sidelines

      Как правило, во время утренних пробежек Шейн ни о чём не думает.       Он следует чёткому распорядку дня. Сперва отправляется в ванную, чтобы почистить зубы, затем на кухню, чтобы наполнить бутылку водой и выпить протеиновый коктейль. Бегло просматривает уведомления и список дел на день, чтобы за те несколько минут, пока он касается фирменными кроссовками асфальта, тяжело дышит и потеет, у него была секунда, чтобы просто, чёрт возьми, подышать.       Но сегодня он думает об Илье.       Об Илье, который находится меньше чем в полутора километрах, а не на другом конце света, чей сонный лоб Шейн поцеловал перед тем, как оставить его уютно устроившимся на тёплых, залитых солнцем простынях и выскользнуть на утреннюю пробежку.       Об Илье, который любит его. Который уже познакомился с его родителями. Который хочет их будущего так же сильно, как и Шейн.       Обходя тупик по пути к коттеджу, Шейн задаётся вопросом, действительно ли он когда-либо был таким умиротворëнным. Он знает, что это не продлится долго, что скоро им с Ильёй снова придётся расстаться, вернуться к своим командам, льду и рутине. Но теперь там, где раньше были только ужас, страх и упорное отрицание, появилась надежда.       На то, что всё изменится.       На их совместное будущее.       И этого более чем достаточно, чтобы у Шейна был ориентир.       Войдя в дом через парадную дверь, Шейн снимает кроссовки, отправляя их на коврик, и ставит бутылку с водой на кухонный остров рядом с раковиной, чтобы позже сполоснуть её. Дома он гораздо отчётливее осознает, насколько интенсивной была его тренировка — несомненно, это побочный эффект мыслей об Илье, — его грудь всё ещё вздымается под компрессионной футболкой, а тело покрыто потом, несмотря на утренний прохладный ветерок.       Ему хорошо. Не только морально, что само по себе редкость, но и физически. Жжение в мышцах от растяжки такое приятное, а боль между ног, оставшаяся с прошлой ночи, — ещё приятнее, когда она напоминает о том, что он слишком много двигается. Он взбирается по лестнице, морщась, а потом с улыбкой на лице, чувствуя прилив сил. А ещё он более чем готов принять душ.       Шейн думает, что может ополоснуться, а потом спуститься и приготовить что-нибудь на завтрак и принести Илье в постель. Конечно, до чёртиков банально и по-домашнему, но Илье это — к гадалке не ходи — понравится. Шейн всё ещё не оправился после вчерашнего, но мысли о последующей благодарности любимого однозначно мотивирует.       Идя на цыпочках, Шейн приоткрывает дверь спальни и видит Илью, лежащего на животе в центре кровати, словно он перевернулся, чтобы закрыть тёплое местечко, оставленное Шейном. Его пальцы неподвижно свисают с края матраса, дыхание глубокое и ровное.       Шейн подходит к нему и не может удержаться, чтобы не наклониться и не поцеловать его в маленькую родинку на правой лопатке. Он прижимается губами к ней и ещё нескольким, окружающим её, к теплой коже, покрытой следами от смятых простыней и зажившими любовными укусами.       Когда он поднимает голову, глаза Ильи открыты и сверкают в свете из окна. На подушке прячется ленивая полуулыбка. — Прости, — бормочет Шейн.       Он сомневается, что Илья поверит в его сожаления.       Быстрым движением, которое он, должно быть, спланировал заранее, Илья хватает его за запястье и тянет. Шейн падает лицом на матрас, а Илья вытягивает ноги. Они толкаются и пихаются, но Шейну слишком весело, чтобы пытаться выиграть, и в итоге он оказывается на спине, голова в центре смятых простыней, а ноги свисают с той стороны, где раньше была рука Ильи. Победоносный и чертовски неземной, Илья устраивается на нём сверху, аккурат на бёдрах, и прижимает бицепсы Шейна к кровати. — М-м-м. Доброе утро, — хрипит Илья, его голос сонный и с сильным акцентом, когда он наклоняется, чтобы коснуться носом подбородка Шейна. Он проводит по нему зубами, нарочито прижимается бёдрами к Шейну и говорит: — Я хочу тебя.       Шейн закатывает глаза, и это хороший повод наклонить голову в сторону, чтобы дать Илье больше места для поцелуев на его шее. — Ты ж недавно трахнул меня.       Илья делает паузу. — Болит там? — Немного, — честно отвечает Шейн. Он ворочается на матрасе. — Но мы можем сделать… кое-что другое.       Илья с ухмылкой возвращается к поцелуям на его шее. Он добирается до края компрессионной футболки Шейна и тяжело дышит, а Шейн садится, чтобы он мог стянуть её. Когда Шейн остаётся с голой грудью, Илья снова прижимается к его шее, нос касается пульса, губы приоткрыты, а язык скользит по складке кожи под челюстью Шейна, за ухом. Он стонет.       И как будто что-то активируется. Последние остатки сна сходят с его лица, когда его поцелуи становятся уверенными, настойчивыми и жадными, пока он спускается ниже по груди Шейна. Тот смотрит вниз, видит, как вздымаются и опускаются его рёбра, ещё не успевшие прийти в норму после пробежки, когда Илья прижимает большие пальцы к впадинам и губами касается пространства между ними. Он погружает язык в пупок Шейна и подмигивает, когда Шейн издаёт смутно неприятный звук.       Затем он похлопывает Шейна по бедру. — Подвинься.       Шейн опирается на локти и двигается назад по матрасу, пока Илья не устраивается у него между ног. Он остаётся в таком положении, не в силах отвести взгляд от этого слишком соблазнительного зрелища, пока Илья закидывает одно из его бёдер себе на плечо и стонет, уткнувшись лицом во внутреннюю сторону бедра Шейна.       Он тянется туда, трётся своими щеками и угловатым изгибом носа, приоткрытым ртом посылая полупоцелуи всё выше и выше, пока не добирается до спортивных шортов Шейна. Он тянется вверх, чтобы схватить резинку и стянуть их вниз, и бёдра Шейна инстинктивно поднимаются, следуя за движением, пока ткань не соединяется с его футболкой где-то сбоку.       Я не принимал душ, — думает он о том, чтобы предупредить Илью, но, скорее всего, это бесполезно. Они зарабатывают на жизнь хоккеем. Шейн не любит долго оставаться в липком поту после тренировки, но они уже бесчисленное количество раз оказывались в тесном пространстве, когда оба вспотели и тяжело дышали. И, к сожалению, Шейн не продержится долго.       Илья плавно опускается на его член, издавая громкий прерывистый звук, приглушенный в его горле. Если бы Шейн не знал его так хорошо, он бы подумал, что это скулëж. Он запускает руку в волосы Ильи, его собственный рот приоткрыт, а брови нахмурены, и он стонет, пока Илья не теряет времени даром.       И это даже не назовёшь неуместным. С тех пор как они перестали пользоваться презервативами, оба ненасытны друг с другом, и всё, что они делают, кажется им новым и волнующим, даже если это происходит в десятый, двадцатый или сотый раз.       Может быть, поэтому Илья так старается, думает Шейн, наблюдая, как тот скользит вверх и вниз по его члену, отбросив все приличия. Его рот такой горячий, влажный и тугой, он словно создан для Шейна. Умелое сокращение мышц при глотании и искусные движения языка идеально подходят для того, чтобы довести Шейна до сладкого безумия.       Он сжимает кудри Ильи в кулаке и мягко толкается ему в рот. Делает это снова, когда Илья стонет. — Ты так… так чертовски отчаянно хочешь меня, Илья… чтоб тебя.       Это должно было прозвучать как комплимент, но Шейн чувствует, как его лицо краснеет ещё сильнее, когда это выходит как нечто… иное. Он ошеломлëнно смотрит, как Илья отстраняется от его члена, слюна свисает с его губ, и вместо этого берёт член Шейна в руку. — Я годами ждал, что ты подаришь мне одну ночь. Может, и не только, — хрипит он, похотливо скользя губами по головке истекающего смазкой члена Шейна. — Теперь я могу иметь тебя столько, сколько захочу, в течение следующих двух недель. Конечно, я в отчаянии.       А потом он снова опускается ртом на его член, лаская его языком. Локти Шейна подгибаются, и он падает на матрас, несколько раз дёргается, прижимаясь к шее Ильи, пока у него не перехватывает дыхание, пока пульс не начинает стучать в ушах, и он не кончает.       Где-то вдалеке он слышит, как Илья кончает себе в руку, чувствуя, как горячая сперма стекает по его ноге. Он лежит так какое-то время, пытаясь прийти в себя, и усмехается, приоткрыв рот, когда чувствует, как любимый протягивает ему салфетку, чтобы вытереть весь этот беспорядок.       Мгновение спустя Илья снова падает на матрас, на бок, раскинув руки и ноги, его кудри щекочут рёбра Шейна. Пальцы бездумно скользят по ним, и он напевает, пока Илья толкается навстречу его ногтям.       В спальне несколько минут царит тишина, утреннее спокойствие почти осязаемо, солнце отражается в воде за окном и на стенах. Они не могут перестать прикасаться друг к другу: пальцы Шейна на затылке любимого, щека Ильи, прижатая к его коже, холодный кончик его носа, скользящий всё ниже и ниже к бедру Шейна.       Шейн ворочается под ним, и вся эта мягкость слегка щекочет его. К нему начинают возвращаться другие чувства, адреналин от пробежки и оргазма рассеивается под медленные вращения потолочного вентилятора. Он думает о том, чтобы снова принять душ, но Илья сейчас такой расслабленный, такой нежный. Он не хочет ничего упустить.       И у Ильи, судя по всему, действительно есть планы, хотя у Шейна нет ощущения, что он хочет кончить снова. Илья опускает нос ниже, к едва заметному изгибу его бёдер и живота, прямо к краю аккуратно побритых волосков у основания его обмякшего члена, всё ещё влажного от слюны Ильи, там, где он лежит между бедром и верхней частью ноги.       Легко перевернувшись на другой бок, Илья прижимается щекой к складке между бедром и пахом и медленно кивает. Его дыхание становится глубже и ровнее, пальцы сжимают мышцу над коленом.       