Ценность вечерних фильмов

Алиса была редкостной пакостью. Не то чтобы Аделии это не нравилось — напротив, в этом и таилась главная проблема, потому что нравилось ей всё, абсолютно всё, до последней бессовестной мелочи. Разве можно не радоваться, когда Алиса присылает ей фотографии с влажными волосами, только-только из душа, капли воды ещё стекают по ключицам, а в глазах та самая лукавая искра, ведь она прекрасно знает, что Адель сейчас вообще-то на планерке, лицом к лицу с Этери Георгиевной, и должна слушать про тактические ошибки и хореографию, а вместо этого прячет телефон под столом и чувствует, как жар приливает к щекам. Когда Алиса как бы случайно проводит ступней по ноге Петросян под столом, пока сама мило болтает с Эмбер о каких-то пустяках, и её босая пятка скользит по икре, мягко и настойчиво, будто невзначай, и Адель приходится сжимать зубы, чтобы не выдать себя дрогнувшим голосом. Адель уверена, что однажды она может просто залезть сама под стол и спокойно отлизать ей там, а потом вылезти и притвориться, будто просто достала упавшую вилку, и никто ничего не заподозрит. Ну или поймут абсолютно все, смотря какой сценарий выберет Лью. Алиса шептала жутко похабные слова на ухо своей сопернице во время общих тренировок в Милане, её дыхание щекотало мочку, губы почти касались кожи, и от этого голоса, низкого и вязкого, у Аделии подкашивались колени, хотя она изо всех сил делала вид, что сосредоточена на связке. И вообще-то они тогда не были вместе, и английский Аделии был просто отвратителен, она едва понимала каждое второе слово, но те, что понимала, заставляли её внутренности сжиматься в тугой узел. У Лью не было ни единого шанса на то, чтобы эта шалость удалась, потому что Адель должна была рассмеяться, отмахнуться, сказать что-то колкое в ответ — но она молчала, заворожённая, как кролик перед удавом. И шалость удалась, потому что, когда Алиса отъехала от девушки, оставляя между ними воздух, всё ещё горячий от их дыхания, Петросян только поджала губы и с совершенно нечитаемым выражением на лице, с каким-то странным спокойствием внутри, завалила два каскада, даже не вздохнув, будто всё происходящее было единственно возможной реальностью. Самое обидное заключалось в том, что Аделия и не могла никому рассказать о том, с какой бестией она водилась, с какой хитрой, скользкой, невероятно опасной девушкой, что умудрялась держать её на коротком поводке, даже находясь за тысячи километров. Разве что Пете, и то только потому, что была уверена — с ним они в одной лодке. Он тоже знает, что такое попасть в чьи-то ловкие руки и не хотеть вырываться, даже если внутри всё кричит о бегстве. Она сидела в его кухне, сжимая в ладонях горячую кружку, и понимала, что никто другой не посмотрел бы на неё без осуждения, а Петя лишь улыбался краешком губ, словно ждал этого разговора целую вечность. — Она просто… сука! — зло шипела себе под нос девушка, отпивая глоток из кружки с каким-то жутко сладким напитком, от которого во рту оставался приторный привкус. У Пети отвратительный вкус, это она знала точно, но сейчас ей было всё равно. Ей нужен был хоть какой-то якорь, хоть что-то, что отвлечёт от мыслей о той ночи в Милане. За окнами его маленькой квартиры серел дождливый вечер, капли стучали по подоконнику, и этот монотонный звук почему-то успокаивал, хотя внутри всё ещё бурлило. — Что, правда? — на лице парня только играла странная полуулыбка. — Разве тебе не нравится? Потому что если не нравится, то я конечно девушек не бью, но вот Лиза… — Да хватит, — Петросян закатывает глаза, чувствуя, как усталость разливается по плечам, и ставит кружку на стол с глухим стуком. — Мне не нравится, что мне это нравится, понимаешь? — Кажется, да, — понимающе кивает Петя, и в его взгляде мелькает тёплая искра, которую Адель так ценила в минуты отчаяния. Он всегда был таким. Идеальным, понимающим, отзывчивым до мозга костей. Он слушал, не перебивая, не осуждая, просто принимал всё, что она выплёвывала, и никогда не пытался её переделать. А ещё он был милым, остроумным и добрым, и в этом была какая-то несправедливость, потому что Адель была совсем не такой. Она была злой, закрытой, колючей, настоящей неудачницей, которая мало того что подвела всю страну и не смогла отстоять её честь на Олимпиаде, так ещё и стонала и хныкала как последняя шлюха под своей главной соперницей, чувствуя себя одновременно униженной и до безумия живой. Петя бы вряд ли такое допустил, он всегда держал себя в руках, всегда контролировал каждое движение и слово, и от этого контраста становилось ещё горше. Хотя, наверное, не стоило воспринимать секс с соперницей как очередное соревнование, потому что в таком случае Россию имели во все возможные щели, а она только просила добавки. Всё началось не так, как она себе представляла. Всё началось с неловкого отлиза в олимпийской деревне, в тесной комнате, где пахло чужим шампунем и потом, где за тонкой стенкой кто-то громко смеялся, а на кровати, застеленной казённым бельём, они обе дышали так часто, что воздух, казалось, стал гуще. То есть он был не неловким, на самом деле, у Алисы был ебануто умелый и грязный язык, который вытворял такие вещи, что Адель теряла связь с реальностью, но для самой Аделии это был первый опыт с девушкой, и оттого всё это превращалось в какое-то сомнительное, стыдливое и боязливое мероприятие, где она не знала, куда деть руки и как правильно дышать. Впрочем, Лью была невероятна в своей чуткости — она говорила, трогала, целовала, она постоянно напоминала о том, что находится рядом, и о том, что всё хорошо, что не нужно ничего бояться, что Адель красивая и желанная, и от этих слов, сказанных шёпотом в самое ухо, Петросян плавилась, как воск. После того как она кончила с высоким полустоном-полувсхлипом, судорожно вцепившись в простыню, девушка только крепко обняла её, а потом, совершенно спокойно, будто делала это каждый день, отнесла в душ, где тёплая вода смывала остатки стыда, но не воспоминаний. Аделии это, конечно, не помогло — она всё равно упала с каскада на соревнованиях, больно ударив колено и проебав все шансы на спокойное возвращение в Россию, где её уже ждали разочарованные взгляды тренеров и тяжёлые наигранные вздохи прессы. А Алиса Лью стала двукратной олимпийской чемпионкой, даже особо не напрягаясь, с такой лёгкой, едва ли не скучающей улыбкой на лице, будто золото ей просто положили в руки за красивые глаза. И это было так неправильно, так