Свет в броне

Мир не рухнул в одночасье под оглушительный грохот ядерных взрывов, как показывали в старых фильмах, которые Доминика смутно помнила обрывками — вспышка, гриб, титры. Он истекал кровью медленно, мучительно, захлёбываясь в серой, гнилой слюне, которую исторгали из себя заражённые. Прошло четыре года с того момента, как цивилизация показала своё истинное лицо — лицо разлагающегося трупа, ведомого лишь голодом. Четыре долгих, бесконечных года, наполненных запахом гари, разложения и безысходности. Этот смрад — едкая смесь пыли, гниющей плоти и страха — въелся в одежду, в волосы, в поры кожи так глубоко, что Доминика уже не была уверена, существовал ли когда-нибудь другой мир. Для неё, потерявшей память в Лабиринте, прошлое было размытым пятном — иногда всплывали безымянные лица, обрывки мелодий, вкус чего-то сладкого на языке, но всё это тут же тонуло в серой мгле. Она не помнила, кем была до того, как очнулась в бетонной коробке среди таких же испуганных парней. Не помнила имени матери, не помнила, училась ли в школе, не помнила, любила ли кого-то. Единственное, что осталось от прежней жизни — имя. Доминика. Оно звучало как насмешка. Ника. Просто Ника. Коротко, резко, словно выстрел. Настоящее было бесконечным бегом. Четыре года — или целая вечность? Она почти забыла вкус яблока, аромат свежего хлеба, ощущение чистых простыней на коже. Зато отлично помнила запах мертвечины. Казалось, он стал частью её самой, пропитав русые волосы, которые в редких лучах солнца всё ещё отливали потускневшей медью. Она помнила его так же ясно, как помнила лица тех, кто умер у неё на глазах. А таких было много. Их было тринадцать — группа парней, с которыми она сбежала из Лабиринта три месяца назад. Три месяца свободы, которая оказалась лишь другой формой заточения. Томас — высокий, молчаливый, с вечно нахмуренными бровями и странной татуировкой на предплечье, значения которой он сам не знал. Галли — крепкий, вспыльчивый, с кулаками, которые чесались при любом намёке на угрозу, но с неожиданно нежным голосом, когда он говорил с ранеными. Ньют — светловолосый, с вечной кепкой на голове и привычкой хлопать Нику по плечу, когда пытался шутить про их вечное невезение. «Эй, коротышка, — говорил он, и в его голосе звенела мальчишеская дерзость, — сегодня точно наш день. Я чувствую». Он ошибался каждый раз. И Джаред. Тот самый Джаред, что не смотрел на неё как на пустое место. У него были добрые карие глаза, тёплые, как осенние листья, и он всегда делился водой, даже когда у самого пересыхало в горле. По вечерам, когда остальные засыпали, он садился рядом с ней у костра и рассказывал истории — выдуманные, нелепые, про драконов и рыцарей, про мир, которого никогда не существовало. Его голос убаюкивал, дарил иллюзию безопасности. Она не знала, была ли это любовь — она вообще сомневалась, что способна на это чувство после всего, что с ней сделали, — но это было единственное светлое пятно в бесконечном сером мареве. Единственное, за что хотелось держаться. Остальные… остальные были просто парнями, выжившими в аду. Не все из них были хорошими. Некоторые смотрели на неё слишком долго, и она научилась распознавать эти взгляды — липкие, оценивающие, скользящие по её телу так, словно она была куском мяса. Она помнила руки, которые тянулись к ней в темноте, пока остальные делали вид, что спят. Помнила шёпот, от которого кровь стыла в жилах. Помнила, как притворялась спящей, вжимаясь в стену палатки, надеясь, что они уйдут. Джаред не знал. Она не говорила ему — боялась, что он начнёт драку и погибнет. Лучше терпеть. Терпеть она умела. Утро того дня началось как обычно — серое небо, пропитанный влагой воздух, перекличка. Моросил мелкий, противный дождь, и капли барабанили по ржавым крышам заброшенных машин, разбивая тишину мерным, унылым ритмом. Они двигались через руины пригорода, надеясь найти убежище до наступления темноты. Заражённых не видели уже два дня, и это вселяло ложное чувство безопасности. Галли шёл в авангарде, за ним Томас и Ньют, потом Джаред и Ника, остальные растянулись цепью. Они двигались быстро, но тихо, перебегая от одного укрытия к другому. Ника уже не чувствовала усталости — адреналин давно стал её топливом. Её тело, далеко не модельной худобы, при росте метр пятьдесят пять было крепким, жилистым. Узкая талия, пышные бёдра, крепкие ляжки, которые давали мощный толчок в спринте. Она была быстрой — быстрее многих парней, — и это спасало ей жизнь уже не раз. Но каждый раз, когда она ловила на себе оценивающий взгляд, ей хотелось стать невидимой. Они наткнулись на орду внезапно. Переулок, заставленный ржавыми остовами машин, казался пустым. В воздухе висел запах сырости и гниющего мусора. Галли поднял руку, приказывая остановиться — его ладонь замерла в воздухе, пальцы чуть подрагивали от напряжения, — но было поздно. Раздался хруст гравия, а затем — утробный, булькающий вой, от которого кровь застыла в жилах. Из-за перевёрнутого грузовика вывалилась первая тварь. Серое, вздутое лицо, пустые глазницы, оскаленный рот с обломанными