Шейн думает, что тот снова воспользуется своим ртом, но этого не происходит. Кончик его носа касается, скользит, прижимается всё сильнее, пока не упирается прямо в ту складку кожи, которая раньше была скрыта под шортами. Он выдыхает как обычно, но вдох у него медленный и долгий, и когда он это делает, Шейн слышит, как сбивается его дыхание.       Он хмурится. — Ты там что… нюхаешь меня? — спрашивает он, не убирая руку с затылка Ильи. — Блядь… это же отвратительно, Илья.       Илья вздрагивает, и на этот раз из его груди вырывается стон. — О, — Шейн замолкает. По его лицу расплывается улыбка, пальцы скользят между кудрями. — О… тебе это нравится, да?       Сделав ещё один глубокий вдох, Илья поднимает лицо, слегка раскрасневшееся, но всегда относительно бесстыдное в своих желаниях. Он смотрит Шейну в глаза, целуя его кожу прямо у паха. — Ты мне нравишься таким, — говорит он, проводя ладонью по боку Шейна. — Я же грязный, — возражает Шейн.       Илья стонет, прижимается лбом к животу Шейна, а затем целует его в то же место. Он сжимает кожу под своей рукой. — Ты здесь. Ты мой.       Шейн поднимает его за плечо, пока они не оказываются лицом к лицу, затем переворачивается так, чтобы прижать Илью к кровати, и нависает над ним. — Да неужели? — спрашивает он. — Вот кто ты такой после этого? — Твой. Любимый, — легко выдыхает Илья. — Я твой.       Шейн целует его один раз, страстно, и говорит прямо ему в губы: — Чертовски верно. — Шейн.       Он снова целует его, потому что ему нравится, как отчаянно звучит голос Ильи, а затем проводит языком по его челюсти и шее, чтобы пососать оставленные им следы, всё ещё достаточно чувствительные, чтобы Илья шипел, когда он на них нажимает. — Не могу в это поверить, — бормочет Шейн. — Всё это время ты ничего не говорил о том, что тебе нравится подобное.       Илья пожимает плечами. — Ну, просто тебе это не нравится. Ты всегда принимаешь душ после. Но ладно. Всё в порядке.       В последний раз прильнув губами к груди Ильи, Шейн поворачивается и прижимается к ней щекой, легко обнимая Илью. Он никогда особо не задумывался о том, что Илью это может увлекать, но, с другой стороны, он никогда особо не задумывался о том, что это может вообще привлекать людей.       В их карьере такое встречается повсюду. Нет ни одной раздевалки или тренировочного катка, куда бы Шейн ни пришёл и где бы ни витал запах мужественности, пьянящее сочетание мыла и порошка с неуловимым оттенком мужского, который, как может признать Шейн, никогда не был для него осознанным источником влечения. Он просто был… там. Ни больше ни меньше.       Но если он немного переосмыслит ситуацию, если подумает о том, что Илья — это что-то неизбежное, пьянящее и головокружительно мужественное… что ж.       Шейн думает, что, может быть, он находит это привлекательным.       Илья фыркает. — Я не собирался ничего говорить. Пожалуйста, перестань об этом думать. Мне всë нравится. У нас идеальный секс. — Да, но мы договорились быть честными друг с другом. А если это то, чего хочешь ты, то… — Шейн замолкает, рисуя узор между веснушками на своем бицепсе. — Да похуй. То, что мне это может нравиться, не важнее того, что тебе некомфортно.       Он ещё не до конца обдумал это, но может отложить на потом. У Ильи урчит живот, и Шейну, как бы ему ни было любопытно, очень хотелось бы принять душ. Он отталкивается от руки Ильи и предлагает компромисс. — Хочешь принять душ вместе со мной? — Твоя голова генерирует лучшие идеи, — задумчиво отвечает Илья, и вот они уже вскакивают и бегут друг за другом к горячей воде.       Шейн аккуратно откладывает мысли на потом и затаскивает любимого под струи воды. +       Дело в том, что многие вещи, которые Шейн считает отвратительными, связаны с тем, что они происходят с его телом. Ощущение покалывания от пота, когда он начинает прилипать к одежде. То, как кожа покрывается коркой и шелушится, если вовремя не принять душ.       Но есть вещи, которые, по его мнению, были бы вполне допустимы, если бы это было у него с Ильей. — Ты бы позволил мне плюнуть тебе в рот?       Илья, сидящий напротив, давится своим сэндвичем, и Шейн спокойно протягивает руку, чтобы похлопать его по спине, пока тот не прокашляется.       Илья что-то напряжённо бормочет по-русски. Затем смотрит на него широко раскрытыми глазами, делает большой глоток своего напитка и говорит: — Чë за бред, Шейн.       Шейн откусывает корочку от своего сэндвича. — Просто вопрос. — Не, ну ты точно когда-нибудь меня убьёшь, — Илья вздыхает. Он вытирает подбородок салфеткой, затем кладёт её обратно на стол. — Да. Я бы позволил тебе плюнуть мне в рот. — Серьёзно?       Он приподнимает бровь. — Тебя это удивляет? Мы и раньше обменивались слюной. Много раз.       Ну да. Чему тут удивляться, — предполагает Шейн. — Наверное, я просто не задумывался об этом в таком ключе. До того, как мы поговорили сегодня утром. — Мы и не должны задумываться, — назидательно говорит ему Илья. — Мы на волшебных секс-каникулах. — Именно, — Шейн моргает. — Вот я и думаю о сексе.       Илья смотрит на воду со своего места и выдыхает. — Хорошо. У тебя есть моё разрешение. — Разрешение? — Плюнуть мне в рот. Когда захочешь, — говорит он. — Попробуй, и если тебе не понравится, мы больше не будем это делать. — А что, если тебе не понравится? — Илья смеётся. Шейн смотрит на него. — Я не шучу.       Илья с улыбкой скользит взглядом по его лицу. Он опирается на локоть, касаясь Шейна. — Если мне не понравится, так и скажу. Но уверяю тебя: почти всё, что ты сделаешь, я сочту очень сексуальным и возбуждающим и получу от этого удовольствие. — Осторожнее, — губы Шейна сами тянутся к его губам. — Ты же знаешь, я не могу устоять перед вызовом.       Илья невозмутимо смотрит на него. — Я бы надел ошейник с надписью «собственность Шейна Холландера», если бы не думал, что это может привести тебя к преждевременному инфаркту. — Чёрт, Илья, — задыхается Шейн, быстро переводя взгляд обратно на свой, гораздо более безопасный и менее непристойный, сэндвич. — Ладно. Да. Может, тогда начнём с этого.       Илья перехватывает его запястье, целует внутреннюю сторону ладони, а затем возвращает его руку на место. Судя по его тону, он не шутит, когда говорит: — Если ты хочешь.       Шейн начинает думать, что он действительно этого хочет. +       На следующий день становится ещё теплее, и большую часть времени они проводят на улице, наслаждаясь светом и растрачивая часть неуёмной энергии, которую в другой ситуации потратили бы на тренировке или в спортзале.       Было весело придумывать креативные способы скоротать время. Обычно, когда Шейн остаётся здесь, он читает или медитирует, стараясь, чтобы тишина была умиротворяющей, а не одинокой.       С Ильёй определенно всё немного иначе.       Вчера вечером они вместе приготовили ужин и несколько часов пересматривали лучшие моменты старых игр по телевизору в гостиной, пытаясь подшутить друг над другом за то, что они борются за внимание, — так, чтобы это поняли только они двое. Это переросло в споры о других их любимых игроках и просмотры их видео, а затем — в обсуждение составов команд мечты и прогнозов на предстоящий сезон. Было бы здорово, думает Шейн, поговорить о том, что ему больше всего по душе, с кем-то, кто разделяет его страсть, а не ведет себя так, будто это пресс-конференция или будто он предпочел бы быть где-то в другом месте.       Они уснули там, запутавшись в пледе на диване. Шейн пробудился где-то в три часа, вспотевший, с затëкшей шеей, и молча толкнул Илью, пока они не добрели до кровати, слишком уставшие, чтобы делать что-то ещё, кроме как спать, почти до девяти утра. Для Шейна это был самый долгий сон за весьма длительное время.       Прошлой ночью всё было в порядке, но сегодня он проснулся полностью отдохнувшим и бодрым после дополнительного сна, с ощущением зуда под кожей, от которого никак не мог избавиться. Может быть, это предвкушение. Он не уверен, что у этого чувства есть название. По крайней мере, он его не знает.       Поэтому, как и в случае с любой другой вещью, которую он не может выразить словами, Шейн использует своё тело.       Всё началось с чего-то похожего на футбол: они снова гоняли мяч по двору, чтобы выплеснуть энергию. Но потом игра стала чуть более напряжённой, Илья задрал футболку, чтобы вытереть пот с лица, и Шейн вдруг отчетливо осознал, что прошлой ночью у них не было секса и, может быть, стоит исправить это прямо сейчас.       В итоге они устроили возню в качестве прелюдии, и мяч куда-то укатился, пока они боролись друг с другом. На самом деле всё стало только хуже: солнце палило им в спины, трава под ними раскалилась, груди вздымались, а одежда промокла от пота. Шейн, болезненно возбуждённый под этой одеждой, подумал в бреду: почему мы вообще её не сняли?       Но это было несколько минут назад, и теперь прежняя энергия сменилась чем-то другим. Илья тяжело дышит, лежа на Шейне, их лица почти соприкасаются, но дыхания пока не хватает, чтобы поцеловаться, и его возбуждение отчетливо ощущается на бедре Шейна. Чисто технически Илья победил, потому что Шейн не пытается подняться, но это совсем не похоже на поражение.       В выражении лица Ильи есть что-то неподвластное разгадке: морщинка между бровями вместо улыбки на губах. Что-то напряжённое, и Шейн чувствует себя так, словно Илья видит его насквозь.       Ещё недавно эта мысль привела бы его в ужас. Теперь же от неё его член становится только твёрже. — Шейн, — хрипло произносит Илья, опустив глаза. Он сглатывает. — Можно я?.. — Всё, что захочешь, — мгновенно соглашается Шейн.       А потом они снова двигаются, и руки Ильи задирают футболку Шейна, стягивают её через голову и кладут под него на траву, чтобы было мягче, когда он снова на неё опустится. И так волнительно заниматься этим под солнцем, под деревьями, под отдаленный шум воды где-то позади них. Шейн понимает, что это самое близкое к публичным проявлениям нежности, на какое они когда-либо были способны.       