обидно и до дрожи несправедливо, что Петросян точно бы удушила эту мелкую американскую дрянь своими собственными руками, сжимая её горло до хруста. Но удушили в тогда только её — мягко, настойчиво, до потемнения в глазах, до того момента, когда реальность распадается на цветные пятна, оставляя только вкус чужого пота на губах. Аделия помнила тот вечер до мельчайших подробностей: когда после тех злоебучих произвольных программ, уебанских интервью, которые она просто пропустила, забившись в угол и закрыв лицо руками, и блядотских награждений, где золото сияло на шее Алисы как насмешка, две девушки всё-таки оказались в одном номере. На этот раз в номере Алисы, просторном, с огромной кроватью и видом на тёмный олимпийский парк. Потому что Лью передала записку с простыми цифрами через своих многочисленных подружек, которые сновали по коридорам, как стайка ярких рыб, в каждой из которых Адель видела потенциальную угрозу и зависть. И она, как последняя блядь, вытерпев улыбчивый, понимающий взгляд Сони, которая, кажется, знала всё, всё-таки приперлась туда, дрожащими пальцами набирая код на двери. И не зря, надо сказать, потому что последующие постолимпийские месяцы она только и делала, что дрочила, вспоминая ту ночь, лёжа в своей постели и закусывая подушку, чтобы соседи не слышали её сдавленных стонов. Очень много, надо сказать, даже через чур, для девушек это явно ненормально, и Адель корила себя за это, но не могла перестать, потому что память подкидывала всё новые детали, сцены, ощущения. Впрочем, как нечто настолько приятное может быть ненормальным, если оно заставляет чувствовать себя живой, настоящей, пусть и разбитой на куски? Так вот, в ту ночь, в олимпийской деревне, Алиса впервые протолкнула свои пальцы в девушку, умело находя клитор и стимулируя его долгими, выверенными движениями, от которых у Аделии сбивалось дыхание и темнело в глазах. В ту ночь вторая рука Алисы впервые легла на тонкую шею Аделии, пальцы сомкнулись на горле, и, о боже, это не должно было быть так… ТАК. Наверное, в этом был какой-то очевидный смысл, потому что, когда доступ к кислороду прерывается и лёгкие начинают гореть от нехватки воздуха, все ощущения обостряются до предела, становятся почти невыносимо яркими — каждое прикосновение, каждый шёпот, каждая дрожь. Но всё, о чём могла тогда думать Аделия, это о том, какие у Лью на удивление сильные и ловкие руки, как они держат её, словно она хрупкая вещь, и одновременно сжимают так, что невозможно вырваться. И требовательный голос, низкий, властный, который не терпел возражений, потому что Петросян пытается закатить глаза и проморгаться, чтобы маленькие капли слёз скатились из-под чёрных ресниц, но Алиса смыкает кисть сильнее и требует смотреть на неё, прямо в эти холодные черные глаза, в которых пляшут оранжевые блики ночника. Странно, что Адель её понимала, хотя, может быть, и не абсолютно все слова, но точно самое важное. То, что передавалось без языка, через прикосновения, через давление пальцев на пульсирующую жилку. — Она сказала, что я «милая», когда я пыталась её придушить, — Аделия отставила кружку с Петиным пойлом, чувствуя, как от этих воспоминаний по спине бегут липкие мурашки и сердце начинает колотиться быстрее, будто она снова там, в том номере. — Представляешь? Я её за горло держу, а она улыбается и шепчет: «Ты такая милая, когда злишься». Какая, нахуй, милая?! Они пару раз менялись позициями, и Аделии это не очень понравилось — она чувствовала себя неуклюжей и неуверенной, будто пыталась танцевать несвойственный ей танец под чужую музыку, а Лью, напротив, казалось, была готова принять абсолютно всё, что девушка могла ей дать, без тени сомнения или страха, с той пугающей открытостью, которая одновременно восхищала и настораживала. Петросян часто задумывалась о том, ведёт ли она себя так же распутно с остальными своими подружками и дружками, которых у Алисы было наверняка предостаточно, потому что они делали абсолютно всё, что только можно было придумать между двумя людьми, все, кроме одного: они никогда не давали обещаний и не требовали их взамен. Это, конечно, здорово раздражало, но Адель сама не хотела закреплять эти странные, зыбкие взаимодействия клеймом отношений, потому что слово «отношения» звучало слишком весомо, слишком ответственно, слишком похоже на клетку, в которую она боялась заходить, предпочитая оставаться на пороге. Просто секс — звучит хорошо. Да, просто секс без обязательств и выяснений. Петя хмыкнул, откидываясь на спинку дивана и закидывая ногу на ногу с таким видом, будто он слушал эту историю не в первый раз. В его взгляде мелькнуло что-то понимающее, и от этого Аделии стало одновременно легче и тяжелее. — Ну, у Лизы тоже пунктик с удушением, — сказал он, слегка усмехнувшись собственным мыслям. — Но она хотя бы не называет меня милым. Скорее, «упрямым ослом» или «невыносимым занудой», когда я пытаюсь с ней спорить. Аделия фыркнула, закатывая рукав толстовки, под которым проступал синяк — след от слишком сильных пальцев Алисы, отпечатавшийся на бледной коже тёмно-лиловым пятном. Она поймала себя на том, что разглядывает его с какой-то болезненной гордостью. — Алиса никогда не делает вид, что ей всё равно. Она просто берёт, — девушка запнулась, подбирая слова, чувствуя, как горло сжимается от комка, который не получалось проглотить. — И… я ненавижу, что мне это нужно. Что я без неё как без воздуха, как рыба, выброшенная на берег, как будто всё вокруг теряет цвет и вкус. Что когда она не пишет три дня, я готова разбить телефон об стену, готова блять чуть ли не выть. Но когда пишет я таю, и забываю обо всех обидах. Это пиздец. — Звучит знакомо, — Петя протянул ей вторую кружку, с нормальным чаем на этот раз, и Адель с благодарностью приняла её, вдыхая терпкий запах. — Ты же понимаешь, что это нездорово? — Понимаю, — Адель взяла чай, грея ладони о тёплую керамику, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, и смотрит куда-то в стену, не видя её. — И что с того? Я пробовала не отвечать. Игнорировать. Сказала ей, что мы должны взять паузу, что мне нужно подумать, что я не могу так жить. Знаешь, что она сделала? — Что? — Петя приподнял бровь, и в его голосе послышалось искреннее любопытство, смешанное с лёгкой тревогой. Ничего хорошего, Петя, ничего. Это было даже не одноразовое видео, его не нужно было пересматривать, чтобы запомнить каждую деталь, каждый звук, каждый кадр, его можно было