зубами, с которых свисала тягучая, чёрная слюна. За ней — вторая, третья, пятая… Через минуту переулок превратился в кишащий котёл. — Назад! — заорал Галли, выхватывая нож. — Все назад! Но отступать было некуда. Позади вырастала кирпичная стена, увитая мёртвым плющом, а с боков сжимались остовы автомобилей, создавая ловушку. Заражённые накатывали волнами, давя друг друга, клацая зубами, их стоны сливались в единый, тошнотворный гул. Ника выхватила пистолет — неумело, как всегда, чувствуя, как холодный металл обжигает ладонь, — и выстрелила. Отдача едва не вывернула кисть, плечо пронзило болью, но пуля попала в цель: тварь дёрнулась и рухнула, заливая асфальт чёрной жижей. Томас бил арматурой, с хрустом дробя черепа, Галли резал ножом, его движения были точными, но отчаянными, Ньют отбивался доской, выкрикивая ругательства. Крики, хрипы, кровь — всё смешалось в адскую какофонию. Джаред схватил Нику за руку, потащил к стене, его пальцы впились в её запястье с такой силой, что останутся синяки. — Держись рядом! — крикнул он, и в его глазах был страх — не за себя, за неё. Его голос дрожал, но он старался держаться. — Я тебя не оставлю! А потом всё смешалось. Томас упал первым — заражённый вцепился ему в горло, вырывая кусок плоти с мерзким, чавкающим звуком, и его крик захлебнулся в булькающем хрипе. Кровь хлынула фонтаном, заливая его грудь, и Ника на секунду встретилась с его глазами — в них застыло изумление, прежде чем они остекленели. Галли рванул к нему, но было поздно — ещё одна тварь прыгнула на него сзади, повалила, вгрызлась в плечо, разрывая мышцы и сухожилия. Ньют, отчаянно матерясь, бил доской, пока её не вырвали из рук. Его затащили в толпу, и Ника услышала его последний крик — пронзительный, полный боли, оборвавшийся на высокой ноте. Она не видела, как он умер, только слышала, и этот звук отпечатался в памяти навсегда. Джаред тащил её к пожарной лестнице. Его лицо было бледным, на скуле кровоточила глубокая царапина, но он двигался быстро, подсаживая её, толкая вверх. Его ладонь на мгновение задержалась на её спине, словно он хотел защитить её от всего мира. — Лезь, Ника, лезь! — его голос сорвался на крик, хриплый и отчаянный. — Я за тобой! Она карабкалась, цепляясь за ржавые перекладины, обдирая ладони до крови. Металл был холодным и скользким от дождя, каждый рывок давался с трудом. Слышала снизу его дыхание, шаги… а потом — глухой удар, хрип. Она обернулась и увидела, как Джаред, прижатый к стене, отбивается от двух заражённых. Одного он отшвырнул с нечеловеческой силой, но второй вцепился в предплечье — в то самое, которым он всегда приобнимал её у костра. Его рот, шептавший ей ободряющие слова перед сном, теперь был искажён гримасой боли, а из горла вырывался сдавленный стон. А потом на него навалились ещё трое. — Джаред! — закричала она, протягивая руку. — Джаред! Но его уже не было. Его глаза, тёплые и живые, затянулись мутной пеленой, а тело исчезло в месиве рук и зубов. Ника видела, как его лицо — такое знакомое, такое родное — скрывается в толпе гниющих тел. Этот образ врезался в неё, как нож, и она замерла на лестнице, не в силах двигаться, парализованная ужасом и горем. Слёзы хлынули сами собой, смешиваясь с дождём и потом, застилая глаза. А потом инстинкт самосохранения взял верх. Она рванула вверх, не глядя, не думая, чувствуя, как по щекам катятся горячие дорожки, а в груди разрастается чёрная, всепоглощающая пустота. Добралась до карниза, перевалилась, и оказалась на узком бетонном выступе, вжимаясь спиной в холодную стену. Внизу бесновалось не меньше трёх десятков тварей. Почти у всех у них был иммунитет к вирусу, но это, мать его, не значило, что их нельзя сожрать заживо. Иммунитет не делал их мясо невкусным. Он лишь гарантировал, что они не восстанут после смерти. Слабое, бесчеловечное утешение, от которого только горше. Сейчас она висела на карнизе, вцепившись побелевшими пальцами в крошащийся бетон. Высота двух этажей ощущалась пропастью, ведущей прямо в утробу копошащейся внизу бездны. Ветер трепал волосы, принося запах смерти и гари. Её группа — тринадцать парней, с которыми она сбежала из Лабиринта, — прекратила существование. Все до единого. Она осталась одна. Снова одна, как в тот день, когда очнулась в Лабиринте, не помня даже собственного имени. Но тогда была надежда — тогда были люди рядом. Теперь не было никого. Только она и голодные твари внизу. В переулке бесновалась орда. Серые, вздутые лица, пустые глазницы, оскаленные рты. Они тянули к ней конечности с обломанными ногтями, клацали зубами в бесконечном голодном исступлении. Утробное бульканье сливалось в тошнотворную какофонию, похожую на хор проклятых. Ника вжалась спиной в стену, чувствуя, как мелкая дрожь в икрах переходит в предательскую судорогу. Бетон под пальцами крошился, мелкая крошка сыпалась вниз, исчезая в море гниющих тел. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, каждый удар отдавался в висках болью. Пот стекал по вискам, капал с подбородка, соль разъедала царапины на лице. Руки дрожали, ноги налились свинцом, мышцы сводило от неудобной позы. Её тело, далеко не модельной худобы, ощущалось сейчас неподъёмным. У неё была узкая талия, пышные бёдра и крепкие ляжки, которые обычно давали мощный толчок в спринте, но сейчас налились свинцом. Живот — мягкий, не впалый, а нормальный, живой — неприятно прижимался к холодному бетону. Грубая ткань майки задралась, царапая кожу. В любой иной ситуации она бы одёрнула её, стесняясь, но сейчас инстинкт самосохранения орал громче любых комплексов. Ей было плевать, как она выглядит. Ей было плевать на всё, кроме одного: как выжить. Рюкзак за спиной был пуст. В фляге перекатывалась лишь пыль, и горло саднило от жажды. Патронов в пистолете осталось три штуки. Три гребаных патрона против океана гниющей плоти. Она держала оружие неумело, и отдача каждый раз едва не выворачивала кисть, но холод металла хотя бы дарил иллюзию контроля. Иллюзию, которая таяла с каждой секундой. — Три пули, Ника, — прошептала она, и её пухлые, искусанные в кровь губы скривились в горькой усмешке. Голос звучал хрипло, надломленно, словно она разучилась говорить нормально. — Может, хоть одну для себя приберечь? Она представила это на мгновение: холодный ствол у виска, короткий щелчок — и всё. Никакого больше страха, никакого голода, никакой боли. Никаких ночных кошмаров, в которых она снова и снова видит лицо Джареда. Никаких прикосновений, от которых хочется содрать с себя кожу. Покой. Вечный покой. Но что-то внутри яростно протестовало. Может, тупая, животная воля к жизни. Может, память о Джареде, который не сдавался до последнего. Может, просто злость — та самая, что помогала ей выживать все эти годы. Если она умрёт сейчас, всё будет зря. Лабиринт, побег, смерть друзей — всё будет зря. Она не могла этого допустить. Не имела права. Её большие зелёные глаза — единственное, что осталось ярким на осунувшемся, перепачканном лице — лихорадочно обшаривали окрестности. Заброшенная улица, ржавые остовы машин, выбитые витрины с зияющими чёрными провалами, рекламный щит с облупившейся краской… Взгляд зацепился за рацию на поясе. Потрёпанная, замотанная синей изолентой коробка, чудом уцелевшая в резне. Помехи. Она видела, как заражённые болезненно реагируют на резкие частоты, начиная метаться и впадать в хаос, становясь похожими на оглохших псов. Ньют как-то использовал этот трюк — она помнила, как он хохотал, словно безумец, когда орда ломанулась на звук, — и они тогда едва унесли ноги. Может, сработает снова. Сердце грохотало где-то в горле. Удерживаясь одной рукой, рискуя сорваться каждую секунду, она выдрала рацию из крепления. Выкрутила громкость до упора, переключила на пустой канал. Влажные от пота веснушки на переносице собрались в гармошку, когда она его сморщила. Она чувствовала, как дрожит рука с рацией, как трясутся пальцы, и молилась, чтобы устройство не подвело. — Ну же, суки, подавитесь, — выдохнула она. — Сожрите это дерьмо. Резким, отчаянным броском она швырнула рацию в заросли кустарника на той стороне улицы. Прибор, кувыркаясь, пролетел метров пятнадцать и скрылся в листве. И в ту же секунду динамик, прежде чем разбиться, издал пронзительный, режущий визг помех. Белый шум полоснул по нервам, словно скальпель. Толпа взвыла. Головы дёрнулись в сторону звука, движения стали хаотичнее, и орда, давя ослабевших, ломанулась к источнику шума. Крики, хрипы, треск костей — они набрасывались друг на друга, топтали упавших, рвались туда, откуда доносился раздражающий их вой. Доминика не ждала. Она спрыгнула на крышу автомобиля, приземлилась с глухим стуком, скатилась, обдирая колени до крови, и рванула прочь. Её широкие бёдра работали сейчас на неё, придавая инерции каждому прыжку. Она была резвой, чертовски резвой, когда жизнь висела на волоске. Лёгкие жгло огнём, в боку кололо, но она не останавливалась. Бежала, перепрыгивая через мусор, уворачиваясь от одиночных тварей, которые попадались на пути. Мимо мелькали остовы зданий, покорёженные ограды, скелеты деревьев, тянущих к небу чёрные ветви. Она не знала, куда бежит. Просто вперёд. Просто подальше от этого места. Она бежала, пока лёгкие не начал жечь огонь, а в боку не закололо так, что перед глазами поплыли круги. Завалившись за мусорный контейнер, она прижалась спиной к холодному металлу, позволяя себе ровно минуту отдыха. Воняло тухлятиной и химией, но ей было всё равно. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание вырывалось с хрипом. Она прижала ладонь к боку, чувствуя, как пульсирует там болезненная точка, и зажмурилась. Перед глазами снова встало лицо Джареда — его улыбка, его глаза, тёплые, живые… и то, как они гасли. Она закусила губу, стараясь не разрыдаться. Слёзы — это роскошь. Слёзы — это слабость. Она не могла себе этого позволить. — Ну и ладно, — прохрипела она, пытаясь сглотнуть, но во рту было пустынно сухо. — Всё равно все умирают. Может, одна я и протяну подольше… Какая теперь разница? Ей не нужна была новая группа. Люди — это проблемы. Люди — это боль. Люди — это те, кто предаёт, кто лапает, кто умирает у тебя на глазах, оставляя после себя только пустоту. Ей нужна была еда. Вода. И одиночество. Только так она могла выжить. Только так она могла не сойти с ума окончательно. Судьба, словно издеваясь, подкинула ей фургон. Солнце почти село, окрашивая небо в грязно-багровые тона, когда она вышла к старому шоссе. Закат был красив — кроваво-красный, с прожилками лилового и оранжевого, — но Ника давно разучилась замечать красоту. Она видела только угрозы и возможности. И этот фургон был возможностью. В тени покосившегося здания, за ржавыми баками, стоял он. Это была не развалюха, а монстр, собранный умелыми и явно сильными руками. Высокий, угловатый, с дополнительным трейлером, укреплённый листами металла, с заваренными решётками на окнах и шинами с зубастым протектором. Настоящая крепость на колёсах, ощетинившаяся шипами самодельной брони. Сквозь плотные шторы на одном из окон пробивался приглушённый, тёплый свет — жёлтый, живой, манящий. Ника замерла, вглядываясь в тени. Ни души. Ни костра, ни голосов. Её желудок скрутило спазмом — острым, болезненным, напоминающим о том, что она не ела почти двое суток. Там, внутри, явно была провизия. Если даже внутри кто-то есть, она проскользнёт тихо, как мышь. Возьмёт необходимое и исчезнет в ночи. Просто. Быстро. Без лишних эмоций. — Надеюсь, ты пуст, — шепнула она, сжимая в руке бесполезный пистолет. — Очень на это надеюсь. Гравий предательски хрустнул под разбитыми ботинками, когда она двинулась к машине. Каждый шаг отдавался в ушах грохотом. Она двигалась пригнувшись, стараясь не шуметь, но мелкие камешки всё равно выдавали её. Двери закрыты. Окна тоже. Но люк на крыше выглядел многообещающе — приоткрытая створка, тёмный прямоугольник на фоне металла. Мышцы рук, никогда не отличавшиеся силой, заныли от напряжения, когда она подпрыгнула и вцепилась в поручень. Подтянуться, чувствуя, как трещит по швам ткань штанов, закинуть ногу… Её ляжки дрожали, пока она, словно неуклюжая кошка, заползала на металлическую поверхность. Люк, к счастью, был приоткрыт для вентиляции. Внутри пахло чем-то невообразимо чуждым этому миру: специями, старыми книгами и чаем. Этот запах ударил в нос, окутал, сбил с толку. Она на секунду замерла, втягивая воздух. Специи. Корица? Гвоздика? Она не помнила названий, но запах был тёплым, домашним, почти забытым. Он не вязался с окружающим кошмаром. Прямо под люком стоял стол. Мягко, словно тень, она спрыгнула вниз, приземлившись на корточки. Взгляд быстро обшарил помещение. Слева — стена с фотографиями: девушка с рыжими волосами, парень с хоккейной клюшкой и… нечто крупное, зелёное. Ника моргнула, списав это на голодные галлюцинации. Чуть дальше — миниатюрная кухня. Её цель — шкафчик над раковиной. Но её остановил звук спокойного прихлёбывания. Медленно, до боли в висках, она повернула голову вправо. И обомлела. За раскладным столом сидело ОНО. Огромная антропоморфная крыса в малиновом шёлковом халате, с аккуратно зачёсанной назад серой шерстью и длинным голым хвостом, лениво свисающим со стула. Халат был старым, но чистым, с вышитыми золотыми нитями символами на рукавах. Символы напоминали цветок- колокольчик(кикке). Девушка быстро прогнала вопрос всплывший в её голове:”откуда рна знает на что похож узор на халате этого крыса?” В своих массивных, но удивительно ловких лапах существо держало изящную фарфоровую чашку, расписанную синими цветами. От чашки поднимался пар, и запах зелёного чая смешивался с ароматом старой бумаги. Маленькие, умные глазки-бусины смотрели прямо на неё. В них не было ни злобы, ни страха — только философское принятие незваного гостя и лёгкая, едва заметная печаль. Мир замер. К горлу подступил комок животного, первобытного страха, смешанного с брезгливостью. Твари. Ещё более страшные, чем те, что снаружи. Эксперименты, мутанты… Её разум отказывался воспринимать это иначе. Шерсть на морде существа шевельнулась от дыхания, когда он сделал очередной глоток. Движение было таким спокойным, таким обыденным, что это пугало ещё больше. Реакция была быстрее мысли. Пистолет, висевший за поясом, мгновенно уткнулся стволом прямо в нос крысе. — Ни звука, — прошипела она. Её голос, хриплый и низкий от обезвоживания, прозвучал неожиданно жёстко. — Одно движение, и я разнесу твою башку, мутант. Существо не вздрогнуло. Он аккуратно, словно боясь расплескать драгоценную жидкость, поставил чашку на блюдце. Раздался тихий, мелодичный звон фарфора — звук настолько неуместный в этом мире, что Ника вздрогнула. Затем он медленно поднял лапы в умиротворяющем жесте, его длинные пальцы с когтями чуть дрогнули в воздухе. — Прошу прощения, что испугал тебя, дитя, — его голос оказался глубоким, обволакивающим, с лёгким восточным акцентом, растягивающим гласные. — Я не желаю тебе зла. Меня зовут Хамато Йоши, хотя мои мальчики зовут меня Сплинтер. — Мне плевать, как тебя зовут твои воображаемые друзья! — рявкнула Доминика, чувствуя, как предательски трясётся рука. От голода, от страха, от этого сюрреализма её всю колотило. Пот стекал по вискам, капал с подбородка. — Встал. Медленно. И пошёл туда. Она махнула стволом в