Он хочет большего.       Илья смотрит на него всего минуту, его взгляд скользит по лицу Шейна, его плечам, рукам, розовой груди и быстро вздымающемуся животу. Когда он наклоняется, чтобы коснуться губами его кожи, он делает всё будто в трансе: его нос и подбородок упираются в грудную клетку, а губы словно сосредоточены на чём-то другом.       Всё его лицо прижимается к этому мягкому месту между ребрами с такой силой, что Шейн ахает и хватает Илью за затылок. Тот целует это место, оставляет на нём отпечаток своих зубов, а затем поднимается выше, к груди.       Поцелуи становятся более страстными, когда он касается сосков, а звуки, которые, как думает Шейн, Илья даже не замечает, эхом разносятся по окружающей их природе. Он берёт один сосок ртом и просовывает ладонь под спину Шейна, когда тот выгибается ему навстречу.       Шейну так жарко, что он чувствует себя пьяным, а прикосновения Ильи то ли охлаждают его, то ли распаляют ещё сильнее. Когда он прижимает грудные мышцы Шейна друг к другу и зарывается лицом в ложбинку между ними, Шейн стонет и откидывает голову на траву, мир вокруг него становится каким-то размытым.       Илья слегка сдвигается в сторону, его губы скользят к плечу. Он прикусывает ключицу Шейна, тянется к его запястью и, обхватив его, поднимает руку Шейна вверх и заводит её ему за голову. Он сжимает запястье, прежде чем отпустить его, — это безмолвная команда: лежи так.       Он закрывает глаза и наклоняет голову в другую сторону, почти ожидая, что Илья уткнëтся ему в шею. Но вместо этого его рот движется в другую сторону, к третьей вершине треугольника между ключицей и грудью.       В смятении Шейн запрокидывает голову и издаёт стон, прижимаясь бёдрами к Илье, чтобы усилить трение. Ему так приятно, даже если этого недостаточно, и отвлекает его от влажного прикосновения губ Ильи, которые смещаются дальше в сторону.       И тут, словно окунувшись в ледяную воду, Шейн всё понимает.       Из его груди вырывается стон, когда лицо Ильи оказывается у него подмышкой, а подбородок прижимается к груди, чтобы он мог наблюдать за происходящим с нездоровым любопытством. Жар обжигает, дыхание Ильи такое, такое горячее… но в Шейне пробуждается что-то ещё, и непрекращающееся гудение в его костях стихает. Его глаза трепещут и расширяются, щёки краснеют, когда он видит, как Илья открывает рот.       От влажного прикосновения его языка Шейну хочется всхлипнуть, ощущения настолько сильные, что он не знает, что с ними делать. Он извивается, желая, чтобы всё прекратилось, но Илья снова сжимает его руку, удерживая на месте.       Ему щекотно, но это ничто по сравнению с неожиданным всплеском удовольствия, которое разливается по его бёдрам. Теперь он сопротивляется Илье, даже несмотря на то, что его вес прижимает Шейна к траве, и даже это чертовски возбуждает. Ощущение, будто он — блюдо, которое Илья хочет съесть, чтобы насладиться.       Все представления Шейна о чувствах и ощущениях начинают расплываться в его голове: контраст горячей кожи и солёного пота, влажная податливая мышца языка Ильи на фоне щетинистых жёстких волос. Сама мысль об этом ошеломляет, и Шейн не может перестать думать: ни с кем и никогда они были не испытал подобного. Только с Ильёй, как и всё остальное, как и всё, чего он хочет, всë и, чёрт возьми, навсегда. Он ощущает это как лихорадку, как навязчивую идею. — Блядь… Илья, — удаётся произнести ему, когда он снова обретает дар речи. Он дёргает его за кудри свободной рукой. — Мне… Мне нужно…       Илья отстраняется, целует его в плечо. — Я могу трахнуть тебя ещё раз? — Да. Да. Пожалуйста.       Шейн переворачивается на руки, и Илья хватает его за бёдра, поднимая на дрожащие колени. Трава впивается ему в голени, штаны и боксеры застревают на бёдрах, когда Илья стягивает их вниз, чтобы добраться до его задницы.       Он снисходительно гладит её, и за спиной Шейна раздаётся шорох ткани, когда он вытаскивает свой член и начинает дрочить. Он касается двумя пальцами дырочки Шейна. — У нас нет… — Используй свою слюну, — перебивает его Шейн.       Илья замирает. Обычно Шейн не любит такое. — Шейн, ты… — Да, Илья. Я чертовски уверен. Просто сделай это.       С прерывистым вздохом Илья хватает его за ягодицы, раздвигает их и плюет. Шейн стонет, когда чувствует это, нетерпеливо двигает лопатками, пока Илья втирает слюну в кожу большим пальцем.       Они оба достаточно вспотели, так что слюны хватает, чтобы справиться с этим, и толстый палец его руки проникает внутрь с небольшим усилием. Мозг Шейна склонен цепляться за одно конкретное чувство, одну неприятную вещь и усиливать её до тех пор, пока он не сможет сосредоточиться ни на чём другом, но сейчас у него столько ощущений, что он даже не может нормально думать, может лишь томиться в этом безотчётном, незнакомом отчаянии, может лишь утешаться тем, что Илья, похоже, переживает это так же тяжело, как и сам Шейн.       Кто бы, чёрт возьми, мог подумать.       Его большой палец быстро входит в Шейна, выскальзывает со слышимым хлюпающим звуком и снова погружается глубоко внутрь. Когда становится легче, он переключается на два обычных пальца, и к третьему Шейн уже яростно сопротивляется, впившись зубами в собственное предплечье, чтобы не закричать. — Думаешь, ты…? — торопливо спрашивает Илья. — Да, блядь! Я… я в порядке. Трахни меня уже!       Его пальцы выскальзывают, и член Ильи проходит по горячей коже между его ягодиц. Он несколько раз лениво двигает бёдрами, обильно смачивая себя слюной, и Шейн понимает, что он готовится к проникновению и что ему следует быть терпеливым, но он чувствует прямо противоположное. — Илья, если ты не войдешь в меня, я… — начинает он, но тут член Ильи скользит слишком далеко, упирается в край и входит внутрь. — Блядь, блядь, блядь…       Он слышит, как Илья вторит ему на русском, падая на спину Шейна и обнимая его одной рукой за плечо, а другой упираясь в траву рядом с ними. Он горячо дышит Шейну в ухо. — Хорошо? Или слишком глубоко? — Не-а, — стонет Шейн, хотя это и так. Он подмахивает, пока Илья не оказывается полностью внутри, а затем тянется назад, чтобы схватить его за бедро. — Не смей, блядь, останавливаться!       Они трахаются, жёстко и быстро, впервые на улице, под ногтями Шейна и на его лодыжках — грязь, а на траве под ними — следы от камней и гальки. Они сосредоточены только на этом, два тела неистово стремятся к одной цели. Как и всегда, на самом деле, но это… это что-то большее в том смысле, который Шейн не может описать, что-то другое, что заставляет его чувствовать себя почти непобедимым.       Он кончает с хрипом, и пальцы Ильи впиваются ему в бёдра, а его победная улыбка обращена к земле. +       Жаркий секс под солнцем чертовски выматывает обоих.       Ужин был быстрым и незамысловатым, скорее продиктованным необходимостью, чем желанием. Они достаточно долго принимали душ по отдельности, но за столом Шейн всё равно вытащил травинку из волос Ильи.       И даже это его возбудило. От одной мысли о том, как она там оказалась, всё тело покрылось мурашками. Да, блядь. Они трахались как животные на улице, потому что не могли сделать это в помещении, не могли дождаться, когда можно будет помыться, потому что слишком сильно нуждались друг в друге, и мужская природа взяла своё.       Вся жизнь Шейна — это контроль, контроль и ещё раз контроль. Но льющийся градом пот, губы и зубы по всему телу и полное отсутствие запретов в сексе раскрепощают его так, как он и представить себе не мог.       Часы на прикроватной тумбочке показывают половину третьего ночи, когда Шейн, щурясь, смотрит на них, прислушиваясь к звукам, доносящимся из ванной. Простыни ещё теплые, значит, он только что встал.       У Шейна болит мочевой пузырь, потому что он так устал, что рухнул в постель, пропустив несколько важных шагов вечернего туалета. Он с трудом поднимается, всё ещё полусонный, натыкается на дверь в ванную и видит, что Илья уже закончил.       Рядом с раковиной горит ночник — ровно настолько ярко, чтобы можно было что-то разглядеть, не включая верхний свет. Силуэт Ильи светится золотистым, и даже эта боль внизу живота кажется приятным сном.       Надо извиниться, смутно думает он. Невежливо заходить в уборную, когда там кто-то есть. То, что они стали парой, не означает, что Шейн может вторгаться в его личное пространство, когда ему вздумается.       Но язык прилипает к нёбу, а Илья двигается медленно, не торопясь, и его не смущает, что Шейн стоит у шкафа и наблюдает за ним. Он заканчивает и, спрятав член в боксеры, без колебаний протягивает руку Шейну.       Это был бы ещё один отличный момент, чтобы прийти в себя и оказать хоть какое-то сопротивление — хотя бы ради соблюдения собственных правил гигиены и чистоты. Но Шейн идёт, словно на веревочке, его рука легко скользит в руке Ильи, когда тот тянет его вперёд.       Илья отступает назад и прижимает Шейна спиной к своей груди перед унитазом. Его лицо, тёплое и спокойное, прижимается к плечу Шейна, пока он тянется вперёд, чтобы стянуть с него боксеры и взять его член в руку.       Это не похоже ни на что из того, что они делали раньше. Илья не пытается погладить его или хотя бы немного подразнить, просто держит член Шейна так же, как держал свой за несколько мгновений до этого. Когда мышцы Шейна на мгновение напрягаются, а нити сознания пытаются проснуться, Илья обнимает Шейна за поясницу и прикладывает ладонь к его животу, и, перенаправив это чувство, Шейн расслабляется и отпускает себя.       