сохранить. Видео, на котором Алиса сидела в её олимпийской кофте, за пропажу которой Этери Георгиевна чуть не убила Аделию прямо на тренировке. Девушка сидела, раскинувшись на чужой кровати, и совершенно по-блядски двигалась внутри себя. Не пальцами. Резиной. Игрушкой, которую Адель даже не знала, где она могла купить, но которая явно была выбрана со знанием дела, идеально подобранного размера и формы. Всё в этом видео было таким возмущающим, что у Петросян внутри всё переворачивалось каждый раз, когда она его открывала. Начиная с того, что это была её одежда, только её, с её запахом, с её тканью, которую Алиса натянула на себя так, будто имела на это полное право. Заканчивая тем, что девушка даже не пыталась скрыть лицо или хотя бы отвернуться, будто снимала что-то обыденное, вроде видео для личного блога, а не компромат на себя саму. Как будто она не лидер Американской сборной, не чемпионка мира и не двукратная олимпийская чемпионка, у которой есть имя, репутация, спонсоры и вся страна за спиной. Адель это сообщение тоже проигнорировала, удалила чат, выключила телефон и на сутки ушла в глухую оборону. Но видео сохранила. И она была уверена, что Алиса прекрасно знает о том, что Петросян на это мастурбировала, потому что Алиса умная, слишком умная, чтобы не просчитывать каждый шаг. И сука. Умная сука, которая знает, как играть на чужих слабостях. Постоянные грязные разговорчики в телеграмме уже стали какой-то рутиной, странным ритуалом, без которого день казался пустым и бессмысленным. Но они были важны, важны для этапов оттаивания Аделии, для того, чтобы она постепенно становилась мягкой и податливой, как пластилин, который разогревают в ладонях перед тем, как начать лепить. Суть в том, что Аделия хотела быть пластилином в Алисиных руках, жуть как сильно хотела отдать кому-то контроль и в кои-то веки отпустить, отпустить всю эту хуйню, все бесконечные переживания, бессонные ночи, разговоры с самой собой, где она ругала себя за слабость. И Алиса могла ей это дать, и она давала это, щедро, не требуя ничего взамен, кроме доверия. Первые пару месяцев Аделия писала с левого аккаунта, придумывая себе чужое имя, чужую биографию, чтобы никто не мог связать её с теми словами, которые она отправляла. Она никогда не говорила ничего, что могло бы выдать, что это правда она, а не сфабрикованная переписка, и конечно же не присылала никаких фото и видео, потому что боялась, что их могут использовать против неё. Аделия умная и расчётливая, она продумывает каждый шаг и каждое слово, потому что в её мире ошибки стоят слишком дорого. Аделия холодная и недоверчивая, она не подпускает людей близко, даже когда они протягивают руку. Аделия одинокая и брошенная, и она привыкла к этому одиночеству, как к старой, но знакомой одежде, которая уже не согревает, но хотя бы не натирает. Аделия научена тяжёлым опытом, который оставил шрамы не только на теле, но и в душе. Аделия больше этого не допустит, она поклялась себе, что никогда не повторит чужих ошибок и не позволит сердцу управлять головой. Но какой бы Аделия ни была, какой бы крепкой стеной ни окружала себя, у Алисы всегда были на неё свои планы. Поэтому продержалась Аделия не долго. Совсем. Это было короткое, совершенно ничего не говорящее видео, без лица, только с телом, в кадре мелькали бледные ноги, сведённые судорогой, и пальцы, сжимающие простыню, но лица не было видно. Зато был звук — ахуенно громкие, постыдные, жалкие стоны, которые не спутать ни с чем, которые Адель узнала бы из тысячи других, потому что это был её собственный голос, искореженный удовольствием. И это было самое компрометирующее, что Алиса могла получить, потому что она без сомнения помнила то, как Петросян звучит, её дыхание, её всхлипы, её сдавленные мольбы, которые она пыталась удержать в себе, но не могла. Аделия была довольно громкой. Она сама об этом не догадывалась, до тех пор, пока Алиса не была вынуждена вжиматься ладонью в её рот в олимпийской деревне, чтобы к ним никто не пришёл, пока её пальцы не впились в её губы так сильно, что оставались следы на скулах. Хотя, казалось бы, это олимпийская деревня — место, где каждый второй спортсмен ищет уединения с кем-то, и вряд ли парочка ещё одних трахающихся олимпийцев могла кого-то удивить, потому что ночные коридоры гудели от приглушённых звуков и скрипа кроватей. Ну разве что правительство России, которое явно не одобрило бы такой международный союз. Мда. Адель пыталась, правда пыталась, зажимала рот подушкой, кусала собственные пальцы до крови, но по итогу Лью пришлось самой заглушать стоны, закрывая её рот своим, и от этого становилось только жарче, только теснее, и Адель чувствовала каждое движение чужих губ на своих. Ладно, Петросян не была против. Никогда не была, по правде говоря. Всё это пошло под откос, или встало на свои места, как посмотреть, во время межсезонья, когда лёд растаял, соревнования закончились, и наступила та странная пора, когда спортсмены пытаются вспомнить, кто они без беговых дорожек и снарядов. Потому что Аделия, Петя и парочка знакомых поехали в отпуск в Америку, солнечную, шумную, яркую, где пальмы качались на ветру, а океан пах солью и свободой. Если честно, компания с самого начала была весьма странной и вызывала вопросы. И Адель должна была догадаться, что раз она едет в Америку не ради оригинального макдональдса, то и у остальных есть свои цели, свои скрытые мотивы и невысказанные желания. По прошествии их милого, как казалось на первый взгляд, отдыха Петросян узнала несколько крайне занимательных вещей, каждая из которых добавляла новый слой в ту картину, которую она рисовала в своей голове. Во-первых, Петя и Лиза всё-таки не вместе, несмотря на все что они говорили и делали. Во-вторых, Коля, младший товарищ Пети, просто сука ненавидит, когда Петя и Лиза находятся ближе, чем на десять метров, и его взгляд становился острым как нож, если кто-то нарушал это расстояние. В-третьих, Лизе критически всё равно на то, что происходит там с её лже-парнем и его совсем-не-лже-бойфрендом, она смотрела сквозь них с невозмутимостью и искрой насмешки в глазах. В-четвертых, видимо, Петя расплачивался за то, что вообще знает такие четыре буквы, которые складывались в ёбаное имя Лиза, и расплачивался достаточно громко, судя по тому, что Аделия жила в соседнем от Коли номере и слышала сквозь стену все эти звуки каждую ночь. Ну, и в-пятых, об этом знали все — абсолютно все, кто был с ними на отдыхе: Влад, Женя, Соня, даже казахстанская Соня об этом знала, хотя она блять всё это время была в Казахстане и приехала всего на два дня. Всё это было настолько весело и интересно, что Адель совсем забыла про свою собственную пакость, про ту тень, которая тащилась за ней по пятам. Но она, пакость, не забыла про неё. И Алиса, кажется, даже обиделась на то, что про неё так долго не вспоминали, и её обида имела вполне конкретную форму и цвет. Она говорила что-то про свечи, розы и сериал, Адель не особо поняла, несмотря на все свои уроки и старания, она всё ещё слишком плохо знала английский, тем более когда Лью тараторила как ёбучий Эминем, проглатывая окончания и растягивая гласные, и Петросян могла уловить только отдельные слова, которые складывались в общий смысл, но не в детали. В ту ночь, после того как Алиса её опальцевала так, что звёзды рассыпались перед глазами, потом помыла, аккуратно одела в какие-то свои домашние тряпки, и как в довершение накормила тайской едой из доставки. Так вот, в ту ночь она, видимо, решила, что это самый подходящий момент для неловких вопросов. Они сидели на её кровати, среди подушек и одеял, и Адель чувствовала себя почти уютно, почти защищённо, хотя знала, что это чувство может исчезнуть в любую секунду. — Звездочка, — произносит она своё странное милое обращение, от которого у Аделии внутри всё переворачивается, несмотря на то, что она пытается сохранить невозмутимость. — Скажи мне, ты бы хотела почувствовать себя заполненной? Аделия перестаёт жевать острую лапшу, и поднимает взгляд на соперницу, пытаясь понять, что именно та имеет в виду. Слово «заполненная» девушка знала из кучи той порнографии, которую прочитала за последние месяцы. Она много читала, потому что смотреть смелости у неё не хватало. — В каком смысле? — непонимающе хмурит она брови, чувствуя, как внутри зарождается тревожное ожидание, и по спине пробегает холодок, потому что она уже догадывается, но не хочет верить своим догадкам. — В смысле, хочешь ли ты почувствовать нечто большее, чем язык и пальцы? — Поразительно, с какой лёгкостью Алиса может произносить подобные вещи вслух, будто обсуждает погоду или планы на завтрашний обед, без тени смущения или запинки, и от этой её невозмутимости Аделии становилось одновременно жарко и неуютно. — Хочешь узнать, сплю ли я параллельно с тобой ещё с каким-то парнем? — Девушка поджимает губы в тонкую линию, потому что она всё поняла, но блять говорить это вслух оказывается сложнее, чем она предполагала, и слова застревают в горле, превращаясь в сухой комок, который невозможно проглотить. Алиса смеётся своей очаровательной улыбкой, оголяя клыки, которые так явно отпечатались на коже россиянки, маленькими, аккуратными полумесяцами, которые ещё несколько дней будут напоминать о каждой проведённой вместе ночи. Она наклоняет голову набок, как любопытная птица, и насмешливо прищуривает глаза. — Нет, милашка, — как ни в чём не бывало произносит Алиса, и голос её звучит мягко, ласково, отчего Аделия чувствует себя ещё более неловко. — Я про страпон. Однажды Аделия точно убьёт её. Перегрызёт ей глотку или что-то в этом роде, когда терпение лопнет и все обиды выльются наружу. Однажды. Но не сегодня. Сегодня она просто краснеет, чувствуя, как горячая краска заливает щёки и шею, опускает взгляд, утыкаясь в тарелку с остывающей лапшой, и бормочет что-то типа «совсем уже ебу дала», разумеется, на русском, потому что английский сейчас просто не вылезал из горла. Тем же вечером Алиса поставила на своём телике какой-то сериал, про двух хоккеистов, русского и канадского с азиатскими корнями. Браво, Лью, идеальное попадание, Аделия морщится, но продолжает смотреть, потому что отворачиваться было бы слишком очевидным признаком того, что её задевает. — Разве это не откровенная порнуха? — Сухо спрашивает она, все таки не выдерживая и отворачиваясь от экрана, на котором два мужских тела снова слились в едином процессе, двигаясь в такт какой-то медленной музыке, словно ебливые кролики, ей богу, и она не понимает, как можно смотреть на это без смущения. Алиса только улыбается и пожимает плечами, закидывая в рот очередную конфету, очевидно провоцируя девушку своим показным безразличием. Хотя со временем до Петросян, конечно, доходит, почему американка решила показать ей именно этот сериал, и осознание приходит не сразу, а слоями. Дело даже не только в «Just sex» или «because of Russia», которые мелькают в диалогах, дело в самом контексте, в той странной химии, что возникает между двумя людьми. Было что-то странное, непонятно одинаковое во всей этой истории, какое-то эхо, которое отдавалось в собственной груди. Аделия наблюдала собственными глазами тысячи драм на своём веку, в своём штабе. На льду и в раздевалках в которых появлялась каждый день. Для осознания некоторых она была слишком мала, но даже так понимала, что ни у кого из них не было хорошего конца — всё заканчивалось болью, разрывами и тишиной в трубке. А здесь был конец, пусть и выдуманный, но он существовал, и это давало странную, почти запретную надежду. Мысли эти были глупыми, и Адель откинула их почти сразу, позволив лишь на немного пощекотать её сердце, но не более — как пушинку, которая касается кожи и улетает прочь. Герой на экране не был девушкой, не жил в России, не находился в ебучем бане в конце концов, не зависел от прихотей федераций и мнения государства. Вся эта хуйня, вся эта конструкция из правил, обязательств и ожиданий закрывала зубцы капкана, не давая никому из него выбраться, и чем дольше Адель смотрела на чужое счастье, тем острее чувствовала собственное бессилие. Иногда Аделия сожалеет, что тогда, в одиннадцать, когда она чуть не попала под колёса грузовика, ей не переехало ноги к хуям собачьим. Ведь тогда это бы значило, что она никогда не забрала бы лидерство сборной у Акатьевой, никогда не поехала бы на Олимпиаду, никогда не стала разочарованием своей страны. Никогда не встретилась бы с Алисой Лью. Страпон Алиса всё-таки покупает, хотя вряд ли покупает, может, он у неё и был. Может, она возила его с собой в чемодане, как часть арсенала. Но Адель не решилась спрашивать. Чувство заполненности и правда так хорошо, как это описывается в различной литературе, которую Петросян поглощала тайком, пряча телефон под подушку. Она правда не знала, насколько хорошо резина передавала ощущения от плоти, не то чтобы у Аделии был опыт с настоящим членом, она даже близко не подходила