сторону туалета, который по ошибке приняла за кладовку. — Юная леди, тебе, должно быть, нужна помощь, — Сплинтер не двинулся с места, продолжая сидеть с поднятыми лапами. Его хвост лениво качнулся, скользнув по полу, оставляя в пыли извилистый след. В голосе звучало искреннее участие. — Мои сыновья скоро вернутся, и мы могли бы поделиться припасами. Ты можешь опустить оружие, и мы просто поговорим за чашкой чая. В это трудное время нам всем не хватает простого человеческого общения. Ты выглядишь истощённой. Позволь хотя бы предложить тебе воды. — Твои сыновья? Крысята? — нервно усмехнулась Ника. — Шагай в туалет, живо. Я не собираюсь с тобой чаёвничать. Разговоры закончены. — Дитя, ты совершаешь ошибку, поддаваясь страху, — он медленно, очень медленно поднялся. И оказался огромен. Гораздо крупнее, чем ей показалось сначала. Его рост давил, заставляя чувствовать себя букашкой. Халат распахнулся, открывая серую шерсть на груди, под которой угадывались крепкие мышцы. — Мы не враги. Вирус обошёл нас стороной. Мы такие же беженцы, как и ты. У меня нет желания причинять тебе вред. Посмотри мне в глаза — ты увидишь, что я не лгу. — Залезай, — огрызнулась она, подталкивая его стволом в сторону туалета, не желая встречаться с ним взглядом. Пистолет в её руке дрожал, но она старалась держать его твёрдо. — Живо! Сплинтер вздохнул. В этом вздохе было смирение, а не капитуляция. Он видел перед собой загнанную, насмерть перепуганную девчонку со вздёрнутым носом и огромными глазищами на усыпанном веснушками лице. Видел, как дрожат её руки, как побелели костяшки пальцев на рукояти пистолета, как дёргается жилка на шее. Он видел в её глазах ту же тьму, что и в глазах многих выживших — смесь страха, боли и отчаянной решимости. Ему было жаль её до глубины души. — Как пожелаешь. Но прошу, когда придут мои сыновья, не стреляй сразу. Леонардо очень рассудителен. А Рафаэль… — он сделал паузу, и в его голосе послышалась отцовская забота, тёплая и тревожная. — Постарайся не злить Рафаэля. Он вспыльчив, как огонь, и быстр на кулак, но у него доброе сердце. Если ты дашь ему шанс, он это докажет. Просто не провоцируй его. С этим странным напутствием он скрылся в ванной. Дверь закрылась с тихим щелчком. Ника захлопнула её поплотнее, подпёрла стулом и на секунду прижалась лбом к прохладной стене фургона, переводя дыхание. Сердце колотилось как бешеное, кровь стучала в ушах. У неё было от силы пять минут. Она метнулась к шкафам. Жадно, трясущимися руками распихивала по карманам консервы, вяленое мясо, батончики. Свинтила крышку с найденной фляги и сделала несколько жадных глотков. Вода, тёплая и отдающая металлом, показалась нектаром. Она текла по подбородку, капала на майку, но ей было всё равно. В бездонное чрево рюкзака полетели верёвка, изолента, ещё какие-то мелочи — она хватала всё подряд, не глядя, думая только о том, как быстрее набить рюкзак и сбежать. Руки действовали на автомате, пока разум кричал: «Беги!». Она уже направилась к двери, как услышала их. Снаружи приближались голоса. Не рычание, а человеческая речь. Низкая, гулкая, вибрирующая, с какими-то потусторонними обертонами. — Говорю тебе, Донни, пора ставить амортизаторы пожестче, а то на последней кочке я чуть панцирем все внутренности не пересчитал! — звонкий, полный мальчишеской энергии голос, в котором слышалась улыбка. — Это потому что ты скачешь, как попкорн на сковородке, Майки, а не сидишь смирно, — ответил второй, более низкий, с нотками вечной усталости учёного. — И вообще, амортизаторы тут ни при чём, это твоя привычка подпрыгивать на каждом ухабе. Я же тебе говорил — сиди спокойно, смотри в окно, считай столбы. — Скучно! Считать столбы скучно! Лучше бы радио поймали, там иногда музыка бывает, я бы подпевал! Путь к отступлению отрезан. Единственный выход — обратно на крышу. Паника подстегнула адреналином. Она подпрыгнула, ухватилась за край люка и с невероятным трудом, обдирая локти, выкарабкалась наружу. Едва успела бесшумно прикрыть створку. Ночной воздух обжёг лицо, ветер взметнул волосы. Она распласталась на металле, стараясь слиться с ним, чувствуя, как колотится сердце, как дрожит всё тело, как холод проникает сквозь одежду. Хлопнула дверь фургона. Загорелся яркий свет — тёплый, живой, пробивающийся сквозь щели люка. — Мастер Сплинтер, мы вернулись! — спокойный, уверенный голос. Должно быть, Леонардо. Пауза. Затем тревожнее: — Отец? Ты где? Отзовись! — Я в туалете! — донёсся приглушённый, исполненный достоинства голос. — Не могли бы вы открыть дверь? Какая-то весьма грубая, но очень проворная юная леди заперла меня здесь. Грохот отодвигаемого стула. И внутри начался хаос. — ЧТО?! — этот голос был подобен раскату грома, полный чистой, концентрированной ярости. — Какая ещё леди?! Отец, ты в порядке?! Донни, отойди от двери, я её вынесу! — Рафаэль, успокойся! — прикрикнул Лео. — Ты только дверь с петель сорвёшь. Отойди, дай я открою. Дай я! — Я её на куски порву! Как она выглядела? — гремел Рафаэль, и Ника буквально кожей ощущала, как он мечется внизу, как трясётся фургон от его