Даже это по-своему очень интенсивно. Его голова падает на плечо Ильи, и Илья целует его, пока Шейн делает свои дела. Он не возбуждается от того, что прижимается к спине Шейна, но его пальцы не перестают двигаться, сонно подрагивая на нижней части его живота, опускаясь ниже, чтобы погладить волоски у основания его члена, как он иногда делает сам с собой, пока ждёт, когда Шейн кончит.       Он мягко отстраняется, когда всё заканчивается, выжидает мгновение, чтобы убедиться, что всё в порядке, а затем тихо убирает руку и заправляет член Шэйна обратно в боксеры. Шэйну хватает ума, чтобы спустить воду и хотя бы опустить стульчак, но Илья тут же снова обнимает его, когда они идут к раковине, чтобы вымыть руки. Странное, интимное, одновременно эротичное и простое движение двадцати пальцев, покрытых мылом.       Голос в глубине сознания Шэйна, который обычно вопит что, чёрт возьми, я делаю, хранит блаженное молчание. Ну и плевать.       Они забираются обратно в постель, всё ещё теплую, а тела в ней ещё теплее, когда они прижимаются друг к другу. Последняя мысль перед тем, как Шейн снова погружается в сон, тихая и интуитивная: нет такой части Ильи, которую бы он не хотел, нет такой части его самого, которую бы он не отдал ему, если бы знал, что Илья тоже этого хочет.       И, вроде как… это всё упрощает, верно? + — Открой рот, — говорит Шейн, потому что на самом деле есть только один способ сделать это.       Илья останавливается прямо у подножия лестницы и разевает рот, призывно положив язык на нижнюю губу.       Протянув руку вперёд, чуть выше головы Ильи, стоящего на нижней ступеньке, Шейн прижимает большой палец к его подбородку, чтобы удержать его на месте, и наклоняется, как будто собирается поцеловать. Он набирает слюну в рот, затем смыкает губы над языком Ильи и плюет.       По мнению Шейна, сам по себе этот жест довольно нейтрален. Он привык плевать на лёд после того, как набрал воды в рот, или в тех редких, но запоминающихся случаях, когда он делал это в качестве оскорбления. Механика этого действия знакома и не так уж интересна.       Но реакция Ильи просто охрененная.       Его глаза закатываются, веки трепещут, и он стонет с открытым ртом, так что Шейн может беспрепятственно видеть доказательства. Его тело слегка вздрагивает, Шейн смахивает капельку влаги с нижней губы и чувствует себя огромным, как пространство, в котором они находятся. — Нравится? — спрашивает он. Илья снова открывает глаза, его зрачки расширены, и он кивает. Шейн хватает его за челюсть. — Проглоти.       Он издаёт ещё один извращённый звук, и Шейн видит, как его горло сжимается, как часть его самого попадает изо рта Ильи в его желудок.       Блядство. С ними обоими что-то блядски не так. Но Шейн разберётся с этим позже.       Он подаётся вперёд и крепко целует Илью, кладя руки ему на шею, пока их зубы щёлкает друг о друга. Он запускает пальцы в кудри, царапает ногтями широкие плечи, наслаждается тем, как Илья почти хнычет, и позволяет ему это. Когда он отстраняется, их соединяет слюна. — Ты что… правда сделал бы всё, о чём я тебя попрошу, прямо сейчас. Да? — Спрашивает Шейн у его рта. — Да.       Не закрывая глаз, Шейн в последний раз осторожно и пытливо касается его губами и шепчет: — Встань на колени.       Он делает шаг назад, чтобы Илья шагнул вперёд, и к тому моменту, когда колени любимого касаются пола, они стоят на равной поверхности. Для Шейна отнюдь не в новинку видеть его с такого ракурса. Но обычно это Илья с блеском в глазах, Илья с планом, а Шейн балансирует между пропастью и обрывом — и обычно именно там он и хочет быть.       Но не сейчас.       Сейчас Илья смотрит на него в ожидании указаний, как будто у Шейна есть план. Это задевает какие-то струны, и мысли возвращаются к тому короткому времени, когда Илья играл в его команде, когда Шейн был его капитаном; как он произнёс эти слова в следующий раз, когда они были вместе, и умолял об этом, как будто эта мысль была для него такой же волнующей, как и для Шейна.       Дело в доверии, думает Шейн. Как бы они его ни называли. — Раздвинь ноги, — говорит он и смотрит, как колени Ильи разъезжаются в стороны на деревянной поверхности. Шейн просовывает ногу между ними, и Илья стонет, бездумно двигая бёдрами навстречу давлению. Он запускает пальцы в волосы Ильи и тянет, пока тот не поднимает голову. — Разве я сказал, что ты можешь это делать?       Чëрт. У Ильи такие тяжёлые веки, его кожа уже пылает. Теперь он понимает, почему Илье так нравится прикасаться к его лицу в такие моменты. Шейн не может удержаться от желания потрогать его, вызвать эту невинную реакцию тела Ильи.       Но Шейн думает, что сначала он может зайти чуть дальше.       Он крепче сжимает волосы Ильи и тянет его вперёд. Это грязный приём, о котором Шейн не задумывается, когда его проделывает Илья, но сейчас он действует на него совсем по-другому. Посмотреть вниз и увидеть, как легко Илья подаётся вперёд, как жадно он прижимается носом к очертаниям твердеющего члена Шейна под тканью, как он наслаждается, покрывая поцелуями его выпуклость. — Ты не получишь ни моих рук, ни моего рта. И если я увижу, что ты пытаешься себя тронуть, я всë прекращу.       Он понятия не имеет, откуда берутся эти слова, но в голове у него складывается план. Или, по крайней мере, конечная цель. Он проводит рукой по затылку Ильи, нежно касаясь его шеи. — Ты кончишь на мою ногу, не снимая штанов, уткнувшись лицом мне в колени. Или не кончишь вообще, — говорит он. — Хорошо?       Следует что-то на русском, затем прерывистое: — Да… Да. Пожалуйста, Шейн…       Его рука полностью исчезает с головы Ильи. — Продолжай.       Повинуясь приказу, Илья оживляется, его лицо глубоко погружается в промежность Шейна, и он беспорядочно трётся о его ногу. Этого трения недостаточно, но Илья принимает его так, будто ценит, будто оно чертовски идеально. Как и всё остальное, потому что его Шейн даёт ему это. — Блядь. Ты только посмотри на себя, — восхищается Шейн, сам того не желая, глядя, как щека Ильи трётся об его стояк. — Ты так пиздецки этого хочешь. — Да. Да… да, я так тебя хочу… — умоляет Илья по-русски, но его прерывают на полуслове, когда Шейн засовывает три пальца ему в рот. — Остановись, — говорит он. Илья останавливается, его бёдра замирают, он посасывает пальцы и моргает, глядя на Шейна. — Сними с меня штаны.       Он быстро справляется с ними, стягивая их с бёдер Шейна, оставляя только боксеры. Шейн открывает рот, чтобы попросить Илью сложить их, но ему даже не нужно этого делать. Руки Ильи уже быстро, но аккуратно разглаживают ткань, складывая её в квадрат. Он отправляет штаны на нижнюю ступеньку рядом с ними и снова поднимает глаза.       Шейн, едва сдерживая возбуждение, тянет его за волосы назад. — Продолжай.       На этот раз Илья, чтоб его, падает лицом вниз и громко стонет от того, что между ними теперь на один барьер меньше. Шейн носил эти боксеры весь день после утреннего душа, и даже если с тех пор они не занимались ничем особенно спортивным, запах должен быть сильным. Его запах. Илья широко открывает рот, ведь Шейн никогда не говорил ему, что нельзя, и начинает сосать… у шва на бедре Шейна, под резинкой на его бедре, вокруг головки его истекающего смазкой члена. С каждым движением и пульсацией языка его бёдра двигаются всё быстрее, открыто прижимаясь к ноге Шейна. — Какой же это кайф, Илья, — вздыхает он, откидывая волосы с лица. — Не могу поверить, что мы никогда, чёрт возьми, не пробовали этого.       Конечно, бывали моменты, когда они балансировали на грани. Но это было именно так: Шейн следовал какой-то вспышке слепой интуиции, делал небольшой шаг вперёд, а потом отступал, прежде чем ему пришлось бы разбираться с этим. В большинстве случаев им обоим больше нравится, когда Илья берёт инициативу в свои руки.       Но сегодня это приятно. Так чертовски приятно потакать своим желаниям, смотреть, как Илья хмурится, смачивая хлопок слюной, как у него перехватывает дыхание, когда он вдыхает аромат, как его бёдра замирают на особенно удачном толчке, прежде чем он снова входит в ритм.       Илья продержится ещё пару минут, прижимаясь к его ноге. Если бы Шейн всё спланировал лучше, он, возможно, смог бы растянуть это ещё на какое-то время. Но в конечном счёте выходит слишком эгоистично, ведь его образ слишком идеален, чтобы Шейн мог поступить иначе. Ему нравится видеть, как Илья приходит в отчаяние из-за того, как мало ему позволено и как многого он хочет. — Чтоб тебя! — выплёвывает Шейн, когда всё заканчивается и Илья, задыхаясь, стонет, а его штаны уже мокрые от спермы. Он подносит руку к подбородку Ильи. — Ты в порядке? Я не перегнул палку? — Шейн, — бормочет Илья. Затем, настойчивее: — Шейн! — Да?       С грацией человека, ползущего по пустыне, Илья тянется к губам Шейна, словно к воде, и его зубы впиваются в его губы, даря долгожданное облегчение. — Ты пиздецки сумасшедший, — смеётся он, задыхаясь, и снова целует Шейна. — Я люблю тебя. Очень люблю!       Шейн ухмыляется. — Я тоже тебя люблю.       Оторвавшись от его рта, Илья возвращается на колени, в грязных штанах и всё такое, и отталкивает Шейна на последние несколько дюймов, пока его спина не упирается в стену рядом с лестницей. Он просовывает руку в резинку боксеров Шейна и тянет. — Что ты делаешь? — спрашивает он, хотя уже толкает бедра вперёд, чтобы Илья мог спустить бельё ему на задницу.       Илья смотрит на него без особого выражения. — Ты не кончил. — Да, но это было для тебя. Мне не нужно… — Ты не хочешь или тебе не нужно? — многозначительно спрашивает Илья, ожидая ответа.       И да, он прав. Ладно. — Я хочу, — говорит он.       Илья несколько снисходительно похлопывает его по бедру. После заглатывает член Шейна, пока мир не сужается до них двоих, до этого момента.       