к этому. Не то чтобы у Аделии вообще был опыт с кем то. Ну кроме той странной хуйни с Соней. А теперь у неё странная хуйня с Алисой, но разница, наверное, в том, что Соня никогда не планировала запихнуть в неё свои пальцы, язык или резину на ремнях, и даже не смотрела в её сторону с таким голодным интересом. То есть да, по прошествию лет становилось понятно что и Соня в Аделии не видела больше чем удобную девочку для того что бы тешить своё эго, но тем не менее. А, ну и Алиса никогда не посвящала ей песен и огромных поэм о любви, хотя, может, и посвящала, но знала, что если отправит это Аделии, то полетит в вечный бан и потеряет единственный канал связи. В общем, да, Алиса точно подходила лучше. Петросян думает об этом какое-то время, лёжа в темноте и глядя в потолок, пока рядом сопит Алиса, прижимающаяся тёплым боком. Насколько это нормально, если тебе нравится девушка, но так же нравятся ощущения от того, что не характерно для девушек? Но она всё ещё отгоняет эти мысли, потому что слишком страшно заглядывать в этот ящик Пандоры. Ей может нравиться всякая херня, разве не для этого они с Алисой встречаются раз за разом, чтобы взрослая, бессовестная американка помогла Аделии снять напряжение и, возможно, определиться со своими предпочтениями, как с выбором вина в ресторане? Аделия не была уверена, что дотянет до следующей Олимпиады. Надеясь что после того как она закончит карьеру, и вся эта херня с Алисой перестанет быть нужна, она найдёт себе настоящего партнёра. Может, это будет феминный парень, кто знает, но точно не девушка, которая заставляет её стоять на коленях и умолять дать ей еще. Вообще-то Аделия задумывалась над тем, чтобы тоже попробовать с кем-то кроме Алисы, потому что зависеть от одного человека, с которым вы даже не в отношениях, казалось ей верхом глупости. Хотя не то чтобы у неё был выбор, Петросян не любительница ходить по клубам или где там ищут секс на одну ночь. Ей не нравились шумные места, где люди натираются друг о друга в такт музыке и пытаются казаться теми, кем не являются. Она даже друзей не может найти, потому что доверие для неё валюта, которую она разменивает крайне неохотно. Все её друзья это люди, с которыми она когда-то выходила на лёд, а значит, они знают её только в контексте спорта, а не за его пределами. Аделия думает, что раз повезло с одной соперницей, то может повезти и с другой, и эта мысль кажется ей достаточно логичной. Условно та же Эмбер вряд ли будет против. То есть она любит повеселиться, разве нет? По крайней мере любила, и Адель помнила её истории, пересказанные Лизой за бокалом вина. И Эмбер всегда была открыта к опыту, любому опыту, который мог бы её развлечь. И Эмбер красивая. У неё были вьющиеся золотые волосы, которые переливались на солнце, красивая крепкая спина и руки, и просто обворожительная улыбка, которая могла растопить любое сердце. Но Адель к ней так и не подошла, потому что не знала, как начать разговор, как перевести тренировочные шутки в нечто большее. Любые другие попытки наладить контакт с кем-то из соперниц, российских или заграничных, не доходили даже до реализации, обрываясь где-то на стадии неловких улыбок и общих фраз о погоде. Не сказать чтобы Петросян была придирчива к внешности, но что-то в каждой из них её отталкивало, какая-то мелочь, которую она не могла объяснить словами. Что-то, что есть у Алисы и чего нет у них, какая-то искра, изгиб, голос. У Алисы были мягкие руки и достаточно объёмная грудь, у Алисы был небольшой животик, который она никогда не пыталась скрыть, большие мясистые ноги, и блять просто ахуенные бёдра, которые казались созданными для того, чтобы сжимать чужую талию, и ни у кого ступавшего на этот ебучий лёд никогда не было таких ахуенных бёдер. Аделия была в этом уверена на сто процентов, потому что она сравнивала их мысленно с каждым новым телом, которое видела в раздевалке. Хотя, конечно, никто кроме Алисы не седлал её шею, придушивая и заставляя отлизывать в таком положении, никто кроме Алисы не был бы так хорош и так красив в этом положении, с запрокинутой головой и прикушенной губой. Лью могли называть жирной и грузной в каких-то глупых форумах, где сидят люди, не имеющие понятия о спорте, но ни одна из этих мразей не видела то, как легко и ловко она двигалась на льду и вне его, как перетекала из одного движения в другое, как она была красивой и невероятной в своём контролируемом безумии. Вся эта её невероятная энергия сводила с ума, заставляла Адель терять голову и забывать о том, что они соперницы. И Алиса не допингистка и не наркоманка, как писали эти придурки в соцсетях, — Алиса конченая просто потому что может, потому что позволяла себе больше, чем кто-либо из них. Аделия была другой. Начиная от телосложения, она была пусть и не сильно меньше Алисы, но разница всё равно ощущалась в каждой детали, в ширине плеч, в объёме бёдер, в том, как они соприкасались в темноте. А ещё она была подтянута и суха, никакой мягкости, как у Алисы, только твёрдость и напряжение, мышцы, которые никогда не расслаблялись даже во сне, и от этого прикосновения к Алисе казались ей почти роскошью. Петросян иногда задумывалась о том, как им вообще повезло, что они спят друг с другом, лучшими в мире спортсменками. Эти мысли пришли ей в голову, когда она стояла на четвереньках на холодном кафеле ванны, сразу после очередного соревнования, и колени её уже онемели от долгого соприкосновения с плиткой. Постолимпийский сезон, с только-только допущенными россиянами, был безумно стрессовым, каждое выступление превращалось в проверку на прочность, а Алиса это знала и помогала, как умела. Ремень из дешевой чёрной кожи был затянут на её шее и стягивался каждый раз, когда тонкая рука с аккуратным маникюром того желала, и Адель чувствовала, как давление распределяется по горлу, оставляя там тёплый след. Когда тебя трахают по-собачьи в туалетной комнате очередного отеля коленями на мокром полу. Когда ты прогибаешься так, что чуть ли не закручиваешься в спираль, в голову приходят интересные мысли, а не только «твою мать, твою мать, твою мать» и «сильнее, сука, Алиса, умоляю, быстрее, сильнее, грубее». Алиса сдавила поводок, заставляя Адель поднять голову и посмотреть на своё отражение в мутноватом зеркале, запотевшем от пара, с каплями, стекающими по стеклу. Такая покорная, сбитая с толку, с влажными от слёз и пота волосами, прилипшими к вискам, и с покрасневшими глазами, Петросян видела себя и