Miserere

Сигаретный дым плавал под сводчатым потолком зала густыми слоями, и в этом дыму, подсвеченном мягким золотом люстр, всё казалось ненастоящим — лица, улыбки, обнажённые женские плечи и влажный блеск бокалов с шампанским. Где-то играл рояль, но музыка тонула в смехе и обрывках разговоров, в звоне льда о стекло и шуршании шёлка. Загородный клуб «Ла Фениче» жил своей обычной жизнью — той, что начиналась ближе к полуночи и затихала лишь под утро, когда последние гости разъезжались, оставляя после себя пепел, пустые бутылки и запах духов, въевшийся в бархатные портьеры. Витторио Кастеллано сидел в глубоком кожаном кресле в углу зала, вытянув ноги и лениво вращая в пальцах бокал с виски. Он наблюдал за происходящим с выражением человека, который видел всё это уже тысячу раз и не ждал, что тысяча первый чем-то его удивит. Ему было двадцать восемь. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое скульптор лепил бы с натуры для образа архангела Михаила — если бы архангел Михаил носил костюмы ручной работы и улыбался так, что у собеседника возникало безотчётное желание отступить на шаг назад. Тёмные волосы зачёсаны, открывая чистую линию лба. Глаза цвета крепкого кофе, с лёгкой желтизной вокруг зрачка — единственное, что выдавало в нём южную кровь. Всё остальное в нём было космополитичным, отточенным, как лезвие опасной бритвы. — Тебе скучно, — заметил Джанлука Марино, наследник порта и всего, что через этот порт проходило. Он развалился на диване напротив, посадив к себе на колени девицу с волосами цвета платины. Девица хихикала, когда он запускал пальцы в её волосы. — Ты даже не смотришь на девочек, Витторио. Это оскорбительно. Я лично отбирал их для сегодняшнего вечера. — Ты отбираешь девочек, как лошадей на скачках, — отозвался Витторио, не меняя позы. — По статям. Скулы, бёдра, объём груди. Это не делает тебе чести. — Зато создаёт атмосферу. — Тебе — да. Витторио пригубил виски. На вкус напиток был отличным — японский, односолодовый, привезённый сюда в обход всех таможенных пошлин, — но даже это не доставляло ему удовольствия. Скука, которую он испытывал, имела особое свойство: она не была результатом усталости или пресыщения в обычном смысле слова. Это было скорее ощущение, что время утекает сквозь пальцы, как вода, — бессмысленно, бесцельно, и ни одна из этих ночей не приближает его к чему-то настоящему. Рядом с Джанлукой расположился Энцо Феррара — троюродный брат, наследник строительной империи, созданной на государственных контрактах и отмывании денег. Энцо был моложе остальных — двадцать три, — и всё ещё находил в этих вечерах нечто волнующее. Он жадно курил, быстро напивался и слишком громко смеялся над чужими шутками. Сейчас он сидел, обнимая сразу двух девушек, и что-то шептал им на ухо, отчего те заливались краской и притворным возмущением. — А Томмазо? — спросил Витторио. — Он обещал быть. — Томмазо не будет, — отозвался Джанлука. — Его отец отправил его в Палермо. Какие-то проблемы с транспортной компанией. — Жаль. — Тебе-то что? Ты его терпеть не можешь. — Я никого не терплю, — сказал Витторио с лёгкой улыбкой. — Но Томмазо хотя бы умеет играть в покер. От него есть польза за столом. Джанлука расхохотался. Девица на его коленях подпрыгнула и тоже засмеялась, хотя явно не поняла шутки. Витторио перевёл взгляд на сцену в другом конце зала — там пианист в белом смокинге играл что-то из Рахманинова, и играл, надо признать, хорошо. Пальцы музыканта порхали над клавишами, лицо было сосредоточенным и отстранённым. Витторио наблюдал за ним минуту, другую, потом отвёл глаза. Музыка навевала странные воспоминания, а воспоминания он не любил. — Принесите ещё льда, — сказал он, не оборачиваясь. Никто из его спутников не отреагировал — они были заняты своими девицами. Но через несколько секунд Витторио услышал шаги и понял, что его услышал кто-то из обслуги. Официант подошёл к столу с серебряным ведёрком в руках. Он поставил его на край стола, и Витторио, скользнув по нему рассеянным взглядом, вдруг остановился. Задержал дыхание. Замер. Парень был молод — может быть, девятнадцать, может, двадцать. Невысокий, худощавый, с опущенными плечами и какой-то по-детски беззащитной