Шейн запускает руку в его волосы и на какое-то время замирает. +       Шейн медленно просыпается, его тело раскачивается взад-вперёд, как на волнах. Во сне они с Ильёй были где-то у побережья какого-то милого и тёплого места, и Шейн почти чувствует вкус лайма и запах соли в воздухе.       В реальности Илья во сне прижимается членом к заднице Шейна.       Ему, должно быть, тоже снится приятный сон, — думает Шейн, к которому постепенно возвращается сознание. Он смотрит на часы на тумбочке. Ещё нет и четырех.       В комнате темно и тихо. Шейн крепко спал, так крепко, что на его ухе и щеке остались следы от наволочки. Тело Шейна тёплое, Илья тоже тёплый, его тяжёлая рука обвивает талию любимого, они оба голые после душа. Нам понадобится ещё один душ, отстраненно замечает Шейн, чувствуя, как их снова покрывает пот.       Он остаётся лежать на боку, откидывая бёдра назад. Член Ильи упирается в ложбинку между ягодицами, оставляя липкие следы на пояснице Шейна. Он твёрд как камень. Шейну интересно, сколько времени прошло. Должно быть, уже всё болит.       Лениво запустив руку в волосы Ильи, он пропускает член любимого вдоль расщелины и слегка тянет, проверяя. Илья тяжело дышит, его дыхание ощущается даже на затылке Шейна, а бёдра — единственная часть его тела, которая не обмякла от сна. Сейчас ему не очень хочется разговаривать, поэтому он тянет сильнее и глупо улыбается в темноту, услышав резкий вдох Ильи, когда тот просыпается.       Его пальцы сжимают рёбра Шейна, движения бёдер замедляются, когда он понимает, что делает. Не успев остановиться, Шейн поднимает ногу и, потянувшись назад, направляет твёрдый член Ильи себе между бёдер. Он ещё слишком слаб, чтобы его снова трахали, но с этим он справится.       Илья вздрагивает, прижимаясь к его спине, и что-то бормочет в полудрёме, пока его бёдра двигаются сами по себе, инстинктивно стремясь к плотному теплу крепких мышц вокруг него. Кожа на ногах Шейна сухая, волосы немного жестковатые, но Илья, похоже, не против, даже если каждый третий его вдох сопровождается лёгким свистом сквозь зубы. Кажется, он не может остановиться.       Шейн тоже возбуждён. Он запоздало понимает это, когда его член касается низа живота, а Илья подаётся вперед, и он отлетает в сторону, прижатый к его груди рукой. Он мог бы что-то с этим сделать, если бы захотел. Наверное, не потребовалось бы много времени, чтобы кончить вот так, когда всё вокруг размыто и похоже на сон.       Но Шейн не хочет. Одну руку он держит перед собой, а пальцы другой вплетает в волосы Ильи и позволяет себя использовать. Ему нравится эта мысль. Нравится, что, если бы он не проснулся, Илья, возможно, довёл бы себя до оргазма, о чём свидетельствовала бы вся спина Шейна на следующее утро.       Хотя Илья обычно очень щедрый любовник, он не тянется к члену Шейна. В полусонном состоянии он более эгоистичен, его меньше заботит удобство позы и удовольствие Шейна. Может быть, он думает, что Шейн сам обо всём позаботится. Но он не заботится.       Он кончает раньше, чем предполагает Шейн. Быстрее, чем обычно, обжигая кожу, как клеймо. Илья задыхается, когда это происходит, вздрагивает, двигая бёдрами, и сжимает кожу Шейна. Он продолжает двигаться, пока всё не заканчивается, а потом слегка вздыхает, уткнувшись в плечо Шейна, и его пальцы, по крайней мере, становятся чуть более чувствительными.       Он протягивает руку между ног Шейна и шипит, коснувшись головки собственного члена, который всё ещё спрятан между бёдер. Он проводит по ней двумя пальцами, и Шейн уже предвкушает, как они окажутся у него во рту, его губы приоткрыты, а глаза закрыты в ожидании знакомого вкуса.       Но этого не происходит, по крайней мере, не сразу. Илья просто водит костяшками пальцев по беспорядку, размазывая его по внутренней стороне бёдер, в складке между бёдрами, на лобке. Он продвигается дальше, пока не смазывает то место, где больно, но не входит внутрь. Рот Шейна всё ещё открыт. Слюна стекает на подушку у его щеки.       Илья проводит рукой по члену Шейна, на этот раз небрежно, и сжимает его в кулаке. Всего пара быстрых движений, чтобы покрыть его спермой, прежде чем отпустить. Шейн тяжело дышит, кровь бурлит в его теле, но он не просит большего.       Илья продолжает, размазывая сперму по бедру Шейна, по его груди и соскам. Лениво ласкает их, пока они не становятся влажными и твердыми, пока Шейн не начинает стонать сквозь зубы. Желания так сильны, что ему кажется, будто он горит, будто он парит в облаках. На том пляже в его голове — тёплый песок, испарение и бескрайнее небо.       Последние мазки спермы достаются его лицу. Илья проводит костяшками по его щеке, словно вытирает руку. Шейн уже видел, как тот делал подобное с простынями, и такое ему не по душе. Но сейчас ему это нравится. Быть жертвой обстоятельств. Быть использованным. Он, чёрт возьми, ненавидит беспорядок, но готов терпеть его ради Ильи. Интересно, есть ли смысл в его затуманенном сном сознании, слышит ли Илья эту мысль, вспыхивающую в его голове. Я бы сделал это ради тебя, — думает он. Я бы стал твоим беспорядком. Это даже не было бы жертвой.       И он доказывает это, когда Илья продолжает размазывать сперму по всему его лицу, осторожно обходя глаза, но уверенно касаясь всего остального: линии щёк, переносицы, внутренней поверхности рта. Размазывает по зубам и дëснам, как будто хочет, чтобы сперма попала Шейну в кровь. Он водит пальцами по языку Шейна, даже когда от спермы не остаётся ничего, кроме слизи, он давит на него, как будто говорит: «Я знаю… знаю, что ты это примешь.Ты можешь это принять. Ты так хорошо принимаешь всё, что я даю тебе».       Его влажные пальцы в последний раз прижимаются к челюсти Шейна, тянут его, пока он не переворачивается на спину, чтобы Илья мог соединить их губы. Он засыпает с языком Ильи во рту и надеется, что в следующий раз вообще не проснётся посреди ночи.       Было бы здорово, думает он, проснуться утром с таким пикантным сюрпризом. +       На следующее утро, пока он смывает с себя следы вчерашнего под струями душа, его мысли блуждают. После он находит Илью на веранде с двумя чашками кофе и пепельницей. Воздух прохладен, вокруг тихо. И хочется затаить дыхание.       Шейн придвигает стул к Илье, берёт свой кофе и наклоняется, чтобы поцеловать его в плечо. Илья тушит сигарету и улыбается. — Вообще-то, я хочу ещё кое-что попробовать, — шепчет Шейн.       Илья мурлычет. — Расскажи мне, любимый.       Кофе такой уютно тёплый, кожа Ильи — любимый приют его грёз. Шейн открывает рот и начинает говорить. +       Он на кухне. На столешнице лежит телефон с открытым рецептом, и Шейн в точности его повторяет.       Обычно он предпочитает простые блюда. И это блюдо не такое уж сложное, но более изысканное, чем обычно, и Шейн хочет, чтобы оно получилось вкусным.       Сейчас не сезон, поэтому он не скупится на обычное сливочное масло. И оливковое тоже. Ему не очень нравятся приправы, но на столе рядом с телефоном уже лежат чеснок, розмарин, тимьян, петрушка и цедра лимона, а рядом стоит миска, в которой их можно смешать. Последние десять минут Шейн безучастно разглядывает этикетки, слушая, как Илья смотрит телевизор в соседней комнате.       Духовка за его спиной издаёт звуковой сигнал, разогреваясь для курицы, и побуждает его к действию. Он уже дважды вымыл руки, они всё ещё немного влажные. Он вытирает их о кухонное полотенце и тянется за сливочным маслом, отрезая кусочек в отдельную маленькую миску, чтобы растопить его. Затем он берёт первую приправу и снова сверяется с телефоном, чтобы убедиться, что ему нужно именно столько.       Однообразие успокаивает, гудение в ушах и под кожей низкое и ровное. Ему хорошо, когда есть на чём сосредоточиться. Когда он не торопит события.       Он по очереди аккуратно встряхивает специи и травы, отмеряет нужное количество и высыпает в большую миску для смешивания. Растопленное сливочное масло делает смесь мутной и мягкой, приглушает аромат, от которого у него дёргается нос, пока он помешивает. Затем он методично открывает ближайший ящик, достаёт кулинарную кисть, окунает её в смесь, словно рисует, и смазывает курицу перед тем, как отправить её в духовку.       Шейн немного отвлекается, тихо поворачивая противень то в одну, то в другую сторону, чтобы убедиться, что смазал каждый сантиметр. Из гостиной доносится шорох, едва различимый из-за телевизора. Шейн пытается сосредоточиться, сопоставляя звуки с действиями. Когда он опускает кисточку, масло разбрызгивается по граниту. Он ругается, ненадолго поворачивается, чтобы поставить противень в духовку и включить таймер, а затем возвращается, чтобы убрать за собой.       Из другой комнаты доносится плевок Ильи. Он замирает, побелевшими костяшками пальцев вцепившись в кухонную тряпку, и ждёт.       Снова шорох, затем — хлюпающие звуки, довольный вздох. Всё происходит медленно, без спешки. Шейн делает вдох и заставляет свою руку продолжать двигаться по столешнице.       Телевизор продолжает гудеть. Щёлкает таймер. Илья продолжает дрочить в другой комнате. Шейн подходит к холодильнику, достаёт лоток с овощами, которые он выбрал ранее, ставит его на столешницу и берёт нож.       Он откладывает головку брокколи в сторону от других ингредиентов, отщипывает стебель и подставляет нож под ветку, чтобы отделить соцветие. Аккуратно срезает и кладёт его на разделочную доску, затем поворачивает и проделывает то же самое снова и снова. Илья стонет где-то вдалеке и бормочет что-то, чего Шейн не слышит. Он вытирает руки, берёт цветную капусту и начинает по-новой.       На кухне становится теплее, включается духовка, верхний свет освещает его работу, а солнечный свет за окном становится ярче перед тем, как погаснуть. Шейн прижимает ко лбу кухонное полотенце, прохладное и влажное, и заканчивает подготавливать цветную капусту. Выкладывает её на противень к брокколи.       