привкус.

конец 90-ых. чертова провинция. время, когда трупы свежие не считали даже. когда обезображенное тело в гараже уже и не новость, обычный, непримечательный рядовой понедельник. город существует по своим негласным законам, местным понятиям, передающимся лишь шепотом, пока пулю в лоб не пустили. «не в своё дело не лезь, если влез - вини себя, главное успей, в скором времени осуждать будет некого.» скверные времена порождают скверный бизнес. и тяжесть этой эпохи перекрывает груз преступлений, груз морали и вылизанного понятия чести. эймон паксли не моралист, но принципов собственных придерживается словно высеченного на ребрах завета. не в его стиле марать лацканы пиджака габардинового. его работа заключается в вечных бумагах, строгих подписях и выписках санкций на обыски и аресты беспощадные. решающий звонок в столицу, дружеский в областное управление или не менее значимый в суд. вопросы решаются чисто и без промедлений. стоит лишь отдать приказ. впервые четкая система дала сбой, ситуация стоящая ребром, не летально, но достаточно неприятно, чтобы спустить всё на привычный лад. пришлось вмешаться. впервые зайти в прокуренную, грязную квартиру. всё как и подобает местным историям, зачуханная коммуналка на окраине города, стены разодраны, а обои ошметками с тех свисают, от деревянных полов несет гнилью доживающих свой век досок, а образовавшиеся под грудой трупов лужи крови лишь сильнее в аромат ублюдский вмешиваются, охота проблеваться не иначе. но ни к этому речь. доля секунды и старшего паксли отбрасывает толчком плеча грубого к стене. чертов жмурик, правильно ведь говорили, проверяй, добил ты продажника или тот ещё на последнем вздохе и адреналине ловит приступы понятий местных. «если знаешь, что подохнешь, то прихвати с собой парочку ублюдков за компанию». если этим «ублюдком» становится авторитет местный даже лучше. если прокурор областной, то для живых умрешь легендой какой, в худшем случаем недельной байкой, шёпотом в переулках передающейся. выстрел звучит неприятно. но ещё более противно по ушам проезжает тяжелый вздох, и второй, не менее мерзкий, глухой щелчок. британский welrod с глушителем, который носил с собой леоморд. эймону необходимо пару секунд, полторы или две полноценных чертовых секунды, чтобы оценить свою беспечную ошибку. и эта ошибка не в том, что он позволил себе выйти в зал общий первым, а в том, что слишком доверял черноволосому, был досконально уверен в чужой меткости и умению доводить дело до конца. эта уверенность могла стоить ему лишней дырки в теле. стоит сказать спасибо жуткой, животной реакции этой дрессированной псины, что в момент оттолкнула в сторону от. леоморд дышит рвано, прикладывает дежурно руку к животу, и убеждаясь, что это не адреналин херачит, а кровь из живота, наконец прижимает ладонь к ране, медленно сползая по стенке на пол. точно цыганки рыночные сглазили. этот день не его явно. начиная с того, что на дело он пошел с лицом высокопоставленным, будь проклят этот принципиальный прокурор, так еще и с этим живучим ублюдком, что секунд 10 назад ещё дышал и шмалял будь здоров. не впервые решетят, а всё равно чертовски больно. до кровати наверное не доползет, уж лучше бы на ногах остался. — к чему было так торопиться. - ворчит натурально риджбургский, откидывая голову назад, да вжимаясь затылком в стену. — уборка уж точно не моя работа, впрочем, как и проверка её эффективности, правда, леоморд? - закатывает глаза паксли, прежде чем за локоть поднять эту мятую тушу и помочь на задрипанный диван перебраться. небольшая ошибка, скромная неосторожность и теперь бывший военный выгибая спину стонет от словленной пули. а вокруг все так же разит влагой, плесенью и кровью. впрочем, леоморд хоть живой, не лежит солдатиком на полу как некоторые здесь. медиков не вызвать. эймон без мобильника, тот вместе с номерной книжкой остался в портфеле кожаном. ситуация раздражала, но