Miserere

Сентябрь в Катании был месяцем дождей. К вечеру четверга небо над городом затянуло серой пеленой, и к тому времени, когда Витторио приехал в «Ла Фениче», по стёклам машины уже барабанили первые капли. Он вошёл в зал, стряхнул капли с плеч и огляделся. В клубе было непривычно тихо — непогода разогнала большую часть гостей, и только несколько завсегдатаев сидели за дальними столиками, попивая кто виски, кто кофе. Витторио занял своё обычное место у колонны, но почти сразу передумал. Взгляд его упал на сцену в дальнем конце зала, где стояло пианино. Сегодня инструмент был укрыт тёмно-бордовым чехлом, а стул перед ним пустовал. Штатный пианист, видимо, отдыхал в подсобке или вовсе не пришёл из-за дождя. Витторио взял свой бокал и пересёк зал, не обращая внимания на провожающие его взгляды. Он сел в кожаное кресло у самой сцены — так близко, что мог бы дотронуться до клавиш, если бы протянул руку, — и замер. Через несколько минут из служебной двери вышел пианист — тот самый, в белом смокинге, немолодой, с усталым лицом и длинными нервными пальцами. Он кивнул Витторио и сел за инструмент. Чехол был снят, клавиши обнажились — чёрные и белые, чуть пожелтевшие от времени. Пианист помедлил, разминая пальцы, потом начал играть. Это был не Шопен и не Рахманинов. Витторио не сразу узнал мелодию — что-то из Баха, кажется, прелюдия до мажор, простая и прозрачная, как стекло. Пианист играл её негромко и в опустевшем зале музыка звучала особенно чисто, не заглушаемая обычным шумом голосов и звоном бокалов. Витторио слушал. Алессио заметил его почти сразу. Он как раз вытирал бокалы за барной стойкой, когда увидел, как Витторио пересёк зал и сел у пианино. Пальцы его сжали полотенце чуть крепче, чем нужно, но он заставил себя не отводить взгляда. После той ночи в приватной комнате — и после той пустой, чёрной ярости, которая душила его в каморке, — он дал себе слово, что не будет больше бояться. Или, по крайней мере, не будет показывать страх. Он продолжал вытирать бокалы, но краем глаза следил за Витторио. Тот сидел в кресле у самой сцены, вытянув ноги и положив руку на подлокотник. В полумраке зала его профиль казался вырезанным из тёмного мрамора — чёткая линия носа, твёрдый подбородок, тени под скулами. Он смотрел на пианиста, но Алессио почему-то казалось, что он не видит его. Что его взгляд направлен куда-то внутрь, в какую-то точку за пределами этого зала, этого клуба, этого вечера. Бах закончился. Пианист, помедлив, заиграл что-то другое — медленное, печальное, с долгими затухающими аккордами. Что-то из Шуберта. Ave Maria. Алессио узнал мелодию — ту самую, которую он сам когда-то играл в приюте на старом расстроенном пианино, — и замер. Он видел, как Витторио чуть заметно наклонил голову набок, как его пальцы, лежавшие на подлокотнике, едва заметно дрогнули в такт музыке. В этом жесте не было ничего особенного — просто человек слушает красивую мелодию, — но Алессио показалось, что он увидел что-то запретное. Что-то, что Витторио не показывал никому. Он не знал, почему эта музыка так действовала на Витторио. Он вообще ничего о нём не знал — только то, что тот был жесток, холоден и не считал его за человека. Но сейчас, глядя на то, как Витторио слушает Ave Maria, Алессио вдруг осознал: у этого человека есть что-то ещё. Что-то, спрятанное глубоко под слоями льда и стали. Что-то, что отзывалось на музыку. Эта мысль была опасной. Алессио знал это. Нельзя было искать в Витторио человеческие черты — это делало его уязвимым. Но мелодия звучала, и он слушал, и ничего не мог с собой поделать. Пианист закончил играть, и Витторио, не аплодируя поднялся и пошёл обратно к своему столику. Проходя мимо барной стойки, он даже не взглянул на Алессио. Просто прошёл мимо, как проходят мимо пустого места. И это задело Алессио больше, чем он ожидал. Он стиснул зубы и заставил себя сосредоточиться на бокалах. В конце концов, какая разница? Разве не этого он хотел — чтобы Витторио оставил его в покое? Да. Конечно, да. Именно этого он и хотел. Клуб закрылся поздно, за полночь. Гости разъехались, персонал разошёлся по домам, и только Алессио, сославшись на то, что ему нужно закончить уборку, остался в зале. Администратор, усталый и мечтавший поскорее добраться до постели, махнул рукой: «Только не забудь запереть дверь, когда уйдёшь». Алессио кивнул. Когда шаги администратора стихли в конце коридора, Алессио выждал ещё несколько минут, чтобы убедиться, что он действительно ушёл. Потом направился к сцене. Пианино стояло в темноте, укрытое чехлом. Алессио подошёл к