тяжёлых шагов. Казалось, металл вибрирует от его рыка. — Спокойствие, сын мой, — дверь открылась с тихим скрипом. — Девушка, совсем юная, лет семнадцати. Одна, напугана, голодна. Приставила пистолет к моей голове, но не выстрелила, хотя могла. Я думаю, она не опасна по-настоящему. Скорее, она сама нуждается в защите. — Пистолет?! — взвизгнул Майки. — О, чувак, у неё был ствол! Круто! Настоящий? Как в тех фильмах, что мы смотрели? Она что, ковбой? — Ничего крутого, — буркнул Донателло. — Судя по разгрому, она была здесь только ради еды. Скорее всего, сбежала, когда услышала нас. Пропали консервы, вяленое мясо, вода… Ну и бардак, конечно, знатный. У нас тут словно торнадо прошлось. — Бардак я приберу, — сказал Лео. — Но сначала нужно понять, где она. Осмотрите всё. Донни, проверь заднюю часть. Майки — под столом. Раф, не кипятись. На несколько минут воцарилось затишье, нарушаемое лишь звуками обыска. Ника лежала на крыше, боясь вздохнуть. Её трясло от холода и напряжения. Особенно тот, Рафаэль… Его ярость, казалось, пробивала металлическую крышу волнами жара. Она чувствовала эту ярость кожей, и это пугало её больше, чем заражённые. Те хотя бы были предсказуемы. — Её уже нет, — подвёл итог Лео. — Зря теряем время. Нужно выдвигаться. Отец, ты в порядке? — В полном. Обошлось без жертв, не считая моего достоинства и банки фасоли. Надеюсь, девочка не пропадёт. Двигатель ожил, заурчав мощным басом, и вибрация прошла по всему корпусу. Машина дёрнулась, и Ника в ужасе распахнула глаза. Сейчас её просто сбросит, как пушинку, под колёса собственного трейлера. Смерть была так близко, что она чувствовала её холодное дыхание на затылке. Она лихорадочно заметалась. Спуститься внутрь — верная смерть от лап разъярённого мутанта. Спрыгнуть на ходу — переломанные кости и снова смерть, медленная и мучительная. Взгляд упал на поручни, идущие к трейлеру. Инстинкт сработал раньше разума. Она скатилась к задней части фургона, где крыша переходила в стыковочный узел с трейлером. Отчаянным рывком ухватилась руками за холодный алюминий поручня. Ноги соскользнули, и она повисла над мчащейся дорогой. Ветер ударил в лицо, свистя в ушах. Единственной опорой для ступней стали узкие перила трейлера. Чтобы зацепиться за них, ей пришлось развести ноги в стороны до хруста в тазобедренных суставах, практически сев на шпагат. Боль была адская. Мышцы паха, не привыкшие к такому растяжению, заныли тупой, выворачивающей болью, отдающей в поясницу. Её бёдра дрожали, натянутые, как тетива лука. Она висела, распятая между фургоном и трейлером, словно живой мост. Ветер хлестал по лицу, заставляя слезиться глаза. Грудь тяжело вздымалась, а собственное тело с его неидеальным, но таким тёплым, живым весом сейчас ощущалось предательской гирей. Пот стекал по вискам, капал с носа, попадал в рот, оставляя солёный привкус. Она думала о том, как же это глупо — пережить Лабиринт, пережить апокалипсис, потерять всех, кого знала, чтобы разбиться насмерть, свалившись с фургона какой-то говорящей крысы. Боль превратилась в онемение, и это было хуже — она переставала чувствовать мышцы. Руки слабели. Пальцы скользили по металлу, теряя хватку. А потом фургон налетел на кочку. Машина подпрыгнула, словно гигантский кузнечик. Пальцы Ники, онемевшие и потерявшие чувствительность, просто разжались. Её тело с глухим, оглушительным грохотом впечаталось в крышу. Звук был такой, будто упал мешок с песком. Воздух выбило из лёгких, перед глазами вспыхнули искры. Рюкзак сбился на бок, больно впившись лямкой в плечо. На секунду мир исчез — только чёрная пустота и звон в ушах. Она не могла дышать, не могла двигаться, не могла думать. Только боль и ужас, сковавшие тело ледяными цепями. Внутри фургона поднялся переполох. — Что за черт?! — взревел Рафаэль. — Мы во что-то врезались?! — Нет, источник звука на крыше! — крикнул Донателло. — Сверху! Там кто-то есть! Наверное, она! Я же говорил, что слышал шум! Ника лежала на спине, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, и смотрела в равнодушное чёрное небо. Звёзды были яркими, холодными, далёкими. Они мерцали, словно насмехаясь над ней. Конец. Даже если бы она хотела встать, тело больше не слушалось. В боку пульсировала боль, голова гудела, перед глазами всё плыло, а конечности казались чужими. Люк с грохотом распахнулся. Над ней нависла тень, заслоняя собой полнеба. В лунном свете блеснула алая бандана. А потом она увидела лицо. Это была огромная человекоподобная черепаха. Грубая, испещрённая мелкими шрамами кожа, мощные надбровные дуги, сходящиеся над горящими янтарной яростью глазами. На неё, не мигая, смотрела живая рептилия, и выражение этого лица не сулило ничего, кроме возмездия. Челюсти были сжаты так, что желваки проступали даже сквозь толстую кожу. На плечах бугрились мышцы, а на передней части туловища виднелся край пластрона — панциря, который придавал ему ещё более угрожающий вид. От него пахло потом, металлом и чем-то ещё — дымом, что ли, — и этот запах смешивался с холодным ночным воздухом. — Попалась, дрянь, — прорычал Рафаэль. Его