линией шеи. Но не это заставило Витторио замереть. Дело было в другом. Кожа. Слишком светлая для Сицилии — цвета слоновой кости или старого пергамента, — она казалась почти прозрачной в золотом свете люстр. И на этой коже, прямо поверх тонкого запястья, там, где кончался белый манжет рубашки и начиналась кисть, горел яркий, воспалённо-красный синяк. Не желтоватый, не заживающий — совсем свежий. С кровоподтёком, с отчётливыми контурами четырёх пальцев. Кто-то сжимал эту руку. Сильно. Грубо. С намерением причинить боль. Витторио смотрел на синяк. Мгновение растянулось в вечность. Звуки зала отдалились, смех стал глуше, музыка превратилась в далёкий гул. Остался только этот ярко-красный след на бледной коже, и Витторио почувствовал, как где-то внутри, в тёмной и давно не дававшей о себе знать части его сознания, просыпается интерес. Не любопытство. Не жалость. Интерес. Настоящий. Живой. Хищный. Официант тем временем расставил бокалы, поправил салфетки и, не поднимая глаз, двинулся прочь. Витторио проводил его взглядом. Парень двигался скованно, словно каждое движение давалось ему с трудом. Спина прямая, но в ней чувствовалось напряжение загнанного зверька, который изо всех сил старается не привлекать внимания. Белая рубашка сидела на нём чуть мешковато — явно с чужого плеча, — а форменный жилет подчёркивал узкую талию. — Эй, — окликнул его Джанлука. — Ты! Лёд тает, а виски греется. Шевелись. Официант вздрогнул, обернулся. На мгновение Витторио увидел его лицо — тонкие черты, светлые брови, ресницы такие длинные, что отбрасывали тень на скулы. И глаза — светло-карие, почти золотистые, сейчас расширенные от страха. Он что-то пробормотал — извинение, судя по тону, — и поспешно скрылся за служебной дверью. — Нервный какой, — заметил Джанлука, провожая его взглядом. — Новенький, наверное. Витторио ничего не ответил. Он допил виски, поставил бокал на стол и поднялся. Движения его были плавными, ленивыми — так двигаются большие хищники перед прыжком. — Ты куда? — спросил Энцо. — Пойду проветрюсь. — Проветришься? — Джанлука ухмыльнулся. — Ещё и двенадцати нет. Ты стал скучным, Кастеллано. — Возможно. Витторио одёрнул манжеты, поправил запонки — золото с ониксом, подарок отца на совершеннолетие, — и неторопливо двинулся через зал. Он шёл мимо столиков с гостями, мимо официантов с подносами, мимо смеющихся женщин и курящих мужчин, и все, мимо кого он проходил, невольно оборачивались. Не потому, что узнавали его — хотя многие, конечно, узнавали, — а потому, что от него исходила та особая, трудноопределимая аура власти, которая не зависит ни от титулов, ни от костюма, ни от количества нулей на банковском счёте. Она была врождённой, как цвет глаз или тембр голоса. За служебной дверью обнаружился длинный коридор, освещённый тусклыми бра. Пахло кухней — жареным мясом, чесноком, чем-то сладким. Витторио прошёл мимо двери в кладовую, мимо кухни, откуда доносился шум вытяжки и крики поваров, и оказался в боковом ответвлении коридора, которое заканчивалось небольшой подсобкой. Дверь была приоткрыта. Оттуда падала полоска света. Он остановился в дверном проёме. Официант стоял у раковины, сжимая в руках серебряное ведёрко. Плечи его были напряжены, голова опущена. Он дышал часто и поверхностно — Витторио видел, как вздымается и опускается его грудь под белой рубашкой. Синяк на запястье сейчас казался ещё ярче, ещё уродливее на этой бледной, почти светящейся в полумраке коже. Витторио прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди. В позе его не было угрозы — наоборот, он выглядел совершенно расслабленным, как человек, который случайно забрёл не в ту дверь и теперь раздумывает, не спросить ли дорогу. Но что-то в этой расслабленности заставило официанта резко обернуться. Он увидел Витторио и замер. У него было удивительно выразительное лицо. Страх, растерянность, попытка взять себя в руки — всё это промелькнуло в золотистых глазах за долю секунды. — Синьор, — выдохнул он, опуская взгляд. — Простите. Я сейчас вернусь в зал. — Не спеши, — сказал Витторио. Он не двинулся с места. Он смотрел на официанта так, как смотрят на неожиданно интересную картину в музее, — с любопытством, но без особого волнения. Потом