В гостиной Илья выругивается, его рука двигается всё быстрее. Цуккини, — упрямо думает Шейн и тянется к овощу слегка дрожащими пальцами. Как только он кладёт цуккини на разделочную доску, звук из гостиной стихает. Шейн едва не давится. Он берёт овощ за один конец и крепко сжимает, наклоняет лезвие ножа вверх и вниз и делает несколько быстрых надрезов. Если он остановится сейчас, то больше не сможет продолжать.       Он заканчивает с цуккини и тянется за вымытой картошкой, когда на кухню заходит Илья. Шейн не поднимает глаз, а Илья ничего не говорит.       Боковым зрением он замечает, что штаны Ильи всё ещё на нём, но приспущены спереди, чтобы можно было обхватить себя рукой. Теперь он лениво поглаживает свой член, но только кажется, что он это делает, потому что он идёт, обнаженный по пояс, уверенный в себе, и прохаживается под аркой и за кухонным островом.       Шейн берёт нож и вонзает его в мякоть картофеля. Илья хватает его за пояс, толкает в спину, пока локти Шейна не упираются в гранит, затем цепляется пальцем за резинку его спортивных штанов и дёргает, пока они не сползают к лодыжкам Шейна.       Из-за угла обзора резать становится сложнее, но Шейн не сдаётся. Это заставляет его сосредоточиться, на висках выступают капли пота. Ещё один кубик, и в этот момент Илья делает шаг вперёд, одной рукой грубо раздвигая его ягодицы и удерживая их в таком положении, а другой быстро и громко дрочит. Он что-то бормочет по-русски — так, чтобы Шейн не услышал, а затем головка его члена касается того места, куда Илья трахнул его прошлой ночью.       Шейн инстинктивно сжимается, но Илья не входит в него. Даже головкой. Взгляд Шейна сосредоточен на его задаче, гудение в его венах нарастает, пока головка скользит и упирается в дырочку Шейна, но не входит внутрь.       С того момента, как Илья заходит на кухню, и до того, как он начинает ругаться и кончать, постанывая, пока изливается на Шейна, не находясь внутри, проходит, наверное, секунд тридцать.       Он ещё не до конца отошёл от вчерашнего, поэтому чувствует… Блядь, он чувствует это. Шейн тяжело дышит, криво водит ножом по столу, прикусив губу, и на его лбу блестят капли пота.       Илья тоже тяжело дышит у него за спиной и что-то бормочет, отстраняясь. Шейн слышит, как рядом с ним шумит вода в раковине, пока любимый моет руку, и как натягивается резинка его штанов, когда он снова прячет в них член.       Затем он опускается к лодыжкам Шейна и натягивает его штаны и боксеры на бёдра, как было. Хватает Шейна за плечо и ставит его прямо, и Шейн издаёт полузадушенный стон, когда сперма Илья вытекает из него на ткань.       Он заканчивает нарезать картошку и кладет её на сковороду. Илья выходит из кухни и возвращается в гостиную. Овощи шипят, когда Шейн поливает их маслом и ставит на плиту. Он наклоняется, чтобы проверить курицу, и вздрагивает, прижавшись лбом к прохладному граниту, когда это происходит снова.       Остальная часть готовки проходит как в тумане. Шейн усиленно моргает, глядя на экран телефона, но следить за рецептом становится всё труднее. Он убирает ингредиенты, которые ему больше не нужны, но в итоге кладёт некоторые из них не туда, куда нужно, и понимает это лишь спустя несколько минут. Единственное, что у него в голове не вызывает сомнений, — это Илья, но он в гостиной совершенно затих, а его сперма всё ещё теплится между ног Шейна.       Он лениво стоит на кухонном коврике и опирается на столешницу, пока тикает таймер, затем осторожно надевает прихватку, чтобы достать курицу и выключить плиту. Шейн заранее поставил на стол тарелку, быстро наполнил её нежным, приправленным специями мясом и овощами. Выглядит довольно неплохо, думает Шейн. Но думать тяжело, так что… Илья решит за него.       Его голос дрожит, когда он говорит, что ужин готов, и к тому времени, когда Илья присоединяется к нему, Шейн уже в столовой. Он проверяет кухню, убеждается, что плита и духовка выключены, и подходит к столу.       Шейн не ожидает, что Илья схватит его за затылок и притянет к себе. Он слегка спотыкается, хватается за футболку Ильи, чтобы не упасть, и тянется к его языку, пока тот не исчезает. — Пахнет вкусно, — говорит ему Илья, смахивая слюну большим пальцем. Его рука остаётся на талии Шейна и сжимает её так, что становится ясно: он точно знает, насколько мокрые сейчас боксеры Шейна. Шейн вздрагивает, и рука Ильи перемещается на его затылок.       С одной стороны обеденного стола стоят стулья, с другой — длинная скамья. Илья ведет их к ней. Заставляет Шейна раздвинуть ноги, чтобы перекинуть через скамью сначала одну, а потом другую. Наблюдает за тем, как он это делает.       Он подтягивает тарелку к себе, разрезает еду и откусывает, постанывая от удовольствия. Жужжание такое громкое, потребность быть рядом с Ильей чертовски осязаемая. Шейн открыто пялится, снова и снова следит за тем, как вилка перемещается с тарелки в рот Ильи, впитывает его комплименты, как воду.       Правило, отстранённо думает Шейн, заключалось в том, что Илья сначала ест сам, а потом кормит его. И это хорошо, так и должно быть, и Шейну не стоит жадничать после всего, что Илья сделал для него сегодня, но он не может… ему все ещё нужно…       Он двигается к нему, когда вилка Ильи опускается, прижимается к его губам, открытым, влажным и жаждущим. Илья роняет вилку, издаёт удивленный звук ртом, который всё ещё полон еды, приготовленной Шейном.       Шейн не хочет, чтобы эти грёбаные столовые приборы оказались у него во рту.       Он стонет, когда губы Ильи смягчаются и раздвигаются, когда его не отталкивают сразу же. Шейн осторожно подается вперёд, ощущая едва уловимый вкус специй и приправ, смягченных языком Ильи. Он крадёт немного, оставляя другую часть Илье, и проглатывает. Отстраняется, тяжело дыша, их лбы соприкасаются, а слюна стекает по его подбородку. — Блядь… Шейн, — бормочет Илья. Его большой палец с силой упирается в челюсть Шейна. — Ещё, — говорит Шейн.       Забыв про вилку, Илья берёт кусок курицы, который уже отрезал, и кладёт его себе в рот. Жуёт, затем притягивает Шейна к себе за шею и снова целует, чтобы накормить его.       Шейн стонет. На этот раз он чувствует вкус лимона и аромат трав. Это потакание своим желаниям, всё это — грязное и сладкое, и, может быть, немного извращённое, но слишком приятное, чтобы об этом думать. Его зубы случайно впиваются в губу любимого. Илья стонет и притягивает его ближе. И всё повторяется.       Так проходит остаток ужина. К концу у Шейна болит челюсть, растопленное масло растеклось по их подбородкам и застряло в зубах. Илья слизывает его, а Шейн облизывает нёбо и коренные зубы. За всю свою жизнь он никогда не был так близок с другим человеком. Он словно обдолбался самым лучшим наркотиком. Ему кажется, что нет такой части его тела, которую он не отдал бы Илье, если бы тот попросил.       Когда рука Ильи скользит от его шеи вниз по спине, к штанам, и два пальца крепко прижимаются к тому месту, откуда всё ещё сочится, Шейну хочется плакать. Он подаётся навстречу рукам Ильи, закидывает ногу ему на колени, и тарелка с едой остаётся где-то там. Шейн прижимается к нему, пока его пальцы скользят всё глубже, чуть правее того места, где начинается что-то собственническое и очень грязное, а затем резко вынимает их и засовывает Шейну в рот, прежде чем тот успевает заскулить от пустоты.       Затем его язык проникает в рот Шейна, и столовые приборы гремят, когда их вместе с центральной частью стола отодвигают в сторону. Он приподнимает Шейна, чтобы усадить его на стол, а затем встаёт сам, и скамья громко скрипит по полу, когда он задевает её задней стороной коленей. Быстрыми, отчаянными движениями он хватает Шейна за штаны и стягивает их. Сбрасывает их, но оставляет боксеры, тянется вверх, чтобы засунуть влажное пятно от спермы между зубов Шейна, и толкает его, чтобы тот лег на спину на деревянную поверхность. — Чтоб тебя, — пытается выговорить Шейн, но все звуки приглушаются тканью. Его глаза трепещут, потолок над ним расплывается, когда Илья хватает его под колени и прижимает их к груди. Он целует грудь Шейна, его живот, а затем исчезает у него между ног.       За окнами уже стемнело, ночь за стеклом от пола до потолка холодная и черная. Над его головой висит дорогая, сдержанная люстра, освещающая изгиб позвоночника и покатые плечи Ильи. Шейн приподнимает голову ровно настолько, чтобы взглянуть на их непристойное отражение в стекле, а затем со стоном опускает её обратно, когда Илья наконец оказывается в нужном месте.       Это шок после целого дня воздержания. Влажный язык Ильи проникает в него, твердость его члена ощущается на животе. Рука Ильи скользит вверх под ткань и крепко сжимает ему грудь, и Шейн стонет и прижимает её к себе ещё сильнее.       Им не требуется много времени. Шейн с силой хлопает ладонью по столу, когда Илья отстраняется, чтобы плюнуть в него, прежде чем снова припасть ртом, и когда пальцы Шейна оказываются покрыты скользким травяным маслом, он тоже берёт их в рот, наклоняется, чтобы стянуть с него боксеры, и снова целует его, а затем вводит свой член — теперь уже твёрдый — в Шейна и трахает его так жёстко, что стол скрипит, пока они оба не кончают.       Верхняя часть тела Ильи лежит на Шейне, пока они пытаются отдышаться. Мышцы Шейна ноют, пальцы нежно скользят по влажным волосам Ильи. Он легко наклоняется, когда Илья прижимается губами к его шее, оставляя на коже безобидные синяки. — Мне нужно… — хрипит Шейн, язык по-прежнему заплетается. — Что? — шепчет Илья ему в челюсть. — Скажи мне, любимый. Что тебе нужно?       Он приподнимается ровно настолько, чтобы снова коснуться его губ, и Шейн бормочет прямо в эти губы: — …так много грëбаной дезинфекции.       