голос был низким, рокочущим, полным холодного, сдерживаемого пока бешенства. Каждое слово падало, как удар молота. Он не церемонился. Огромная трёхпалая рука, грубая и мозолистая, сомкнулась на вороте её куртки. Ника даже пискнуть не успела, как он рывком, словно пушинку, затащил её внутрь и швырнул на пол. Она пролетела полтора метра и приземлилась жёстко, ударившись плечом о холодный металлический пол. Боль пронзила руку до самого локтя, и она зашипела сквозь зубы, слёзы брызнули из глаз. Второй удар за этот вечер вышиб из неё остатки воздуха. Закашлявшись, она приподнялась на локтях и обнаружила себя в освещённом кругу. Четыре черепахи, огромная крыса и она. Мишень. Свет лампы бил в глаза, заставляя щуриться, и она видела лишь силуэты, обступившие её. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышали все вокруг. Дикая, первобытная брезгливость подкатила к горлу. Всё её существо протестовало против прикосновения этой холодной, чешуйчатой лапы. Она могла стерпеть многое — голод, боль, унижения, — но не это. Не прикосновения ЭТИХ… существ. Ей казалось, она чувствует на своей коже запах рептилии, земли, чего-то чужого и неправильного. Она снова и снова тёрла ворот куртки, пытаясь стереть это ощущение, но оно въелось, как грязь. — Не трогай меня! — выплюнула она, отползая, пока не упёрлась спиной в комод с фотографиями. Она инстинктивно тёрла ворот куртки, словно стирая заразу. Её зелёные глаза полыхали ненавистью, но в глубине их плескался ужас — липкий, животный, от которого хотелось кричать. — Не смей прикасаться ко мне! Огромная… — девушка пыталась подобрать слово, которым можно назвать их, — ящерица… — она резко замолкла, поняв, что ящерица не подходит, — рептилия! — уже увереннее сказала она, выплёвывая слово как ругательство. — Ого, а она с характером! — воскликнул Микеланджело в оранжевой бандане, наклонив голову набок с нездоровым любопытством. — И хорошенькая, только вот чумазая. Смотри, Донни, у неё веснушки, как звёздочки! — черепаха приблизилась к лицу девушки, развернула голову к братьям, указывая своим огромным пальцем на её лицо. Он был так близко, что она чувствовала запах пиццы от его дыхания. Пиццы! В апокалипсисе! — И ресницы длинные. Эй, как тебя зовут? Я Майки! А ты, наверное, любишь приключения, раз лазаешь по крышам? — Майки, не время! — одёрнул его Леонардо, скрестив руки на груди. Он был спокоен, но взгляд оставался цепким, оценивающим. Синяя бандана обрамляла его лицо, а ножны с катанами висели за спиной, поблёскивая в свете лампы. Он стоял ровно, с идеальной осанкой, и от него веяло спокойной силой, которая почему-то пугала больше, чем ярость Рафаэля. — Отойди от неё, Майки. Не напирай. — Эта крыса обокрала нас! — рявкнул Рафаэль, нависая над девушкой скалой. От него пахло потом, металлом и… сигаретами? — Она наставила ствол на отца! Ты понимаешь, Лео? На отца! И теперь сидит тут, оскорбляет нас и делает вид, что это мы во всём виноваты! — Он рубанул рукой воздух. — Я этого так не оставлю! — Раф, охолони! — Лео выставил руку, преграждая ему путь. — Она одна и до смерти напугана. Посмотри на неё — она едва на ногах стоит. Ты видишь её руки? Она дрожит. Это не злодей, это жертва обстоятельств. У неё шок. — Одна, но с пистолетом! И с нашими припасами в рюкзаке! — не унимался Раф. — Обыскать её! Вытряхнуть всё и выбросить на хрен! Пусть катится к своим зомби! Ника прижала рюкзак к груди, как спасательный круг. Она старалась держать лицо кирпичом, но уголки губ предательски дрожали. Ей было страшно — так страшно, как не было даже в Лабиринте, даже среди заражённых. Эти существа были неизвестностью. Они говорили, они носили штаны, у них были имена и отцовская любовь, забота друг о друге. Это было неправильно. Это не укладывалось в голове. И от этого кровь стыла в жилах сильнее, чем от голодного воя мертвецов. — Я не знаю, кто вы и что вы за твари, — заговорила она, и голос её, хоть и срывался, звучал дерзко. — Я просто взяла еду и воду. Мне ничего больше не нужно. Я уйду прямо сейчас. — Ночью? Посреди шоссе, кишащего заражёнными? — Донателло снял очки, протирая стёкла уголком фиолетовой банданы. Его глаза без очков оказались умными, проницательными, с лёгким прищуром. — Это самоубийство. На десять миль вокруг — ни одного укрытия. Я проверял карту перед тем, как мы остановились. Там глушь, леса и болота. Заражённые кишат в каждой канаве. — Лучше сдохнуть от зубов зомби, чем находиться здесь с… с вами, — отрезала она, с вызовом глядя на него, хотя голос предательски дрогнул на последнем слове. — А вот это было обидно, — хмыкнул Майки, прижимая трёхпалую ладонь к груди в притворном жесте. — Прямо в сердце. У меня, между прочим, чувства. Я вообще очень ранимый. Чувствительная душа, можно сказать. И панцирь у меня мягкий в переносном смысле. — Майки, серьёзно, — вздохнул Донни. — Не до шуток сейчас. Повисла тяжёлая пауза. Леонардо смотрел на неё, и в его глазах шла работа мысли. Он видел её истощение, её браваду, за которой прятался животный страх. Обычная человеческая девчонка — грязная, голодная, загнанная