перевёл взгляд на запястье парня. — Синяк. Откуда? Официант машинально отдёрнул руку, прикрыл запястье ладонью. Жест был быстрым, почти рефлекторным, как у человека, который привык прятать следы. — Упал, — сказал он. — С лестницы. — С лестницы, — повторил Витторио с лёгкой усмешкой. — У лестницы, значит, по четыре пальца на руке? Парень молчал. Витторио оттолкнулся от косяка, сделал шаг вперёд. Подсобка была маленькой — два шага, и он уже стоял вплотную к официанту. Тот инстинктивно отступил, упёрся поясницей в край раковины. Ведёрко выпало из его пальцев и с грохотом покатилось по каменному полу. — Ты новенький? — спросил Витторио. Голос его звучал ровно, спокойно, даже доброжелательно. Это был голос человека, который привык получать ответы на свои вопросы. — Да, синьор. Я... я Алессио, здесь вторую неделю. — Вторую неделю, — Витторио кивнул, словно эта информация подтверждала какую-то его догадку. — И тебе ещё не объяснили, что это за место? Парень поднял глаза. В них мелькнуло непонимание. — Это загородный клуб, синьор. Я... я просто разношу напитки. Витторио рассмеялся. Смех у него был негромкий, грудной, и в нём не было ни капли веселья. — Просто разносчик напитков, — повторил он. — Боже мой. Ты и правда не понимаешь, да? — Чего не понимаю, синьор? Витторио склонил голову набок. Сейчас, в тусклом свете подсобки, он напоминал ожившую статую — слишком правильные черты, слишком спокойное выражение лица. — Это заведение, — сказал он медленно, словно объясняя очевидное, — называют «витриной». Знаешь, что это значит? Официант покачал головой. Кадык его дрогнул, когда он сглотнул. — Витрина, — продолжал Витторио, — это место, где выставлен товар. Красивый товар. Молодой. В белых рубашках и с серебряными подносами. Посетители смотрят, выбирают... покупают. Ты и правда думал, что официантам здесь столько платят за то, что они разносят напитки? В золотистых глазах что-то сломалось. Осознание пришло не сразу — сначала отразилось в том, как побелели его щёки, как дрогнули ресницы. Потом он резко дёрнулся в сторону, к двери. Витторио перехватил его. Он не сделал ничего особенного — просто выбросил руку вперёд и прижал парня к стене, уперев ладонь ему в грудь. Официант задыхался, пытался вырваться, но рука Витторио была как стальной брус — она не сдвинулась ни на миллиметр. — Тише, — сказал Витторио. — Тише, малыш. Я ещё ничего тебе не сделал. — Отпустите меня, — выдохнул парень. — Пожалуйста. Я ничего не знал. Я уволюсь. Я уйду прямо сейчас. — Уйдёшь, — согласился Витторио. — Конечно. Но не прямо сейчас. Он смотрел на парня сверху вниз. Тот был ниже его на целую голову, и сейчас, прижатый к холодной каменной стене, дрожащий от страха, он казался ещё меньше, ещё беззащитнее. Светлые волосы — Витторио только теперь разглядел, что они не крашеные, а от природы какого-то пшеничного оттенка — прилипли ко лбу. На виске билась голубая жилка. На шее, прямо над воротником, виднелся тонкий серебряный крестик на простой цепочке. — Ты набожный? — спросил Витторио, касаясь пальцем крестика. Парень замер. Он перестал дышать. — Я... да. Я католик. — И я католик, — кивнул Витторио. — Каждое воскресенье — месса. Утренняя, у капуцинов. Отец говорит, это лучшее место для исповеди. Там старые священники почти глухие и ничего толком не слышат. Он улыбнулся. Улыбка у него была особая — обаятельная, обезоруживающая, такая, от которой люди невольно начинали улыбаться в ответ, даже не понимая, почему. Но официант не улыбнулся. Он смотрел на Витторио остановившимся взглядом, и в зрачках его плескался ужас. — Не надо, — прошептал он. — Умоляю вас. Я ничего такого не делал. Я просто хотел заработать денег. У меня... у меня нет никого. Мне не к кому идти. — Вот видишь, — мягко сказал Витторио, — а теперь у тебя есть я. Он наклонился ближе. Его дыхание коснулось щеки официанта — виски и что-то ещё, какая-то пряная нота дорогого парфюма. — Давай договоримся, — сказал он. — Ты не кричишь, не зовёшь на помощь и не пытаешься бежать. А я... — он сделал паузу, — я не делаю тебе больнее, чем нужно. Идёт? Парень судорожно мотнул головой. По щекам его потекли слёзы — быстрые, беззвучные. — Нет? — Витторио поднял бровь. — А тебя