не больше, чем скулящий под боком брюнет. — если будешь и дальше цокать сидеть, то лучше вали и дай мне здесь спокойно сдохнуть. - сквозь зубы язвит подстреленное недоразумение. — для умирающего ты слишком дерзкий, щенок. - прилетает ответом молниеносным, и ведь мужчина действительно поднимается медленно да исчезает в проеме дверном, его силуэт растворяется в темени коридора, что вызывает лишь смиренный и в какой-то степени разочарованный выдох. за то, что леоморд проклинал «напарника» он ни капли не раскаивался, не раскаивается и когда тот возвращается с кухонным ножом, какой-то старой марлей, а лейкопластырь он нашел там же, где и второе. — добить решил. - скалится леоморд, и считывая чужой метающийся в поисках взгляд, чуть привстает, из сил наверное последних, - в кармане зажигалка. продизенфицируй нож. и дай мне сто грам, уж прости, но таким как ты, да с лезвием в руке доверия мало. — лучше бы пасть прикрыл, скулеж твой и то приятнее был. - идея самостоятельно пулю вытаскивать не радовала, но и растягивать, выходя на медиков независимых эмоций приятных вызывало мало. пожалуй это был первый раз, когда в руках бледных было настолько дешевое пойло, хоть даже на долю секунды. водку дешманскую он открывает быстро, помогает риджбургу привстать, чтобы к горлышку губами тот вжался, жадно глотая этот сомнительный спирт. а пока добивает себя обезболом местным, сам паксли по карманам коженки чужой шастает, доставая из них пачку сигарет и зажигалку, о которой его просили. острие ножа под огнем нагревается быстро. из соображений стерильности, эймон проходит по всей длине, так то лучше. зажигалка отлетает на угол дивана, а леоморд лишается склянки со своим лекарством, содержимое которого щедро льется на хлестающий кровью живот, блондин позаботился и заранее края водолазки черной поднял. вроде неглубоко, а тело под ним в дрожь от боли кидает. удивительно, но эта махина молчит, в губу до крови вгрызается, но терпит, стараясь не извиваться как ебаный змей. что ж, теперь и вправду занятие мерзкое, ножом еще не остывшим, он осторожно раздвигает кожу, спускается до тканей и со всей своей вообще возможной точностью прорезает рану, чтобы несчастный свинец достать было проще. про щипцы можно было даже не заикаться, да и на пинцеты хоть какие коммуналка была небогата, оттого и пришлось руки обливать водкой, дабы двумя пальцами залезть в это месиво, нащупывая внутри что-то помимо сокращающихся в конвульсиях мышц. леоморд из всех сил старается не вырываться, а на это бесовство силы у него оставались. горло прожгло первым глотком спирта, а на языке самой неудачной закуской въедался вкус собственной крови. а эта гадость была теперь по всюду, из-за чего в нос било тошнотворно. его скручивало изнутри. он терпел. и всё же ловкие пальцы пулю извлекли спустя несколько десятков секунд. для того, кто делал это впервые было достаточно даже недурно. стало чуть легче и наконец у брюнета возможность разжать челюсти появилась, но прекрасно знал что это ненадолго. — знаешь как прижигать? марганцовки нет. бери сигару, я постараюсь тебе не врезать. - отворачивает голову мужчина, пряча взгляд под выпавшими черными прядями. — осмелься для начала. - кратко прилетает в ответ. если на чистоту, прокурор подробностями подобной первой помощи не интересовался. информация эта была ровным счётом ему неинтересна, а точнее бесполезна натурально. потому и прилетевшее сведенье показалось достаточно диким, странным, но отчасти даже логичным. если бы леоморд не сверлил взглядом тяжелым свой живот дырявый, то может быть и заметил в голубых четких глазах нотки сомнения. но разве ему сейчас до подобных глупостей. подпалив кончик сигары, эймон сделал глубокую затяжку, прогнал табачный дым по легким, и на выдохе, украшенном тяжелым облаком смоли, поднес тлеющую к ошметкам раны, прижигая пеплом края. вот это действительно было больно. даже задумываться не стоило. тело