Илья прижимается лбом к груди Шейна и смеётся. Смех его громкий и удивленный, почти безудержный, и Шейн не может сдержать глупую улыбку, когда Илья целует его в самое сердце. — Я люблю тебя, — говорит Илья по-русски. — Я так чертовски сильно тебя люблю, — отвечает Шейн.       Боже. Это ведь по-настоящему. Между ними правда всё серьёзно. +       У них осталось два дня. Он старается не думать об этом, но ему никогда не удавалось жить настоящим.       Хотя, конечно, Илья — отличное средство отвлечения. — Я хочу заставить тебя плакать.       Шейн смотрит на него с другой стороны дивана и недоумëнно моргает. — Э-э-э… — В хорошем смысле, — уточняет Илья. — В хорошем смысле? — Да. Типа, тебе слишком хорошо, слишком сильные ощущения, поэтому ты плачешь. — Но это… — Шейн запинается, теребя край своей страницы с загнутыми краями, лежащей у него на коленях, — немного смущает. Нет? — Делает уязвимым, — парирует Илья, слово так сильно окутано его акцентом, что предполагает, что он планировал это дольше, чем Шейн думает, — но не смущает. — Зачем тебе это? — Одна из причин… я думаю, плач делает тебя очень красивым.       Шейн закатывает глаза, но жар на его лице выдаёт его. — Ты и без слёз называешь меня красивым. — Тоже верно, — пожимает плечами Илья. — Но когда ты плачешь, ты становишься таким розовым, твои глаза становятся такими большими и блестящими, у тебя дрожит губа, и ты более открыто заявляешь о своих желаниях.       Ах, вот в чём дело… Ну, окей. — А другая причина? — Думаю, тебе бы это тоже понравилось, — предполагает Илья, приподнимаясь и опираясь локтем на спинку дивана. — Ты не позволяешь себе сильно переживать. И всё же, когда я прогоняю твои плохие мысли, тебе это нравится. — Его взгляд скользит по изгибу челюсти и шеи Шейна. — Но в этот раз всё будет не так. Думаю, для тебя это будет как… освобождение. — Мы и так много чего делаем. — Он говорит это из чувства вины, но Илья, похоже, воспринимает его слова как нерешительность. Костяшки его пальцев прижимаются к внешней стороне бедра Шейна, медленно скользя вверх и вниз. — Ты можешь сказать «нет». Всегда.       Пожалуй, это самое безобидное из того, с чем они экспериментировали. Шейн осторожно закрывает книгу на отмеченной странице и кладёт её на прикроватную тумбочку. Он почти превращается в Илью, понижая голос: — И как бы ты это сделал? — А вот это уже сюрприз, — улыбается Илья. Он делает паузу. — Но если тебе так не терпится его испортить, я расскажу.       Шейн прикусывает губу. — Не надо, — решает он. — Или… может быть, типа… скажи мне, когда мы это сделаем, но не говори, что ты собираешься делать. Если ты не против. — Отлично. А если тебе не понравится, мы остановимся.       Он наклоняется вперёд, целует Шейна, пока его очки не съезжают набок, затем поправляет их с лёгкой улыбкой и снова ложится на диван, закинув ноги на колени Шейна.       Шейн больше не думает о том, сколько времени у них осталось. +       Шейн ошибается, рассчитывая, что он будет злиться.       Вот что обычно происходит, когда всё становится напряжённым. Илья в этом деле мастер, он знает, что сказать, чтобы сломить его волю, но при этом не перегибать палку. Если он пытается довести Шейна до слёз, то почти всегда это происходит в те ночи, когда он немного груб, немного развратен, немного жесток, и это задевает Шейна до глубины души.       Теперь, оглядываясь назад, Шейн понимает, почему получил предупреждение. Почему Илья спросил его для начала. Всё не похоже на те разы. Всё совсем не похоже на то, что было у Шейна раньше. Возможно, он никогда и не думал, что хочет чего-то подобного, потому что это казалось ему недостижимым.       Сначала они принимают душ, что само по себе не является чем-то необычным, особенно если Илья собирается провести какое-то время у него между ног. Шейн не придаёт этому особого значения. Только когда Илья подставляет его под струю, перехватывает руку Шейна, прежде чем тот успевает потянуться за гелем для душа, и говорит: иди сюда, любимый, я просто хочу тебя обнять.       Шейн уже готов сказать, что они могут сделать это потом, где-нибудь, где вода не будет расходоваться впустую. Но лицо Ильи такое открытое, его руки так манят, и Шейн опускает руку с мылом и обнимает Илью.       Ему приятно: щека скользит по плечу Ильи, а рука Ильи лежит на его спине. От жары всё вокруг плывёт, а от пальцев, поглаживающих его затылок, у Шейна закрываются глаза. Конечно, они обнимались. И в последнее время они стали гораздо ближе друг к другу: они засыпают вместе, нежатся в отблесках посторгазма или смотрят, как за окнами встаёт солнце. Но сейчас всё по-другому. Шейн не уверен, что его когда-либо обнимали раньше, не может вспомнить, когда его обнимали не в честь какого-то достижения или на прощание.       Когда его мышцы расслаблены, Илья первым тянется за мылом. Он не пользуется мочалкой или люфой, намыливает руки и скользит ими по коже Шейна, не колеблясь, не пропуская ни единого участка тела Шейна, даже когда лицо Шейна пылает, а пульс учащается. Он смотрит на Илью, который стоит на коленях, чтобы вымыть ему ноги и тыльную сторону коленей. К тому времени, как он встаёт и протягивает Шейну мыло, чтобы тот сделал то же самое, он по-прежнему немного заторможен.       Всё так интимно. Обычно они не могут делать ничего подобного, не пререкаясь при этом, не хихикая, как подростки, не торопясь доставить друг другу удовольствие, потому что это приятно и потому что сейчас у них нет причин сдерживаться. И всё это хорошо, очень хорошо. Но опять же, это… это другое. Как-то тяжелее. Шейну не хочется смеяться.       Он заканчивает мыть Илью и вздрагивает, когда пальцы Ильи касаются шрама, спрятанного за его плечом, ещё одного — на бедре, и места на ребрах, где давно сошёл синяк, который когда-то был уродливым, фиолетово-желтым. Когда он опустился на колени, то коснулся губами места прямо над больным коленом Шейна.       И это просто… Иногда Шейн забывает, что они так давно знакомы. Илья знал, видел и запомнил множество разных версий его тела. Даже когда они о чём-то умалчивали, его тело не могло скрыть всего. Оно хотело выдать слишком много.       Когда Илья заканчивает, он забирает у него мыло, откладывает его в сторону и тянется за шампунем. — Повернись.       Шейн поворачивается. Возможно, это самый долгий душ в его жизни, но вода всё ещё теплая, и когда руки Ильи зарываются в его волосы, он закрывает глаза, подставляя шею умелым рукам.       Илья медленно и тщательно втирает шампунь в волосы Шейна, пока они не начинают пениться, стараясь не попасть на лоб Шейна, но не в глаза. Мы всё равно вспотеем после этого, — хочет сказать Шейн, и от возмущения его голос задрожал бы, если бы он попытался. Зачем ты это делаешь?       Он наклоняет голову Шейна вперёд, под струю, проводит ладонью по всей его спине, опускает руку к изгибу шеи и растирает мышцы пальцами, пока мыльная вода стекает в слив у их ног. Когда вода становится прозрачной, он наклоняется вперёд и прижимается губами к центру между лопатками Шейна, а затем они меняются местами, как раньше.       Какая-то упрямая часть его души всё ещё хочет оттолкнуть Илью, хочет постоянно знать почему — за каждое хорошее, нежное слово, которое он получает. Но Шейн подавляет это желание, намыливает руки и снова обнимает Илью. Ракурс не слишком удачный: его щека лежит на плече Ильи, оба локтя согнуты, чтобы он мог на ощупь пригладить волосы, не видя их, но это работает. Илья, кажется, соглашается, когда поворачивается, чтобы поцеловать его в щеку.       Когда приходит время смыть пену, Шейн отстраняется, но лишь для того, чтобы схватить Илью за лицо и запрокинуть его голову, пока волосы не попадают под струю. Сухожилия расслаблены в его хватке, Илья полностью ему доверяет, его глаза закрыты, а на губах играет рассеянная улыбка. Он замечает, что Шейн смотрит на него, когда приоткрывает один глаз, и тот распахивается еще шире. — О чём ты думаешь? — спрашивает он. — О том, что ты чертовски красив, — честно отвечает Шейн.       Илья смотрит на него ещё мгновение, переводя взгляд с глаз на губы Шейна, а затем проводит рукой по его волосам, чтобы смыть остатки мыла. Он выключает воду и протягивает руку Шейну. — Иди сюда.       Они вытираются полотенцами, пока их тела не перестают быть влажными и очертания не размываются в запотевшем зеркале. Одежды нигде нет, поэтому Шейн, такой же обнаженный, следует за ним обратно в спальню, дрожа от разницы температур.       Илья притягивает его к краю кровати и целует, медленно и глубоко, положив руку ему на затылок, пока он не откидывается назад и не прижимается спиной к простыням, а его стоны не становятся фоновым шумом. Они ворочаются несколько долгих минут, возбуждаясь, но ничего не предпринимая, их руки скользят друг по другу в промежутках между прерывистыми вздохами. Когда голова Шейна оказывается на подушке, Илья раздвигает его ноги и проникает внутрь пальцами, пока тот не начинает умолять, а затем, наконец, повторяет то же самое своим членом. — Моё любимое место, — выдыхает он, неподвижно лежа на Шейне, когда они прижимаются друг к другу. — Ты знал? — Кажется, у меня были кое-какие догадки, — парирует Шейн. Уголок его рта приподнимается, и Илья обхватывает его губами, пока тот не исчезает. — М-м, нет. Не здесь, — отрицает он, начиная двигать бёдрами внутри него. Его рот опускается, прижимается к груди Шейна, прямо над сердцем. — Здесь.       Шейн выдыхает, но это скорее просто воздух. — Придурок.       Он кладёт руку на плечо Ильи и сжимает его, приподнимая колени, чтобы Илья мог войти ещё глубже. Это хорошо, это всегда чертовски хорошо, но когда все происходит так медленно, это всё равно что давить на синяк; что-то личное, только для них двоих, что-то немного пугающее, к чему он не может перестать прикасаться, не может насытиться этим напоминанием.       