Иная реальность.

Прошло ещё два дня после его возвращения. Они были странными — почти нормальными на поверхности, но под этой тонкой оболочкой я чувствовала напряжение, которое росло с каждым часом. Он не трогал меня, не прикасался, только смотрел. Его взгляд стал тяжелее, изучал меня так, будто я была загадкой, которую он должен разгадать, или ошибкой, которую он должен исправить. Я чувствовала его глаза на себе, когда готовила, когда смотрела телевизор, когда ложилась спать. Он не говорил ничего, но я знала: он ждал. Ждал момента, чтобы напомнить мне, кто я. Ждал, чтобы снова утвердить свою власть. Я не знала, что он задумал. Но я знала: это не продлится долго. Тишина всегда предшествует буре. В тот вечер он стоял у окна в гостиной, когда я вошла. На нём была чёрная рубашка, закатанная до локтей, открывающая татуировки на предплечьях — тёмные узоры, которые тянулись к запястьям, как цепи. Он повернулся ко мне, и его глаза были холодными, как лёд, как бездна, в которой я могла утонуть. — Одевайся, — сказал он, и его голос был ровным, безразличным. — Мы едем в казино. — Зачем? — спросила я, чувствуя, как внутри зарождается тревога. Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. — Я должен встретиться с людьми. Ты будешь рядом. Ты будешь молчать. Ты будешь улыбаться, когда я скажу. Ты поняла? Я кивнула, чувствуя, как внутри разрастается холод. Я поднялась наверх, надела платье, которое он выбрал для меня — чёрное, короткое, открытое, почти неприличное в своей откровенности. Когда я спустилась, он окинул меня долгим, оценивающим взглядом и удовлетворённо кивнул. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе послышалось холодное одобрение. — Ты выглядишь так, как я хочу. Как моя вещь и должна выглядеть. Он открыл мне дверь, и я села в машину. Мы ехали в тишине. Он молчал, и я молчала. Но я чувствовала его присутствие, его взгляд, который иногда касался меня, проверял, на месте ли я, не сбежала ли, не растворилась ли в воздухе. Когда мы приехали в казино, я сразу почувствовала себя не в своей тарелке. Громкая музыка, яркий свет, запах алкоголя и табака, смешанный с запахом дорогих духов и пота. Люди в дорогих костюмах, женщины в коротких платьях, которые смотрели на меня с любопытством и презрением. Они смотрели на меня, оценивали, и я чувствовала себя голой, выставленной на всеобщее обозрение. Джулиан взял меня за руку и повёл через зал. Его пальцы сжимали мою руку — сильно, собственнически, как хозяин держит поводок своей собаки. Я шла за ним, чувствуя, как взгляды провожают нас. Он остановился у барной стойки и заказал виски. Мне — воду. — Сиди здесь, — сказал он, кивнув на высокий стул. — Я скоро вернусь. И не разговаривай ни с кем. Я села, чувствуя, как он уходит. Я осталась одна в окружении незнакомых лиц и громкой музыки. Я сидела на высоком стуле, сжимая в руках стакан с водой, и пыталась не смотреть по сторонам. Но взгляды прожигали меня со всех сторон. Я чувствовала их на своей коже, и это было почти физически ощутимо — как прикосновение липких, холодных пальцев. Я смотрела в одну точку, стараясь не замечать никого вокруг, но это было невозможно. Бармен подошёл ко мне. Молодой парень, лет двадцати пяти, с рыжими волосами и доброй, открытой улыбкой. Он поставил передо мной новый стакан с водой и подмигнул. — Не пьёшь? — спросил он, и в его голосе послышалось искреннее любопытство. — Нет, — ответила я, чувствуя, как уголки губ дрогнули в слабой улыбке. — Правильно, — сказал он, и его голос стал чуть тише. — В этом месте лучше не пить. Особенно если ты одна. Здесь слишком много тех, кто хочет воспользоваться чужой слабостью. Я улыбнулась. Впервые за долгое время. Просто так, без причины, без принуждения. — Я не одна, — сказала я, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Я с… — Знаю, — сказал он, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Я видел тебя с боссом. Все видели. Я почувствовала, как внутри сжимается от его слов. Он знал. Конечно, он знал. Все знали. Я была его вещью, и каждый здесь знал об этом. — Ты не такая, как другие, — сказал он, и его глаза стали серьёзными, почти печальными. — Ты выглядишь потерянной. Как будто ты не знаешь, как сюда попала. Я ничего не