тёмной, запретной части, которую я отказывалась признавать, я знала: я сделала это не только потому, что он приказал. Я сделала это потому, что где-то внутри меня была часть, которая хотела, чтобы он смотрел на меня. Которая хотела, чтобы он касался меня. Которая жаждала его внимания. Я оттолкнулась от стены и пошла в свою комнату. Ноги дрожали, когда я шла по пустому коридору. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я сидела на холодном полу, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту. В голове крутились его слова, как заезженная пластинка: «Ты красивая. Даже когда боишься. Особенно когда боишься». Я не хотела, чтобы он думал, что я красивая. Я не хотела, чтобы он вообще думал обо мне. Но почему-то его слова застревали в моей памяти, как крючки, как яд, который медленно проникал в мою кровь. Я не знала, сколько просидела так. Может, час. Может, больше. Я просто сидела и смотрела в стену, чувствуя, как внутри меня разрастается что-то тёмное, липкое, опасное. Что-то, чему я боялась дать имя. Это не было страхом. Это было что-то другое. Что-то, что заставляло моё сердце биться быстрее при мысли о нём. «Ты хорошо справляешься. Я доволен». Я закрыла глаза и попыталась прогнать его голос из головы. Но он не уходил. Он был везде — в тишине, в темноте, в каждом ударе моего сердца. Утром я спустилась на кухню. Он уже сидел за столом, как обычно, с чашкой чёрного кофе. Он смотрел на меня поверх фарфорового края, и в его взгляде не было ничего. Ни насмешки, ни удовлетворения, ни тепла. Будто прошлой ночи не было вовсе. Будто он не видел меня почти обнажённой. Будто я была для него пустым местом. — Садись, — приказал он. Я села напротив. На столе стояла тарелка с яичницей и тостами. Я не была голодна, но знала: если я не поем, он заметит. Он заметит всё. — Ты хорошо спала? — спросил он, и в его голосе послышалось холодное любопытство. — Нет, — ответила я честно, не в силах лгать. Он усмехнулся — медленно, зловеще. — Я знаю, — сказал он, и от этих слов внутри меня всё перевернулось. Я опустила глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от его всезнающего взгляда. Он всегда знал. Он знал всё. Он знал, что я не спала. Он знал, что я думала о нём всю ночь. Он знал, что я ненавидела себя за это. — Сегодня мы едем, — сказал он, отодвигая пустую тарелку. — Я хочу показать тебе кое-что. — Куда? — спросила я, хотя уже знала, что мой вопрос не имеет значения. — В другой город. К моим партнёрам, — ответил он, и его глаза потемнели. — Важная встреча. Ты должна быть там. Он поднялся, и я почувствовала, как его взгляд снова падает на меня, тяжелый, собственнический. — Надень что-нибудь красивое, — приказал он. — Ты должна выглядеть безупречно. Ты — моё отражение. Он вышел из кухни, даже не взглянув на меня. Я сидела за столом, глядя на его пустую чашку, и чувствовала, как внутри закипает горечь. «Ты должна выглядеть безупречно». Он хотел показать меня миру. Он хотел, чтобы все видели, что я — его собственность, его трофей, его вещь. Я ненавидела это. Но я знала: у меня нет выбора. Никогда не было. Через час я стояла у входа, в том самом чёрном платье, которое он купил мне. Короткое, греховно короткое, с открытой спиной и тонкими бретельками, которые едва держались на плечах. Я чувствовала себя обнажённой, выставленной напоказ. Он подошёл ко мне, окинул долгим, оценивающим взглядом и медленно кивнул. — Хорошо, — произнёс он, и его голос стал низким и хриплым. — Ты выглядишь именно так, как я хочу. Идеально. Он открыл передо мной дверь машины, и я села на пассажирское сиденье. Двигатель зарычал, как хищник, и мы выехали за кованые ворота его владений. Дорога была долгой и утомительной. Я смотрела в окно на мелькающие поля, бесконечные леса, маленькие города, которые пролетали мимо, как сны. Он молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Я — тоже. Но я чувствовала его присутствие, его взгляд, который иногда касался меня, проверял, на месте ли я, не сбежала ли, не растворилась ли в воздухе. — Ты никогда не была в этом городе? — спросил он наконец, нарушая тишину. — Нет, — ответила я, не поворачивая головы. — Он тебе понравится, — сказал он, и в его голосе послышалась странная уверенность. Я не знала, что он имел в виду. Но я чувствовала: это был не просто разговор. Он готовил меня к чему-то. К чему-то, что должно было изменить всё. Когда мы приехали, я увидела дом. Он был огромным, ослепительно белым, с массивными колоннами у входа, как греческий храм. У ворот стояли дорогие машины, рядом с ними — люди в строгих костюмах. Они смотрели на нас, когда мы подъезжали. Я чувствовала их любопытные, оценивающие взгляды через тонированные стёкла. Джулиан вышел из машины, обошёл её и открыл мне дверь. Он протянул руку, помогая мне выйти. Я взяла её, чувствуя, как его пальцы сжимают мои, как стальной капкан. — Держись рядом, — прошептал он тихо, но в его голосе послышалась сталь. — И не разговаривай ни с кем без моего разрешения. Ты поняла? — Даже если они подойдут ко мне? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Они не подойдут, — ответил он, и его глаза потемнели. — Я позаботился об этом. Ты — моя. И никто не посмеет прикоснуться к тебе. Мы вошли в дом. Внутри было шумно — музыка, голоса, звон бокалов. Люди в дорогих костюмах и вечерних платьях стояли группами, разговаривали, смеялись. Когда Джулиан переступил порог, несколько голов повернулись в нашу сторону. Тишина на мгновение повисла в воздухе. — Джулиан! — раздался громкий голос. К нам шагнул мужчина лет сорока, с сединой на висках и тёмными, холодными глазами. Он был высоким, широкоплечим, и его улыбка не доходила до глаз, оставаясь холодной и расчётливой. — Мы уже думали, ты не приедешь, — сказал он, пожимая Джулиану руку. — Не мог пропустить такое событие, — ответил Джулиан, и в его голосе послышалась ледяная вежливость. — Ты же знаешь меня. Мужчина перевёл взгляд на меня. Его улыбка стала шире, но в глазах остался холод. — А это?.. — протянул он, и в его голосе послышалось любопытство. — Моя помощница, — сказал Джулиан, и его пальцы на моей спине сжались. — Адель. — Помощница, — повторил мужчина, и в его голосе послышалась насмешка. — Очень красивая помощница. Настоящая находка. Я почувствовала, как пальцы Джулиана на моей талии сжались сильнее, почти до боли. Он ничего не сказал, но я поняла: разговор окончен. — Она не для разговоров, — отрезал он холодно, и его голос стал низким и угрожающим. — Мы обсудим дела позже. Он взял меня за руку и повёл дальше в дом, оставляя мужчину позади. Мы прошли в просторную гостиную. Там было меньше людей, но каждый взгляд, который падал на меня, был тяжёлым, изучающим, раздевающим. Я чувствовала себя экспонатом в музее, выставленным на всеобщее обозрение. Джулиан сел на кожаный диван и жестом указал мне сесть рядом. Я опустилась на самый край, чувствуя себя невероятно неуютно под десятками чужих взглядов. Он не смотрел на меня, но я знала: он чувствует каждое моё движение, каждое биение моего сердца. — Ты нервничаешь, — сказал он тихо, даже не поворачивая головы. — Нет, — ответила я, слишком быстро. — Врёшь, — отрезал он, и в его голосе послышалась сталь. Я замолчала. Через несколько минут к нам подошёл молодой парень — лет двадцати пяти, с наглым, самоуверенным взглядом и дорогим костюмом. Он плюхнулся в кресло напротив и уставился на меня с неприкрытым интересом. — Адель, да? — сказал он, растягивая моё имя, как конфету. — Красивое имя для красивой девушки. Очень красивой. Я не ответила, опустив глаза. Джулиан молчал, но я чувствовала, как его тело напряглось рядом со мной. — Ты всегда такая молчаливая? — продолжал парень, наклоняясь ближе. — Или ты просто застенчивая? Может, я смогу тебя разговорить? — Она не разговаривает с незнакомцами, — вмешался Джулиан, и его голос был ледяным, как арктический ветер. Парень усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень страха. — Извините, не хотел нарушать правила, — сказал он, поднимая руки в примирительном жесте. Он поднялся, но перед тем как уйти, бросил на меня ещё один долгий взгляд. Я отвела глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. — Ты привлекаешь слишком много внимания, — сказал Джулиан, когда он ушёл, и в его голосе послышалось холодное недовольство. — Я не просила об этом, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я знаю, — сказал он, и его голос стал низким и хриплым. — Но я хочу, чтобы это продолжалось. Пусть смотрят. Пусть знают, что ты моя. Пусть боятся даже думать о том, чтобы прикоснуться к тебе. Мы пробыли там несколько часов. Я сидела рядом с Джулианом, чувствуя на себе взгляды, и ждала, когда этот кошмар наконец закончится. Он разговаривал с партнёрами, обсуждал дела, иногда его рука касалась моей спины, моей талии, моего бедра — случайные, невесомые касания, которые сжигали меня изнутри, оставляя огненные следы на коже. Кто-то подошёл к нему и прошептал что-то на ухо. Джулиан кивнул, повернулся ко мне. — Я скоро вернусь, — сказал он, и его голос стал жёстким. — Сиди здесь. Не вставай. Не разговаривай ни с кем. Ты