ненавидела это зрелище, ненавидела то, как легко Алиса её ломает, ненавидела то, как ей это нравится. — Ты думаешь слишком громко, звёздочка, — выдохнула Лью ей прямо в ухо, и от её горячего дыхания по позвоночнику пробежала дрожь, волоски на руках встали дыбом. Движения стали резче, глубже, и Адель всхлипнула, царапая ногтями кафель в тщетной попытке найти опору. — Я чувствую, как твой мозг работает. Прекрати. Просто будь здесь. Со мной. И Аделия пыталась, правда пыталась, закрывая глаза и концентрируясь на ощущениях, но мысли всё равно лезли, как сорняки сквозь асфальт. Мысли о том, что завтра у них показательные выступления, и нужно будет улыбаться, не смотря на то что внутри всё горит. Во всех смыслах. О том, что тренерский штаб уже косо смотрит на неё после того, как она пропустила вечернюю тренировку, и завтра придётся придумывать убедительную причину. О том, что в кармане джинсовой куртки лежит телефон, а в телефоне видео, которое может уничтожить её карьеру, если Алиса когда-нибудь решит, что игра ей надоела. О всей херне в общем, которая накопилась за годы и теперь вылезала наружу в самые неподходящие моменты. Аделия всегда думала, в этом её проблема, что она слишком много думает на льду, в постели, везде. И это постоянное пережевывание мешает ей быть свободной, ломаясь в самый ответственный момент. — Я… я не могу, — прошептала Адель, чувствуя, как к горлу подступает паника, как стены сжимаются, и воздух становится тяжелым. — Не здесь. Не сейчас. У меня завтра… Алиса замерла, замерла так резко, будто её остановили нажатием кнопки, её дыхание перестало касаться уха, и повисла тяжелая тишина, в которой было слышно только, как капает вода из крана. А потом она медленно выскользнула из неё, оставляя после себя пустоту и холод, отстегнула ремень с шеи одним ловким движением и, развернув девушку к себе лицом, села на пол прямо в лужицу воды, притянув Петросян к себе на колени, не обращая внимания на то, что спущенные на бедра штаны намокли. — Тише-тише, — голос Алисы стал вдруг неожиданно мягким и нежным, таким, что Адель на секунду растерялась. Она так и не поняла, по какому режиму работает Алисино настроение, как она умеет переключаться с доминирования на эту почти материнскую заботу. Лью обняла девушку, прижимая к груди, и провела ладонью по мокрым волосам, откидывая их с лица. — Я же вижу, что ты на грани. Просто дыши. Со мной. Вдох. Выдох. Адель уткнулась носом в её плечо, вдыхая запах её кожи, смесь пота и мыла, и позволила себе просто быть, без борьбы, без контроля, без постоянного анализа. Просто чувствовать тепло чужого тела, слушать, как бьётся сердце Алисы — ровно, спокойно, уверенно, как метроном, который задаёт ритм. И постепенно её собственное дыхание выровнялось, паника отступила, оставляя после себя только опустошение и усталость. — Прости, — пробормотала она в кожу соперницы, и слова выходили глухими, почти неразборчивыми. — Я просто… не знаю. Это иногда становится слишком. В межсезонье было легче. — Знаю, — Алиса поцеловала её в макушку, и этот жест был настолько обыденным, настолько естественным, что Адель почувствовала, как в груди разливается что-то тёплое и горькое одновременно. Они сидели так несколько минут, пока вода в душе не стала ледяной. Потом Алиса поднялась на ноги, протянула руку, помогая встать Аделии, и заботливо укутала её в пушистое полотенце, вытирая капли с плеч и спины, и повела в спальню, обнимая за талию. Уложила на кровать, укрыла одеялом, подоткнув края, а сама легла рядом, притянув к себе и устроив подбородок на макушке. Алиса не уходила. Вообще никогда, ни в одной из их встреч. Всегда оставалась на ночь, и заставляла Петросян оставаться на ночь тоже, даже когда та пыталась сбежать под предлогом ранней тренировки. Алиса заказывала ужин, ставила фильм, утром готовила завтрак и кофе, иногда они даже продолжали своё веселье в рассветных лучах, когда солнечный свет пробивался сквозь шторы. Всё это… Аделия сваливала на менталитет, хотела сваливать, придумывала себе оправдания, потому что в глубине души это всё равно казалось ей неправильным, каким-то запретным плодом, который она срывает тайком. Наверное, ей так же, как и другим, просто хотелось веселья, но веселье не равно любви, и она боялась спутать эти понятия. Любовь у неё может быть только с правильным, милым, семейным мужчиной, который будет называть её хорошей девочкой и нежно зацеловывать, пока она имитирует оргазм, потому что настоящего так и не случится за все пятнадцать лет брака. Любовь у нее может быть с кем угодно, но точно не с девушкой, которая больно одёргивала её за длинные чёрные волосы, заставляя смотреть на потолок и скулить что-то нечленораздельное. Точно не с девушкой, которая одной рукой сжимает её челюсть, нависая сверху, а второй круговыми движениями двигается внутри, выбивая из Петросян позорные, сдавленные стоны. — На меня смотри, — всё с тем же озорством, но явной сталью в голосе говорит девушка, с силой сжимая щёки Аделии, заставляя её приоткрывать рот. Ее цепкие пальцы оставляют красные следы на бледной коже. Россиянка послушно размыкает губы, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и видит, как Алиса, ебаный ты свет, плюет в её и без того влажный рот. — Сглатывай, — приказывает Лью, отпуская челюсть девушки и откидываясь на подушки с довольным видом. И Аделия сглатывает, потому что она и правда просто нуждающаяся шлюха каждый раз, когда речь заходит об Алисе, и она смирилась с этим, как с неизбежностью. У порядочной семьянинки не должно быть такого пиздеца, в идеале никогда в жизни. Но ничего, все через это проходили, по итогу же переросли, остепенились, нашли нормальных мужей и завели детей. Так было у всех, так будет и у неё, она не хуже других, и не лучше, и если у неё получается выходить на лёд и улыбаться, значит, получится и выйти замуж. Только вот в чём проблема: Аделия-то была не лучше. Она могла сколько угодно убеждать себя в обратном, но когда Алиса смотрела на неё тем самым взглядом, все рациональные аргументы рассыпались в прах. Да, это Алиса купила для неё настоящий ошейник, а не жалкую пародию из ремня. И именно Алиса натягивала его, заставляя Аделию чуть ли не ползти за ней, как псину, настолько изголодавшуюся, что была готова на всё. И да, именно Алиса вылизывала её грудь, дразня щекочущими прикосновениями и наслаждаясь нетерпеливым скуляжем, который Адель не могла подавить, как ни старалась. Вытягивая из нее быстрые