Илья снова нежно касается его подбородка губами. — Ты так стараешься. Так стараешься. Такой идеальный, даже когда не выглядишь идеально.       Шейн ëрзает под ним, и Илья целует его в шею, когда тот сглатывает. — Что ты делаешь?       Илья поднимает голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и, не отрывая взгляда, целует его приоткрытые губы. — Ты не хочешь, чтобы я занимался с тобой любовью, любимый?       Что-то в его словах ужасает Шейна, заставляет его защищаться без всякой на то причины. Он инстинктивно дёргается, хотя и не хочет отстраняться. У него болит челюсть. — Чëрт, — хрипит он. — Это слишком, да? Знаю, — Илья проводит мозолистыми костяшками пальцев по его щеке, массируя кожу. — Плакать разрешается. Если тебе это нужно.       Шейн зажмуривается. Наклоняется, чтобы уткнуться лицом в шею Ильи, где он в безопасности. — Пошëл ты, — хрипит он, и его голос срывается.       Не останавливаясь, Илья лишь просовывает руку ему под шею и держит его там, поглаживая большим пальцем пульсирующую жилку на шее Шейна, пока трахает его в том же темпе, заставляя его принять себя. В каком-то смысле… это даже более развратно, чем всё самое непристойное, что они делали вместе, и Шейн не может понять почему. Оно причиняет ему боль, как разбитая губа, как удар кулаком в рёбра, как кровь на льду. Не смотри. Я не знаю, как спрятать от тебя хоть что-то.       Но Илья такой же упрямый и не обращает внимания на его уязвимость. Мягкие места, проступающие сквозь внешнюю оболочку, будут отмечены его зубами. Отпечатки пальцев размажутся, ярко-красный цвет станет водянисто-розовым под шёлковым языком и молчаливыми словами: Я тоже буду твоим беспорядком. — И мне так повезло, — продолжает Илья, раскрывая его, заполняя пустоты. — Так повезло, что ты меня любишь. Что я могу быть твоим. — Илья, — с отчаянием произносит Шейн. Его лицо уже мокрое. Ему никогда не было так тепло. — Ш-ш-ш. — Илья что-то нежно шепчет ему на ухо по-русски, касаясь его носом. — Ты можешь принять это. Я говорил, что ты хороший, но никогда не говорил, насколько. Я хочу, чтобы ты знал.       Он кладёт подбородок на плечо любимому и вздрагивает. — Ты тоже. Ты тоже хороший, Илья.       Тяжелая ладонь Ильи ложится ему на горло. Возможно, это безмолвная благодарность. Он не давит, но держит его так, словно в его руке — дыхание Шейна. Когда Шейн по-настоящему начинает плакать, он поворачивает его лицо к себе, чтобы ощутить соль на языке, втягивает её в себя; целует изгиб нахмуренных бровей Шейна, эту упрямую хмурку, разглаживая её.       Он надавливает большим пальцем на сустав челюсти Шейна, пока тот не открывает рот, просовывает язык внутрь, чтобы тот не мог закрыть рта, и тогда каждый звук, который он издаёт, эхом разносится в пространстве между ними, требуя, чтобы его услышали.       Он продолжает говорить. Успокаивает этого грëбаного плаксу Шейна, даже когда тот рыдает, уткнувшись ему в грудь, хватается за руки Ильи и вонзает тупые ногти ему в спину, злясь на себя, испытывая облегчение, желая… Да. Это всегда чертовски непреодолимое желание. Желание обладать Ильёй.       Хотя обладание может его сломить. — Дыши, любимый, — продолжает он. — Просто дыши.       Когда мир переворачивается с ног на голову, руки Ильи крепко сжимают его талию, а Шейн оказывается сверху, всё становится немного более четким. Это даёт ему возможность задавать темп, и Шейн вдруг понимает, что может его изменить. Вернуть всё в прежнее русло. Илья всегда говорит: если всё для тебя слишком, ты можешь это изменить. Он позволяет ему прятаться там, где ему комфортно, но при этом обнажает его.       Шейн не хочет ничего менять.       Он кладёт руки по обе стороны от лица Ильи, локтями упираясь в постель над его плечами. Теперь их лица на одном уровне, им некуда смотреть, некуда бежать, их глаза и рты на одной линии, а носы соприкасаются при каждом движении. Шейн раскачивается в том же ритме, который задал Илья, — он так отличается от его обычной резкой тряски бёдрами. Он почти пьян от вида Ильи, открывающего рот, чтобы поймать слезу, которая стекает по щеке Шейна и соскальзывает с подбородка.       Грудь всё ещё ноет, дыхание по-прежнему прерывистое, и всё тело Шейна болит, как один синяк. Где бы Илья ни прикасался к нему — к бёдрам, рукам, волосам и лицу, — всё кажется нежным, хрупким, как никогда раньше.       Шейн любит грубый секс. Он знает, что Илья тоже его любит. Но есть ещё кое-что, чем они оба не могут насытиться, — это частички друг друга, которых не было ни у кого другого. Шейн точно никогда не был с кем-то так, и, судя по тому, что слеза, стекающая по щеке Ильи на простыню, не отличается от его собственной, Шейн почти уверен, что и у Ильи такого ни с кем не было.       Он кончает первым и неожиданно, растягивая губами слоги имени Ильи, склоняется к нему, как компас, накрывая его, как волна. Ему удаётся держать глаза открытыми только для того, чтобы потом вместе с Ильей следить за своей реакцией. Дрожащий взгляд любимого из-под полуприкрытых век прикован к нему.       Шейн целует его снова и снова, слегка покачивая бёдрами, даже когда они оба становятся слишком чувствительными, потому что из-за слёз всё вокруг кажется оголëнным проводом. Как будто он прикасается к электричеству, как будто комната целиком поглощена светом и чем-то настолько чистым, что это кажется опасным. Его большие пальцы проводят влажные линии от уголков глаз Ильи вниз, к подушке, через его волосы. Соль, плоть и почти ничего больше. В кои-то веки, несмотря на пот, слёзы и боль в мышцах, Шейну хочется просто задержаться в моменте.       С той же нежностью, с какой он относился ко всему сегодня, Илья аккуратно переворачивает их и выходит из Шейна. Он укладывает любимого на живот, целует его между лопатками, под рукой, вдоль расслабленного изгиба позвоночника. Он едва успевает остановиться, когда его руки начинают двигаться: одна тянется к руке Шэйна, чтобы переплести их пальцы, а другая помогает ему, чтобы он мог присосаться к нему ртом.       Шейн рыдает, уткнувшись лицом в подушку, которая всё ещё пахнет ими. Он слишком измотан, чтобы цепляться за остатки самообладания. Он вздрагивает от каждого прикосновения Ильи, который продолжает исследовать эту новую, податливую версию Шейна, и успокаивается только тогда, когда Илья всем весом прижимается к нему сзади — липкий и обессиленный.       Так он и засыпает: с мокрым лицом, ноющим телом и непоколебимой уверенностью в том, что, когда он проснётся, он снова будет чист, может быть, даже больше, чем когда-либо. +       Поездка в аэропорт проходит в тишине.       И в напряжении.       Не совсем таком, как в тот раз, когда у них было две недели впереди и они могли беспокоиться только друг о друге. Теперь они на твёрдой почве, знают, чего хотят и что будет дальше, но остальной мир всё ещё под вопросом. Друзья, лиги, страны. Слишком много вариантов, чтобы Шейн мог прокрутить их в голове и рассмотреть все возможные концовки.       Однако рука Ильи, лежащая на консоли, теплая и уверенная. Волосы всё ещё слегка влажные на концах и вьются вокруг ушей, они по-прежнему пахнут мылом Шейна и той редкой сигаретой, которую он выкурил во внутреннем дворике, и Шейн даже не может заставить себя разозлиться. Ему хочется перенять у Ильи несколько тревожных привычек. — Я позвоню тебе сегодня вечером, — говорит Илья, когда они въезжают на территорию аэропорта. — Когда вернусь домой.       Тебе необязательно… — вертится у него на языке, но он сдерживается. Илья провёл последние две недели, аккуратно разрушая все стены. Шейн не собирается возводить их заново за те несколько минут, что у них есть. — Я отвечу, — говорит он вместо этого.       Это правда, пусть и не вся. Илья улыбается, как будто всё равно видит его насквозь. — Знаю.       Когда приходит время по-настоящему попрощаться, у него не остается слёз, но Илья целует его так же нежно, как и в ту ночь, когда Шейн дрожал от страха. Шейн узнаёт его с этой стороны: когда больше нечего защищать или на что-то реагировать, Илья становится до боли нежным и неожиданно спокойным. Шейн прикрывает губами самые острые зубки и целует в ответ — нежно, медленно и трепетно, даже несмотря на то, что на них кепки с низко опущенными козырьками и солнцезащитные очки, даже несмотря на то, что это всего лишь сейчас.       Он думает об этом, пока Илья идёт к стойке регистрации со своей сумкой. О тёмной ванной комнате и застеленной постели. О кофе и грязных коленках. О слюне, поте и слезах. О форме его губ, произносящих я-тебя-люблю на всех языках, которые он знает.       Шейн произносит это вслух, по-русски, в безопасности пустой машины. Он позволяет слогам заполнить пассажирское сиденье и обрести форму — неуклюжую и не совсем правильную, но всё же полную надежды. Он будет практиковаться. У него всё получится.       Это то, что ему по плечу.       Это то, что они сделают вместе, потому что… что бы их ни ждало впереди, хуже, чем раньше, уже не будет. Теперь, когда они есть друг у друга.       Илья останавливается прямо перед дверями и оборачивается, его плечи вздымаются от вздоха. В долю секунды неуместной нежности — Шейну действительно стоило уехать несколько минут тому назад — он дует на стекло, пока оно не запотевает, поднимает палец и рисует на нём сердечко. Илья запрокидывает голову и смеётся, и даже когда он достаёт телефон, чтобы приблизить поверх толпы и сфотографировать, Шейн не стирает сердечко.       Оно остаётся там и после того, как пар на стекле рассеивается, словно след от липкого прикосновения его пальца к конденсату, тянущийся до самого коттеджа. Шейн не может заставить себя стереть его.