ответила. Я просто смотрела на него, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то тёплое. Благодарность. За то, что он увидел во мне человека. За то, что он говорил со мной как с равной. — Спасибо, — сказала я тихо, и мой голос дрогнул. Он улыбнулся и отошёл. В этот момент кто-то подошёл ко мне. Мужчина, лет сорока, в дорогом костюме, с сединой на висках и уверенной, почти наглой улыбкой. Он сел на соседний стул, не спрашивая разрешения. — Ты одна? — спросил он, и его голос был низким, бархатистым. Я покачала головой. — Я с Джулианом, — ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он усмехнулся, и в его усмешке было что-то снисходительное. — Джулиан? — переспросил он. — И ты его вещь? Я промолчала, опустив глаза. Он наклонился ближе, и я почувствовала запах его дорогого одеколона — резкий, навязчивый. — Ты слишком красивая, чтобы быть просто вещью, — сказал он, и его голос стал тише. — Ты должна быть свободной. Ты должна выбирать сама. Я подняла на него глаза. В его взгляде было что-то тёплое. Искреннее. Он не смотрел на меня как на вещь. Он смотрел на меня как на человека. — Спасибо, — сказала я тихо, и внутри меня шевельнулось что-то, чего я не чувствовала уже давно. Надежда. Он улыбнулся. — Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, я здесь, — сказал он и протянул мне визитку. — Просто позвони. Я взяла её, чувствуя, как бумага касается моих пальцев. Но в этот момент я почувствовала его присутствие. Джулиан стоял за моей спиной. Я не слышала, как он подошёл, но я чувствовала его взгляд — тяжёлый, холодный, собственнический. Он прожигал мою кожу, как раскалённое железо. — Ты развлекаешься? — спросил он, и его голос был ледяным, как арктический ветер. Я повернулась к нему. Его глаза горели холодным огнём, и я увидела в них что-то, чего никогда не видела раньше. Ярость. Холодная, сдерживаемая, опасная. — Я просто говорила с… — Я вижу, с кем ты говорила, — перебил он, и его голос стал низким и опасным. — Я всё вижу. Мужчина за моей спиной поднялся, и я почувствовала, как он отступает. — Джулиан, — сказал он, и в его голосе послышалось примирение. — Она просто сидела здесь. Ничего серьёзного. Я просто предложил ей помощь. — Ты говорил с ней, — сказал Джулиан, и его глаза сузились, превратившись в щёлки. — Ты прикасался к ней? — Я просто… — Убирайся, — сказал Джулиан, и его голос стал тихим, почти шёпотом, от которого у меня по спине побежали ледяные мурашки. — Убирайся, пока я не сделал тебе больно. Пока я не убил тебя за то, что ты смотрел на мою вещь. Мужчина отошёл, и я осталась одна с Джулианом. Я чувствовала, как внутри меня всё переворачивается от страха. Он схватил меня за руку — сильно, почти до боли, так, что я почувствовала, как его пальцы впиваются в мою кожу — и потащил через зал. Я спотыкалась, пытаясь не упасть, но он не замедлял шага. Он вывел меня на улицу, и холодный ночной воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие. — Что ты делаешь? — крикнула я, пытаясь вырваться. — Ты делаешь мне больно! — Ты смеялась с ним, — сказал он, и его голос был низким и хриплым, как рык зверя. — Ты улыбалась ему. Ты разговаривала с ним так, будто он — твой друг. Будто он имеет право смотреть на тебя. — Он просто говорил со мной! — крикнула я, чувствуя, как внутри закипает злость и страх. — Я ничего не делала! Он предложил мне помощь! — Ты улыбалась ему, — повторил он, и его пальцы сжались на моей руке ещё сильнее. — Ты не имеешь права улыбаться другим мужчинам. Ты — моя. Ты не имеешь права разговаривать с ними. Ты не имеешь права смотреть на них. — Я не твоя! — крикнула я, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное. — Я не вещь! Я человек! Он резко развернул меня и прижал спиной к холодной стене здания. Моя голова ударилась о кирпич, и мир на мгновение потемнел. Его рука сжала мою шею — не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала, как воздух перекрывается, как лёгкие начинают гореть от недостатка кислорода. — Ты — моя вещь, — сказал он, и его голос был ледяным, безжалостным. — И ты никогда не забудешь этого. Ты будешь помнить это каждый раз, когда посмотришь на другого мужчину. Я чувствовала, как его пальцы сжимаются на моей шее, как воздух