нуждающиеся молитвы. И всё-таки. Петросян уже не помнила, по какой причине она тогда разозлилась, может, короткий разговор или слишком широкая улыбка, подаренная Эмбер или Изабо, а может какая-то неудачная шутка, брошенная в адрес Пети. Аделия не помнила, что конкретно вывело её из себя, что стало той последней каплей, переполнившей чашу. Она помнила только, как лежала на кровати абсолютно голая, пока прохладный воздух приоткрытой двери касался её кожи, и двигалась пальцами внутри себя в попытках найти нужную точку, издавая при этом такие ужасные, громкие, пошлые звуки, что из них, наверное, повторно родилось слово «похабщина». А ещё Аделия помнила сидящее рядом тело, которое выглядело неловко в этой идиллии театра одного актера, притихшее и неподвижное. Алиса была полностью одета, в джинсах и футболке, и держала руки по швам, как провинившийся щенок. Потому что ей еще не разрешали трогать себя или Аделию или еще что то в этом духе. Не то чтобы Петросян никогда не мастурбировала, за восемнадцать лет жизни хотя бы раз да точно выдастся шанс, просто вся эта ситуация…Лью, сидящая рядом с выражением абсолютной нужды на лице, издающая какие-то задавленные полустоны-полувсхлипы, заводила ее сильнее обычного. Пиздецки сильнее, если быть точнее. — Ты что, хочешь, чтобы я тебя оттрахала? — спросила девушка, и голос её звучал хрипло, срываясь на шёпот. В нём слышалась странная смесь злости и вожделения. — Хочешь, чтобы я сделала с тобой то же, что ты делаешь со мной? Петросян сказала это на русском, хотя обычно и в постели, и в жизни девушки общались на английском, потому что так было удобнее, и так меньше чувствовалась дистанция. Но сейчас было необычно, сейчас Аделия тут устанавливала правила и требования, и если Лью их не понимала, то это сугубо её проблемы, её вина, что она не удосужилась выучить язык. Алиса дернулась, и Адель увидела, как в её глазах мелькнула растерянность, такая искренняя и непривычная, что у неё самой на секунду перехватило дыхание. Американка явно не привыкла к такой постановке вопроса — она чаще была той, кто контролировал ситуацию, кто задавал правила, кто брал. Не совсем потому что любила только так, скорее потому что это были любимые позиции Аделии, все таки Петросян не сильно любила много работать в постели, предпочитая отдаваться и доверяться. Но сейчас она впервые за всё время их странных отношений видела Лью такой… податливой, хрупкой, беззащитной, и это пьянило похлеще любого оргазма, кружило голову сильнее, чем самый крепкий алкоголь. — Я… — начала было Алиса дрожащим голосом, и в этом дрожании слышалась такая непривычная уязвимость, что Адель на мгновение замерла, но она не дала ей договорить, потому что тело уже не слушалось, и вместо ответа из её горла вырвался ебануто высокий и звонкий стон, который разнёсся по спальни, отражаясь от окон, пока она прогибала позвоночник в оргазме, выгибаясь дугой и теряя связь с реальностью. Девушка кажется лишилась на долю секунды зрения и слуха, мир превратился в белый шум и пульсирующее тепло внизу живота, но глухой полувой-полустон она точно слышала — он доносился откуда-то сбоку, и она знала, что это Алиса, которая не выдержала зрелища. Аделия слегка полежала, приходя в себя и ощущая, как сердце постепенно замедляет бешеный ритм, но тут же резко села, схватила американку за запястье с неожиданной для себя силой и потянула на себя, заставляя ту упасть на кровать рядом, и прежде чем Алиса успела опомниться или хотя бы моргнуть, Петросян уже нависала над ней, вжимая коленом в пах так, что Лью охнула и прикусила губу. — Лежи тут, сучка ты мелкая, — низким, почти рычащим голосом шипит она, чувствуя, как внутри поднимается волна злости и одновременно торжества. — Я даже нахуй не знаю, что тебе нужно сделать, чтобы загладить свою вину, и я позволила прикоснуться к себе. А потом случилось странное. Алиса заплакала. Слёзы хлынули из её глаз неожиданно, без предупреждения, без попытки сдержать их. Крупные, прозрачные капли покатились по щекам, оставляя влажные дорожки. Девушка даже не пыталась их вытереть, просто смотрела на Адель снизу вверх с таким выражением, что у той внутри всё перевернулось. Это… это пиздец. Какая угодно Алиса — озорная, заботливая, милая, уверенная, даже злая — всё это шло нахуй по сравнению с этим красным заплаканным невинным лицом, которое смотрело на неё с такой беспомощностью, что Петросян на секунду забыла, как дышать. В тот вечер Адель так и не позволила — ни прикоснуться к себе, ни объяснить, ни оправдаться. Она просто встала, натянула одежду, игнорируя тихие всхлипы за спиной, и уехала из дома Лью в свой отель, чувствуя себя ебануто хорошо, до дрожи в коленях, до головокружения, до странного маниакального удовлетворения, которое глухо пульсировало в груди. Всё это их веселье длилось чуть больше года. Начиная с той ледяной итальянской Олимпиады, где всё зародилось. И заканчивая межсезоньем следующего года, когда солнце припекало и казалось, что время может течь вечно. Но всё пошло по пизде в России. Ну конечно, где же ещё. Где же ещё могло случиться то, что должно было случиться, если не на родине, стены которой помнят каждое падение? Алиса приезжала к Аделии не меньше, чем она сама летала в Штаты. И вот в очередной раз, после прекрасной недели невероятных ощущений, когда всё казалось почти идеальным, почти правильным, всё медленно пошло под откос. Началось всё с того, что Лью начала заявлять свои права. Не словами, не прямо, но её руки, её взгляды, её внезапное желание быть рядом везде и всегда стали слишком очевидными, чтобы их игнорировать. Они сидели вместе в одной из тех кафешек, в которые так любили ходить спортсмены, потому что она была в шаговой доступности от стадиона и потому что там ещё никого и никогда не ловили, даже в самые строгие времена. Они сидели за маленьким столиком подальше от окна, и о чём-то беззаботно болтали, и Адель почти расслабилась, почти позволила себе поверить, что этот момент может длиться бесконечно. Но вот проблема этих прекрасных кафешек была в том, что ими любили пользоваться все спортсмены без исключения — тем более спортсмены из того же штаба, что и сама Адель. — Хееей! — Знакомый бархатный голос обжёг левое ухо девушки, пока она выбирала кофе из меню, и от этого голоса по спине пробежал холодок. — Привет! Акатьева не менялась — всё то же вытянутое лицо, всё те же хитрые тёмные глаза, которые смотрели на мир с снисходительной усмешкой, которая