Miserere

Официальный обед в честь знакомства семей Кастеллано и Руссо был назначен на пятницу, и с самого утра особняк на холме гудел, как потревоженный улей. Прислуга сновала по коридорам с охапками цветов и стопками накрахмаленных скатертей; повар, специально вызванный из Палермо, колдовал над закусками, от которых по всему дому разносился запах трюфелей и лимонной цедры; а дон Сальваторе лично обходил комнаты, проверяя, всё ли в порядке — от блеска серебряных приборов до того, как стоят вазы в гостиной. — Чтобы всё было безупречно, — повторял он каждому встречному. — Это не просто обед. Это демонстрация силы. Он был прав. В их мире такие встречи значили больше, чем подписание контрактов. Две семьи, объединяющиеся через брак, — это был альянс, который мог либо укрепить обе стороны, либо стать источником многолетней вражды, если что-то пойдёт не так. Сальваторе не сомневался в сыне — Витторио умел быть обаятельным, когда хотел, — но ему нужна была гарантия. Гарантия того, что этот союз состоится на его условиях. Гостей ждали к семи. Не минутой позже Руссо — дон Федерико с женой Марией и дочерью Изоттой — заехали на территорию особняка. Машина остановилась у парадного входа, и дон Кастеллано лично вышел встретить гостей, обменялся рукопожатиями, поцеловал руку синьоре Руссо и оценивающе посмотрел на девушку. Изотта была в голубом платье — простом, но элегантном, без излишеств. Держалась она прямо, смотрела открыто, но без дерзости. В меру улыбчива, в меру молчалива — словом, идеальная невеста, по крайней мере внешне. Сальваторе отметил про себя, что девочка хороша, и кивнул сыну, стоявшему чуть поодаль. Витторио ответил отцу лёгким, почти незаметным движением бровей. Он вышел вперёд, чтобы поприветствовать гостей. — Синьорина, — произнёс он, склоняя голову. — Рад наконец познакомиться лично. — Я тоже, синьор Кастеллано, — ответила Изотта, подавая ему руку. — Много о вас слышала. — Надеюсь, хорошего? — Надеюсь, что хотя бы половина из этого — правда, — сказала она с лёгкой улыбкой, в которой читался скорее вызов, чем любезность. Витторио усмехнулся. Значит, у невесты есть характер. Это было неожиданно и... освежающе. Он ожидал увидеть запуганную куклу, которая будет весь вечер смотреть в тарелку и отвечать односложно. А эта, кажется, умеет играть. Тем интереснее. За столом разместились в парадной столовой, той самой, с лепным потолком и гербами. Кроме четырёх Кастеллано (дон, Беатриче, Витторио и сидящая чуть поодаль Розалия, которую пригласили для ровного счёта) и трёх Руссо, присутствовали также Этторе с Кончеттой — советник и сестра дона должны были служить буфером, если разговор зайдёт в опасное русло. Первые полчаса прошли за лёгкой беседой. Говорили о погоде, о планах на урожай оливок, о предстоящем сезоне в опере. Дон Федерико оказался говорливым человеком, склонным к долгим цветистым тостам; его жена Мария, напротив, молчала, улыбаясь застывшей улыбкой, и лишь изредка бросала короткие взгляды на дочь, словно проверяя, не сделала ли та чего-то неподобающего. Беатриче сидела рядом с мужем, бледная и безучастная, механически поднося ко рту ложку супа. Когда дон Руссо в очередной раз разразился тостом за «крепкий союз двух великих семей», она чуть заметно вздрогнула, но ничего не сказала. Роза, сидевшая напротив Изотты, наблюдала за ней с нескрываемым любопытством. Она ожидала увидеть пустышку — одну из тех богатых девиц, которые только и умеют, что щебетать о тряпках, — но Изотта держалась иначе. В её взгляде читался ум, а в том, как она отвечала на вопросы, — сдержанная ирония, которую Роза оценила мгновенно. После десерта, когда офицанты унесли тарелки и на столе остались только кофейные чашки, дон Сальваторе поднялся и произнёс короткую, но весомую речь — о чести, семье и