под ним дернулось в агонии, а из разодранных губ посыпались ругательства и проклятья такие, что казалось бы ни один гопник подобной культурой речи и богатством лексикона не похвастается. потушив об стол окурок зловонный, эймон разорвал марлю зубами, всё же, в самый последний момент отказавшись от идеи накладывать её на ожог явный, тут уж сразу лейкопластырем заклеил дырень. главное пулю достал, жить будет. а подлатают уже в офисе. паксли жертву надругательств хирургических осматривает, изучает с прищуром дельца, тем самым, который ловят на себе прогоревшие, ожидая безжалостного разгрома, казни или суда. в каком чтиве низкопробном такое бы обозвали «животным» в худшем случае «хищным» взглядом. но животное здесь только одно - лежит на спине, сверля оплот чистоты над ним голодом и жадностью всевозможной, восхищением и озабоченностью. он тянется, привстает на локтях по новой, морщится от острой боли, будто снова пару свинцовых прилетело, но все равно льнет ближе, заводит ладонь за шею эймоновскую, вплетая пальцы в волосы серебряные. и пока не отвадят открыто,брюнет жмется теснее, лезет настойчивее. утыкается носом в изгиб шеи, зарывается кончиком в ворот рубашки белой, пахнущий одеколоном дорогим и выдыхает ощутимо тяжело, ощутимо медленно и горячо. горячее не только дыхание, но и весь леоморд. его руки, лицо, грудная клетка, весь он сейчас сплошная лихорадка, типичный вирус подступающий температурой мерзотной. и эту болезнь паксли принимает, цепляет напряженные плечи, давит на них жестом читаемым, откидывает обратно на спину, усаживаясь меж бедер раздвинутых,  разведенных очень даже несдержанно, халтурно и при этом парадоксально развратно. он тоже умеет тяжело вздыхать. этот навык у него отточен до страшной идеальности, невозможной естественности. укладывая ладонь удобней на бедро леомордовское, своих голубых глаз он с лица раздражающего не сводит, в безмолвном предупреждении «только попробуй двинуться». а леоморд попробует. просто не сможет повести иначе. подгибая колено, он ближе к себе ногу тянет, освобождая место на этом узком клоповнике. улыбается паршиво и готовится с силами поднять торс по новой. второй по счету тяжелый вздох. ничему эту дрянь жизнь не учит. движениями плавными, обманчиво легкими, прокурор ведет кистью выше, укладывает ладонь на пах чужой. используя руку как опору, он поднимается выше, вжимает несуразное в матрас задрипанный. и как только выше поднимается, аккуратно заклеенную рану рукой накрывает, всем собой ближе к губам разодранным ластится, давит на бинты влажные ненавязчиво, в предупреждении явном. тело под ним лишь хриплые звуки издает, ощутимо дернувшись от подобной попытки подчинения, достаточно удачной можно сказать. леоморд осядет, прождет, на этот раз уступит. только видом. только пока волнами боль не сойдет на нет. если наемник местный в ожидании заходится, то эймону нет нужды травить себя высчитыванием секунд. нужды нет, зато есть потребность четкая, необходимость за шею леомордовскую взяться, по обе стороны обхватить, сжать сильнее обычного и надавить пальцами большими на кадык острый. и пока губы потрескавшиеся, искусанные в хлам, размыкаются в попытках воздух поймать, паксли накрывает их поцелуем требовательным. втискивается языком и леомордовский вжимает под свой, притирается к нему, прикусывает кончик при попытке инициативу перенять. а попытка была, возможность избавиться, вытеснить этот грубый авторитет сошла на нет при первом же давлении на живот израненный. заходясь слюной скопившейся, которая уже по уголкам губ стекала, риджбургский поражение принял. сдался с тяжелым, надрывным хрипом. он не может сглотнуть. не может вздохнуть. ощущения блядские накатывают с головой, настолько вставляют, что перед глазами уже звезды полярные посверкивают, отдают нарастающем возбуждением где-то внизу живота подстреленного. леоморд готов словить еще пару тройку пуль ради такого конца.