кто-то спрашивает? Он развернул парня лицом к стене — легко, как тряпичную куклу. Тот не сопротивлялся. Может быть, понял бесполезность борьбы. А может, просто отключился от происходящего — такое бывает, Витторио видел это раньше. Люди иногда уходят в себя так глубоко, что их тело перестаёт им принадлежать. Но Витторио не любил, когда добыча отключалась. Он предпочитал, чтобы жертва оставалась в сознании. Чтобы чувствовала. Чтобы реагировала. Он прижал парня грудью к холодной каменной кладке, одной рукой зафиксировав его за шею, а второй — рванув вниз форменные брюки. Ткань затрещала. Официант дёрнулся, попытался вцепиться в стену, но пальцы соскользнули с шершавого камня. Витторио услышал, как парень всхлипнул и зашептал что-то — Ave Maria, он разобрал отдельные латинские слоги. Это заставило его улыбнуться. Что ж, тем интереснее. — Продолжай молиться, — сказал он тихо, почти интимно, прямо в ухо, — мне нравится. Он не стал ждать, пока тело расслабится. Напротив — резкое, сухое вторжение заставило официанта вскрикнуть и выгнуться, но Витторио держал крепко, прижимая его лицом к стене, не давая вырваться. Он двигался размеренно, с холодной методичностью человека, который привык получать именно то, что хочет. Парень под ним дрожал, пытался сжаться, но каждое движение причиняло боль — ту, которая заставляла тело предательски подчиняться. Витторио чувствовал, как напряжены его плечи, как бешено колотится сердце, как сбивчивое дыхание срывается в стоны, похожие на рыдания. И вот это — вот это было интересно. Не сам секс, если это можно так назвать, а реакция. Сопротивление, страх, попытка терпеть — и невозможность терпеть. Витторио наклонился ниже, перехватил его запястье — то самое, с красным синяком, — и сильно сжал. Парень вскрикнул, сорвав голос. Витторио ощутил, как по его пальцам скользнула тёплая влага — слёзы официанта капали на их сплетённые руки. — Больно? — спросил он, не замедляя ритма. Голос звучал спокойно, даже участливо. — Хорошо. Запомни эту боль. Потом, когда будешь один, вспомни её и подумай: кто тебе её причинил? И за что? Он двигался жёстче, наслаждаясь тем, как тело парня бьётся в его руках. Это была власть. Абсолютная, не требующая оправданий. Секс, лишённый ласки, лишённый даже намёка на равенство. Только доминирование. Только право сильного брать то, что понравилось. Официант уже не молился — он просто плакал, беззвучно, уткнувшись лбом в камень. Финал наступил почти буднично. Витторио содрогнулся, перевёл дыхание — ровное, даже не сбившееся, — и медленно разжал руки. Парень сполз по стене на пол, скорчился, подтянув колени к груди. Белая рубашка на спине промокла от пота. Витторио посмотрел на него сверху вниз. Лицо официанта было залито слезами, но глаза — он заметил — оставались открытыми. Не отключился. Выдержал. Это почти заслуживало уважения. — Вот видишь, — произнёс он, поправляя запонки. — А ты боялся. Ничего особенного. Витторио отступил на шаг, поправил воротник рубашки и одёрнул пиджак. Движения его были спокойными и точными, словно он только что просто вышел из машины или расписался в чеке. Он посмотрел на парня, скорчившегося на полу, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то отстранённое, задумчивое. Парень плакал беззвучно, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Рубашка порвана на плече. Серебряный крестик лежал рядом — цепочка порвалась. Витторио наклонился, поднял крестик, повертел в пальцах. — Красивая вещь, — сказал он. — Старая. Парень не ответил, только плечи его задрожали сильнее. Витторио положил крестик на край раковины. Потом достал из внутреннего кармана бумажник, отсчитал несколько купюр и небрежно бросил их на пол рядом с парнем. — Это за доставленные неудобства, — сказал он. — В следующий раз, когда будешь устраиваться на работу, интересуйся условиями. Он уже взялся за ручку двери, когда с пола донёсся тихий, едва слышный вопрос: — Почему вы... зачем... Витторио обернулся. Официант приподнялся на локте, глядя на него снизу вверх. Лицо его было залито слезами, губы дрожали, но в глазах, помимо ужаса и боли, читалось какое-то отчаянное непонимание — словно его мир, раньше худо-бедно державшийся на плаву, теперь разбился