будущем, которое открывается перед их родами. Все зааплодировали. Потом дон Федерико предложил молодым «прогуляться по саду, чтобы узнать друг друга получше», и Витторио, поднявшись, подал Изотте руку. — Не возражаете? — спросил он. — Если только вы не собираетесь говорить о погоде, — ответила она вполголоса, принимая его руку. Они вышли на террасу, увитую плющом, откуда открывался вид на море. Солнце уже садилось, окрашивая небо в оттенки розового и оранжевого. Внизу, за кипарисовой аллеей, волны бились о скалы — размеренный, успокаивающий шум. — Вы курите? — спросил Витторио, доставая портсигар. — Иногда. Но не при отце. Он считает, что женщина с сигаретой выглядит вульгарно.  — А вы? — А я считаю, что женщина сама решает, как ей выглядеть. Витторио закурил и выпустил струйку дыма в сторону моря. Потом повернулся к Изотте и окинул её долгим, оценивающим взглядом. — Вас не смущает, что я курю? — спросил он. — Меня вообще мало что смущает, — ответила она. — Тогда, может быть, скажете, что вы на самом деле думаете об этом браке? — он улыбнулся краешком губ. — Только честно. Я не обижусь. Изотта помолчала, глядя на море. Потом повернулась к нему: — Честно? Я думаю, что нас обоих используют как пешек в партии, которую разыгрывают наши отцы. Вы — чтобы укрепить позиции на восточном побережье, я — чтобы родить наследников. Романтично, не правда ли? — Удивительно романтично, — согласился Витторио, и в его голосе прозвучала насмешка — но не над ней, а над ситуацией в целом. — А вы, я смотрю, не из тех девушек, которые верят в любовь с первого взгляда. — Я из тех, кто предпочитает сама выбирать во что верить. А вы? — А я вообще не верю. Ни во что. Они медленно шли по террасе, и между ними повисла странная тишина — не неловкая, а скорее оценивающая. Два человека, которые только что встретились, но уже поняли друг о друге самое главное: оба здесь не по своей воле. Оба понимают правила игры. И оба, кажется, не собираются проигрывать. — Знаете, — сказал Витторио, останавливаясь у балюстрады, — вы мне почти нравитесь. — Почти? — Изотта приподняла бровь. — Почти, — подтвердил он. — Я редко встречаю людей, которые говорят то, что думают. Большинство предпочитает врать. Особенно мне. — Может, они просто вас боятся? — Может. А вы? Боитесь? Изотта посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни страха, ни вызова — только холодное, спокойное любопытство. — Пока нет, — сказала она. — Но, говорят, вы умеете быть... убедительным. — Говорят, — кивнул он. — Но к вам это не относится. Вы моя невеста, а не деловой партнёр. Вас я обижать не собираюсь. — Приятно слышать. Но я предпочла бы, чтобы вы не обижали никого. Витторио рассмеялся — негромко, но искренне. — Вот за это я вас и уважаю, Изотта. Вы знаете, чего хотите, и не боитесь об этом говорить. Жаль, что наш брак — сделка. Из вас мог бы выйти отличный союзник. — А из вас — отличный враг? — Возможно, — он наклонился к ней чуть ближе, и его голос понизился до шёпота. — Но давайте пока останемся союзниками. Хотя бы на время. А там посмотрим. Изотта не отодвинулась. Она стояла, опираясь на балюстраду, и смотрела на него с тем же холодным, оценивающим выражением, которое он видел у неё с самого начала их разговора. Потом кивнула: — Договорились. На время. Они вернулись в дом, где дон Руссо уже прощался с хозяевами. На пороге Изотта обернулась и бросила последний взгляд на Витторио. — До следующей встречи, синьор Кастеллано. — До следующей, синьорина Руссо. — И, уже тише, так, чтобы слышала только она: — И всё-таки вы мне почти нравитесь. Она не ответила, но уголки её губ дрогнули — то ли усмешка, то ли улыбка. Витторио проводил её взглядом и, когда дверь закрылась, закурил новую сигарету. Этот брак начинал казаться ему чуть менее скучным, чем он предполагал.