нему, помедлил, словно спрашивая у инструмента разрешения, и осторожно снял чехол. Клавиши были холодными на ощупь. Он коснулся одной — «до» первой октавы, — и звук поплыл по пустому залу, мягкий и немного печальный. Он сел на стул пианиста — тот самый, на котором несколько часов назад сидел человек в белом смокинге, — и положил пальцы на клавиши. В приюте его научили играть простые гимны: «Ave Maria», «Salve Regina», «Te Deum». У него не было настоящего музыкального образования — только то, что дал ему старый монах, который в свободное время ремонтировал орган и учил сирот нотной грамоте. Но слух у Алессио был хороший, и он запоминал мелодии быстро. Он начал играть. Первые ноты прозвучали робко, неуверенно. Он пытался вспомнить ту самую мелодию, которую играл пианист, — Ave Maria Шуберта. Пальцы скользили по клавишам, ошибались, исправлялись. Он повторял один и тот же пассаж снова и снова, пока тот не зазвучал почти правильно. Потом ещё раз. И ещё. В пустом зале музыка казалась другой — более хрупкой, словно она существовала только для него одного. Алессио играл и думал о Витторио. О том, как тот сидел в этом самом зале, слушал эту самую мелодию и смотрел в пустоту. О том, как дрогнули его пальцы в такт музыке. О том, что этот человек, которого он ненавидел, — этот жестокий, холодный, безжалостный человек, — слушал Ave Maria так, словно она что-то для него значила. Что именно? Алессио не знал. Может быть, и знать не хотел. Но мелодия, которую он сейчас повторял, была единственной ниточкой, связывавшей его с Витторио за пределами той грязи и боли, в которую превратились их встречи. Единственной вещью, которая не была запачкана. Он играл почти час. Пальцы замёрзли — в зале было холодно, отопление уже отключили, — но он не останавливался. Он хотел выучить эту мелодию. Хотел, чтобы она звучала идеально. Не для Витторио — для себя. По крайней мере, так он себе говорил. Когда часы на стене пробили два, он наконец опустил руки. В кончиках пальцев покалывало от усталости. Он встал, укрыл пианино чехлом и пошёл к выходу. У двери он обернулся. Инструмент стоял в темноте, молчаливый и неподвижный, как большой спящий зверь. Алессио показалось, что зал хранит эхо той мелодии и что это эхо будет звучать здесь до утра, пока не придут уборщики и не сотрут его шумом своих швабр. Он вышел на улицу, под дождь, и побрёл домой. Мысли его путались. Он пытался убедить себя, что сел за пианино просто так. Просто потому, что любил музыку. Просто потому, что хотел вспомнить то, чему его учили в приюте. Но где-то глубоко внутри он знал правду. Он сел за пианино, потому что Витторио слушал эту мелодию. Потому что Витторио смотрел на пианиста так, как никогда не смотрел на него. Потому что Алессио хотел понять это выражение его лица — и, может быть, хотел, чтобы когда-нибудь Витторио посмотрел так же на него. Эта мысль была настолько глупой, настолько опасной и настолько стыдной, что Алессио мотнул головой, отгоняя её. Дождь хлестал его по лицу, смешиваясь с каплями пота. Он шёл по пустым улицам и ругал себя последними словами. Дурак. Идиот. Что он себе вообразил? Что Витторио увидит в нём человека? Что музыка что-то изменит? Что его игра на пианино сотрёт из памяти ту ночь в подсобке, ту ночь в приватной комнате, все те унижения, которые он пережил? Ничего она не сотрёт. Витторио не станет относиться к нему иначе. Он не будет слушать его игру. Он вообще не узнает, что Алессио сидел здесь, в пустом зале, и пытался подобрать эту чёртову мелодию. И всё же. И всё же завтра он придёт снова. И послезавтра. И будет учиться играть — пока пальцы не запомнят каждую ноту, каждый переход, каждую паузу. А когда выучит — что тогда? Сыграет для Витторио? Бред. Полный бред. Алессио усмехнулся, подставляя лицо дождю, и пошёл быстрее.  Где-то вдалеке прогремел гром. Море за холмами вздыхало и ворочалось. Дождь барабанил по крыше оранжереи, где Беатриче так и не спала, сидя в кресле с чётками в руках. Она тоже слышала эту музыку — не здесь, не сейчас, а много лет назад, когда играла её для маленького сына. Она помнила, как он сидел у её ног и слушал, затаив дыхание. Теперь её сын стал взрослым. И она не знала, что из того мальчика ещё осталось в нём. Алессио добрался до своей мансарды, рухнул на кровать и заснул, не раздеваясь. Ему снилось пианино. И Ave Maria. И лицо Витторио, слушающего музыку — не холодное, не жестокое, а просто человеческое. Со сдвинутыми бровями и приоткрытыми губами. С глазами, устремлёнными куда-то вглубь себя. Он проснулся на рассвете с мыслью, что нужно купить ноты.