всегда выводила Адель из себя. Она не то чтобы не видела её все эти годы после их не-окончания не-отношений, потому что они всё-таки в одном штабе тренировались и на одних соревнованиях выступали. Аделия научилась тупо не замечать её присутствие, как не замечают мебель. Просто… после всего что у них было Соня никогда не говорила с ней первой, никогда не подходила, и этот внезапный шаг заставил сердце Петросян пропустить удар. — Привет, — сухо бормочет девушка, чувствуя, как напряжение возвращается в плечи и зажимает шею. — Ты одна тут? — Соня опирается на стойку, укладывая голову на руки, и смотрит на неё с таким видом, будто между ними никогда не было той грязи, того предательства, того унижения. Что за хуйня? Какого хера человек, поступивший с тобой как с последней псиной, очернивший и втоптавший полностью в грязь, может нести такой бред спустя пару лет полного игнорирования? Акатьеву это, видимо, никак не смущало — она улыбалась своей тёплой, почти такой же как раннее улыбкой, будто предлагала начать всё заново. — Нет, я… — Она запинается, не сразу соображая, как описать всю ситуацию, как объяснить, что она здесь не одна, и с кем, и почему это вообще не её дело. К счастью, сама ситуация этого не требует, потому что Аделия чувствует, как на её бедра, непозволительно низко, почти на внутреннюю поверхность, опускается чья-то рука. Тёплая, уверенная, собственническая, с аккуратным маникюром, который она узнает из тысячи других. — Какие-то проблемы, девочки? — Произносит Алиса опасно сладким голоском, на чистом русском, — Мы тут вместе. Отдыхаем. На лице Сони мелькают какие-то странные эмоции, что-то между недоумением и обидой, и это удивляет Адель. Она что, действительно думала, что Петросян будет ждать, пока она наиграется, пока ей надоест, пока она соизволит вспомнить о её существовании? Не смотря на это Соня уходит быстро, не попрощавшись, оставляя после себя только лёгкий запах её духов, который Адель когда-то знала наизусть. Аделии стоило бы наругать Алису, отчитать, наказать за такое вторжение, за то, что она решила за неё, за то, что её рука легла так открыто и требовательно. Стоило бы сообразить, что это заявка, предпосылка на нечто гораздо большее, чем просто приятное времяпрепровождение. Но она этого не сделала. Неясно почему. Может, в глубине души она хотела, чтобы Алиса ревновала и защищала её перед другими, перед такими, как Соня, которые когда-то сделали ей больно и даже не извинились. Тем вечером у них был ахуенный секс, один из лучших за весь этот российский марафон, когда каждая встреча казалась последней и оттого особенно острой. Алисины руки были повсюду — на её шее, на её груди, на её бёдрах. Её неугомонный язык и выделяющиеся клыки оставляли метки на коже Петросян с пугающей точностью и скоростью, будто она хотела заклеймить её, показать всем, кто увидит эти следы, что эта женщина принадлежит ей. Было хорошо, было ебануто хорошо, до тех пор, пока Алиса среди привычных лепетаний о том, какая она красивая, милая и хорошая девочка, и пустых слов по типу «сучка», «нуждающаяся шлюха» и любой другой херни, которую говорят во время секса, не выпалила что-то совершенно непозволительное. Что-то, что Аделия услышала сквозь пелену наступающего оргазма, что-то, что она запретила говорить когда-либо себе в этой жизни, вычеркнула из возможных сценариев на корню. «Я люблю тебя». Петросян даже не помнила, на каком языке это было, но чётко помнила каждое из этих трёх злоебучих слов — как они звучали, как вибрировали в воздухе, как проникали в уши и оседали в груди тяжёлым камнем. Она резко оттолкнула недоумевающую девушку от себя. Так неожиданно, что та охнула и ударилась спиной о спинку кровати. — Нет, — резко выдыхает Аделия, и голос её звучит глухо, чужеродно. — Что? — непонимающе бормочет Алиса, и в её голосе слышится растерянность, смешанная с тревогой. — Ты в порядке, звёздочка? Всё хорошо? Девушка только зажмуривает глаза и прячет лицо в ладонях, чувствуя, как внутри всё дрожит и рушится, но через секунду она вновь показывает его, уже более мрачным, с плотно сжатыми губами и холодным взглядом. — Нет, не любишь, — холодно чеканит девушка, вставая с кровати и не глядя на Алису, которая застыла в недоумении. — Убирайся из моей квартиры. Лицо Алисы наверное можно ставить в Википедии напротив слова «ахуй». Она смотрела на Петросян с таким искренним, детским непониманием, что у Адели на секунду дрогнуло сердце, но она взяла себя в руки. — Блять, Адель, ты издеваешься? — бормочет она, всё ещё не до конца осознавая происходящее, и в её голосе слышится обида, которая вот-вот перерастёт в злость. Петросян только отрицательно машет головой, чувствуя, как в горле встаёт ком, который она отчаянно пытается проглотить. — Я в душ, — стальным голосом отрезает она, не оборачиваясь. — Чтобы, когда я вышла, тебя здесь не было. И больше не пиши мне. Позже, гораздо-гораздо позже, Алиса покажет Аделии «Бесстыжих». Она будет говорить, что это всё из-за классного сеттинга и сюжета, но к тому моменту Адель уже будет знать, что фильмы и сериалы, которые Алиса выбирает для совместного просмотра, никогда не попадают на их экран из-за «классного сюжета». Сначала она думает на единственную гомосексуальную пару — ту пару, для которой секс с мужчиной казался менее гейским, чем одно признание в любви, и эта мысль вызывает у неё горькую усмешку. Но потом на экране мелькает до жути знакомая сцена, и Адель замирает, узнавая себя в чужом лице, чужом голосе, чужой судьбе. — Я же не шлюха, — обиженно насупливается девушка, наблюдая за личностной драмой героя на экране, и чувствует, как эти слова отдаются в ней странным эхом. Алиса беззаботно смеётся, запрокидывая голову, и её смех звучит так легко, будто они обсуждают погоду. — Ты мелкая похабная шлюшка, какой смысл это отрицать? — дразнит она. В её голосе слышится та привычная насмешка, от которой у Аделии всегда перехватывало дыхание. Аделия только ударяет её в плечо, но тоже смеётся, и в этом смехе есть что-то освобождающее, легкое и не цепляющее. Тогда это и правда будет казаться смешной мелочью из прошлого, на которой не стоит зацикливать внимание. Маленьким эпизодом, который можно забыть и оставить там, где ему место. Но это — тогда. Сейчас же номер Алисы заблокирован сразу же, как девушка выходит из душа и не находит никого, кроме знакомого запаха газировки, который всё ещё витал в воздухе, напоминая о том, кого здесь больше нет.