вдребезги, и он пытался найти в этих осколках хоть какую-то логику. — Ты мне понравился, — ответил Витторио просто. — Вот и всё. Он улыбнулся. Обаятельно. Почти тепло. И вышел. Обратный путь через зал он проделал той же неторопливой походкой. У столика Джанлуки он задержался ровно настолько, чтобы попрощаться. Тот уже изрядно напился и не заметил, что Витторио отсутствовал почти час. — Ты пропустил самое веселье, — пробормотал Джанлука заплетающимся языком. — Я восполню в следующий раз. Он спустился по мраморной лестнице в вестибюль, кивнул швейцару и вышел в тёплую июньскую ночь. Машина уже ждала — чёрный «Мазератти» с тонированными стёклами и водителем, который, завидев хозяина, тут же выскочил, чтобы открыть дверь. Витторио сел на заднее сиденье, откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Водитель — пожилой, молчаливый, работавший на семью Кастеллано уже тридцать лет, — не задавал вопросов. Он просто завёл мотор и выехал на шоссе, ведущее к особняку. За окном проплывали огни побережья. Море дышало где-то слева, наполняя воздух солью и прохладой. Сицилия спала, и только на извилистых горных дорогах изредка мелькали фары машин. Витторио открыл глаза и посмотрел на свои руки. Пальцы спокойные, ровные. Ни следа дрожи. Ни следа волнения. Он вспомнил лицо официанта — запрокинутое, с открытым в немом крике ртом. Вспомнил красный синяк на бледном запястье. Вспомнил, как этот синяк выглядел в свете лампы — воспалённый, багровый, и как хотелось прижать к нему большой палец. Просто чтобы посмотреть, что будет. Ничего особенного. Обычная ночь. Обычный клуб. Он снова закрыл глаза и задремал, а когда проснулся, машина уже въезжала в кованые ворота поместья Кастеллано. За окном проплывали кипарисы. Вдалеке, на холме, светились окна особняка, и среди них — мягкий, зеленоватый свет стеклянной оранжереи, где даже в этот поздний час, возможно, ещё не спала мать. А в подсобке клуба «Ла Фениче» молодой официант по имени Алессио Натале сидел на холодном полу и прижимал к груди порванную рубашку. Он не пытался встать. Он даже не пытался поднять деньги, которые оставил ему тот человек, — купюры веером рассыпались по полу, намокая в лужице растаявшего льда. Он смотрел на крестик, лежащий на краю раковины, и беззвучно шевелил губами. Это была молитва — старая, детская, которую он помнил с тех пор, как ещё мог сидеть на коленях у матери. Ave Maria. Gratia plena. Он повторял её снова и снова, хотя слова давно потеряли смысл и превратились просто в набор звуков — единственное, что сейчас не давало ему рассыпаться на части. Потом он поднялся на ноги. Медленно, держась за стену. Подобрал крестик, зажал его в кулаке. Края впились в ладонь — цепочка была порвана, и острый край звена оцарапал кожу. Алессио даже не заметил. Он вышел из подсобки. Прошёл по коридору. В зале всё ещё играла музыка, всё ещё звенели бокалы, всё ещё смеялись женщины, и никто не посмотрел в его сторону. Для них он был тенью, призраком в белой рубашке, деталью интерьера. В служебной раздевалке он переоделся в свою одежду — простые джинсы, дешёвую футболку, старые кроссовки. Деньги он оставил на полу подсобки. Не хотел к ним прикасаться. Потом он вышел через чёрный ход и побрёл по ночной дороге прочь от клуба. Вокруг стрекотали цикады, звёзды висели низко и ярко, и где-то вдалеке лаяла собака. Алессио шёл и думал о том, что ему всё равно придётся вернуться сюда. Потому что другой работы у него не было. Потому что денег не было. Потому что родителей не было, и не было никого, кто мог бы ему помочь. И ещё он думал о том человеке. О том, как тот улыбался. О том, как спокойно смотрел на него, плачущего. О том, как сказал: «Ты мне понравился» — и как это прозвучало не признанием, не комплиментом, а приговором. Алессио шёл и шептал молитву. Он не знал, кому молится, — Богу, Мадонне или просто в пустоту, надеясь, что кто-то его услышит. Но ночь молчала, и никто не отвечал ему. А на пассажирском сиденье чёрного «Мазератти» лежал забытый серебряный портсигар с гравировкой «V.C.» — Витторио Кастеллано. Водитель заметит его только утром, когда будет протирать салон. Аккуратно положит в бардачок, чтобы отдать хозяину при следующей поездке.