поняла? — Хорошо, — ответила я, опуская глаза. Он ушёл, и я осталась одна. Я сидела на диване, сжимая руки в кулаки, и старалась не смотреть по сторонам. Но я чувствовала взгляды. Они были повсюду — липкие, оценивающие, враждебные. Через несколько минут ко мне подошла женщина. Красивая, с длинными тёмными волосами и холодными, как у змеи, глазами. Она села рядом, и я почувствовала запах её дорогих, приторных духов. — Ты новая, — сказала она, и в её голосе послышалось любопытство. — Я тебя раньше не видела. Я не ответила, впившись ногтями в ладони. — Ты не разговариваешь? — она усмехнулась. — Боишься Джулиана? Или он запретил тебе открывать рот? Я молчала, чувствуя, как внутри закипает горечь. — Не бойся, — сказала она, наклоняясь ближе. — Он не кусается. Или я ошибаюсь? Он уже показал тебе свои зубы? Она посмотрела на меня так, будто знала что-то, чего не знала я. Я чувствовала себя неуютно, как будто она видела меня насквозь. — Он не позволяет мне разговаривать, — сказала я наконец, и мой голос прозвучал тихо и безжизненно. — О, — протянула она, и в её глазах мелькнул холодный интерес. — Значит, он сделал тебя своей. Интересно. Обычно он не держит их так долго. Ты, должно быть, особенная. Она поднялась, бросила на меня короткий, пронизывающий взгляд и ушла, оставляя меня одну с её словами, которые вонзались в моё сознание, как ножи. «Обычно он не держит их так долго». Я сидела, сжимая руки в кулаки, и чувствовала, как внутри меня закипает что-то тёмное и горькое. Джулиан вернулся через час. Он выглядел уставшим, но довольным, как хищник, который только что насытился. — Мы уезжаем, — сказал он, протягивая мне руку. Я взяла её и поднялась, чувствуя, как его пальцы сжимают мои. Всю обратную дорогу я молчала. Он тоже. Только его взгляд иногда касался меня, изучал, оценивал, проникал под кожу. — Ты хорошо держалась, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась холодная похвала. Я не ответила, уставившись в тёмное окно. — Она что-то тебе сказала? — спросил он, и его голос стал жёстким, опасным. — Нет, — ответила я, не поворачивая головы. — Ты врёшь, — отрезал он, и его глаза потемнели. — Я вижу это по твоему лицу. Что она сказала? Я повернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает горечь. — Она сказала, что ты не держишь их долго, — выпалила я. — Что я — просто очередная. Он усмехнулся. Медленно, почти одобрительно, и от этой усмешки внутри меня всё перевернулось. — Она права, — сказал он, и его голос стал низким и хриплым. — Я не держу их долго. Они мне быстро надоедают. Но ты — другая. — Почему? — спросила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он смотрел на меня долго, так долго, что я начала задыхаться под его взглядом. В его зелёных глазах было что-то, чего я не могла прочитать. Что-то тёмное, глубокое, опасное. — Потому что ты — особенная, — сказал он тихо, и его голос прозвучал почти как признание. — Ты не похожа на других. И я не отпущу тебя. Никогда. Я снова отвернулась к окну. Его слова застревали в моей памяти, как крючки, как яд, который медленно проникал в мою кровь. Я не хотела верить ему. Я не хотела, чтобы он так смотрел на меня. Но внутри меня разрасталось что-то новое, тёмное, опасное, чему я боялась дать имя. Когда мы вернулись в его ледяной особняк, я пошла в свою комнату, не оглядываясь. Я не хотела видеть его лицо. Не хотела слышать его голос. Не хотела чувствовать его присутствие. Я закрыла дверь и прислонилась к ней, чувствуя, как внутри всё кипит и бурлит. Я не знала, что чувствую. Ненависть? Страх? Или что-то другое, более тёмное и опасное? Его голос звучал в моей голове, как заезженная пластинка: «Ты — особенная. Я не отпущу тебя. Никогда». Я не хотела быть особенной для него. Я хотела быть свободной. Но я знала: он не отпустит меня. Никогда. И эта мысль пугала меня больше, чем его прикосновения, больше, чем его холодные глаза, больше, чем его власть надо мной. Я легла на кровать, глядя в тёмный потолок, и чувствовала, как внутри меня разрастается что-то, чему я не хотела давать имя. Что-то, что заставляло моё сердце биться быстрее при мысли о нём. Что-то, что я отчаянно пыталась отрицать. «Ты — особенная». Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Но его голос не уходил. Он был везде — в тишине, в темноте, в каждом ударе моего предательского сердца. И я знала: этой ночью я снова не усну. Я буду лежать и думать о нём. О том, как он смотрел на меня. О том, как он касался меня. О том, как он сказал, что я — особенная. И эта мысль пугала меня больше всего на свете.