становится тонким, как мир начинает расплываться перед глазами. Я пыталась дышать, но не могла. Слёзы подступали к глазам, и я видела его лицо — холодное, безжалостное, как у хищника, который играет со своей добычей. — Ты поняла? — спросил он, и его голос был низким и опасным. Я не могла ответить. Я могла только смотреть в его глаза, чувствуя, как внутри меня умирает что-то важное. Как последние крупицы моей свободы исчезают. Он отпустил меня, и я упала на колени, хватая ртом воздух. Я кашляла, чувствуя, как слёзы текут по лицу, как боль в горле пульсирует. — Запомни, — сказал он, глядя на меня сверху вниз, как на ничтожество. — Ты — моя. И ты никогда не будешь ничьей, кроме меня. Если я увижу тебя с другим мужчиной, если я узнаю, что ты говорила с кем-то, я сделаю так, что ты пожалеешь об этом. Ты поняла? — Да, — прошептала я, чувствуя, как голос срывается. Он поднял меня за руку и повёл к машине. Я не сопротивлялась. У меня не было сил. Я чувствовала только пустоту внутри, которая заполняла всё моё существо. Когда мы вернулись в его дом, он завёл меня в мою комнату и запер дверь снаружи. — Сиди здесь, — сказал он через закрытую дверь. — Ты будешь здесь, пока я не позволю тебе выйти. И если я узнаю, что ты пыталась открыть дверь, наказание будет серьёзнее. Я слышала, как его шаги удаляются. Я стояла у двери, чувствуя, как дрожат руки, как боль в шее пульсирует. Я подошла к зеркалу и увидела красные следы от его пальцев на своей коже — багровые отпечатки, которые горели огнём. Я села на кровать, обхватив колени руками, и закрыла глаза. Я не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Я сидела в темноте, чувствуя, как внутри меня разрастается пустота. Я не плакала. У меня не было сил плакать. Я слышала, как открылась входная дверь. Голоса. Его голос — низкий, холодный, и женский — звонкий, смеющийся, кокетливый. Они поднялись наверх. Прошли мимо моей двери. В комнату Джулиана. Я слышала, как они вошли. Как смеялась женщина. Как он что-то сказал тихо, и она снова засмеялась. А потом — звук. Тихий, интимный. Её стоны. Его дыхание. Скрежет кровати. Я сидела на кровати, глядя в стену, и слушала, как он трахает её в соседней комнате. Я не чувствовала ничего. Ни боли, ни ревности, ни злости. Только пустоту. Глухую, ледяную пустоту, которая заполняла меня изнутри. Я не ревновала. Я не имела права ревновать. Он был не моим. Я была его вещью. А вещи не ревнуют. Вещи не чувствуют. Я сидела в темноте и слушала, как его дыхание становится глубже, как она стонет, как скрипит кровать. Я смотрела в стену и чувствовала, как внутри меня умирает что-то последнее. Что-то, что всё ещё теплилось, несмотря ни на что. Надежда. Я не знала, сколько прошло времени. Час? Два? Когда всё стихло, я услышала, как он говорит что-то тихо, как она смеётся. А потом — шаги. Он открыл дверь в мою комнату и вошёл. Я не подняла головы. Я не смотрела на него. Я смотрела в стену, чувствуя, как внутри меня пустота. — Ты слышала? — спросил он, и в его голосе послышалась холодная, довольная усмешка. — Да, — ответила я, и мой голос был ровным, без эмоций. — Это должно напомнить тебе, кто ты, — сказал он, и его голос стал низким, почти ласковым. — Ты — моя вещь. И только вещь. Я подняла на него глаза. В его взгляде не было ничего. Ни злости, ни удовлетворения, ни тепла. Только пустота. Такая же, как внутри меня. — Я знаю, кто я, — сказала я, и мой голос был ровным, без эмоций. — Я твоя вещь. Я никогда не забывала об этом. Он усмехнулся, развернулся и вышел, не закрывая дверь. Я слышала, как он спускается по лестнице, как закрывается входная дверь, как заводится машина. Он уехал. С ней. И оставил меня одну. Я сидела в темноте, глядя в пустоту, и чувствовала, как внутри меня умирает что-то последнее. Я знала, что он не изменится. Он никогда не изменится. Он будет делать это снова и снова — показывать мне моё место, напоминать, кто я. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Я не знала, что будет завтра. Я не знала, что он сделает со мной. Но я знала одно: я больше не жду чуда. Я больше не надеюсь на спасение. Он — монстр. И он будет делать то, что хочет. А я буду терпеть. Потому что у меня нет выбора. Потому что я — его вещь. И это навсегда.