в угол. Он видел такие взгляды раньше, в убежищах, где люди впервые сталкивались с ними. Страх, смешанный с ненавистью, за которой прячется простое желание выжить. — Мы не причиним тебе вреда, — наконец произнёс он, и голос его звучал ровно, без угрозы. — Но и позволить тебе уйти с нашим продовольствием не можем. Ты угрожала нашему отцу. Нам нужно убедиться, что ты не опасна, и, возможно, помочь тебе. Ты явно давно не ела и не отдыхала. У тебя есть выбор: мы можем доехать до безопасного места и высадить тебя там с частью припасов, или ты можешь остаться на ночь, отдохнуть, поесть, а утром уйти, как только рассветёт. — Мне не нужна помощь, — прошептала она, но силы уже покидали её. Адреналин схлынул, оставив после себя свинцовую усталость. Она чувствовала, как дрожат руки, как ноет всё тело, как слипаются глаза. Ей хотелось просто лечь и умереть. Но гордость не позволяла сдаться. — Я справлюсь сама. Всегда справлялась. — Мы доедем до ближайшего безопасного места. Там и высадим. Это компромисс, — твёрдо сказал Лео, его тон не терпел возражений. — Но до тех пор ты отдашь мне оружие. Это не обсуждается. — Что?! Лео, ты спятил?! — взорвался Рафаэль, разворачиваясь к брату. Его ноздри раздувались,а нога нервозно постукивала по полу. О боги у них два пальца на ногах. Девушка почувствовала тошноту подходящую к горлу. — Оставить её здесь на ночь, чтобы она нас перерезала?! У неё глаза, как у загнанной в угол кошки! Выкинуть её вон прямо сейчас! Прямо на ходу! Не нравится — пусть катится к своим зомби! Я не собираюсь спать с ножом под подушкой из-за какой-то человеческой воровки! — Раф, хватит! — в голосе Леонардо зазвенел металл. Он шагнул вперёд, встав между Рафаэлем и девушкой. — Это решено. Наш отец проявил милосердие, и ты сможешь. Мы не опустимся до того, чтобы выбрасывать безоружных людей в ночь. Это не то, чему учил нас Сплинтер. Ты, — он перевёл взгляд на Доминику, — отдашь пистолет. Сейчас. Ника колебалась. Отдать оружие — всё равно что раздеться догола. Пистолет был её единственной защитой, её единственной иллюзией контроля. Без него она — ничто. Но выбора не было. Сжав челюсти до скрежета, она вытащила пистолет и, держа двумя пальцами, протянула Лео, избегая смотреть ему в глаза. Тот спокойно разрядил его — ловко, профессионально, — и убрал в ящик комода. Щелчок замка прозвучал как приговор. — Спасибо, — кивнул он. — Донателло. — Да, я понял, — Донни вздохнул и шагнул вперёд. Его лицо выражало сочувствие и явную неловкость. — Слушай, мне нужно тебя осмотреть. — В каком смысле осмотреть? — она вжалась в стену, чувствуя, как снова поднимается паника. — Нам нужно убедиться, что на тебе нет укусов, — мягко пояснил он, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его голос был спокойным, даже ласковым, словно он говорил с испуганным ребёнком. — Вирус передаётся через слюну. Если ты инфицирована, у тебя будет жар и отметины. Это для нашей же безопасности, понимаешь? Я не хочу причинять тебе дискомфорт, но это необходимо. Я постараюсь быть быстрым и аккуратным. Просто осмотрю руки, плечи, спину. Ничего лишнего. — Нет! — выкрикнула она, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. — Ты не будешь меня трогать! Ни за что! Я скорее выпрыгну обратно на крышу! — Это не обсуждается, — отрезал Лео. — Либо осмотр, либо мы высаживаем тебя здесь и сейчас, и я верну тебе разряженный пистолет. Выбор за тобой. Но в последнем случае ты долго не протянешь. Я не шучу. Шантаж подействовал. Она замерла, тяжело дыша. В висках стучало, в горле стоял ком. Каждая клеточка тела кричала о том, чтобы не подпускать их к себе, но логика — холодная, безжалостная логика выживания — говорила, что выбора нет. — Раф, Майки, займитесь чем-нибудь на кухне. И отвернитесь, — скомандовал Лео. — Вот ещё, — буркнул Раф, но Донни шикнул на него, и тот нехотя отвернулся, скрестив руки на груди. — Да понял я, понял, — проворчал Рафаэль, отворачиваясь и пиная ни в чём не повинную коробку. — Но если она хоть пикнет… — Он не договорил, но угроза повисла в воздухе. Донателло подошёл ближе. Она видела его карие глаза, тёплые, с искренним сочувствием. За стёклами очков они казались ещё больше, почти человеческими. Он двигался медленно, как будто боялся спугнуть дикое животное. Но всё её нутро кричало от ужаса. Его руки приблизились — большие, трёхпалые, с тёмно-зелёной шершавой кожей и короткими, но явно острыми когтями. — Я постараюсь быстро, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. — Пожалуйста, сними куртку и майку. Я только посмотрю. Клянусь, я не сделаю ничего лишнего. Ты можешь закрыть глаза, если так будет легче. Просто представь, что ты у врача. Ну, у очень странного врача. Она нервно усмехнулась помимо воли. Шутка была глупой, но немного разрядила напряжение, позволила вдохнуть чуть глубже. — Я когда-нибудь убью вас за это, — пообещала она дрогнувшим голосом, но в нём уже не было прежней уверенности. Только усталость и отчаяние. Дрожа, как осиновый лист, она стянула куртку, а затем, преодолевая жгучий стыд, — майку через голову. Оставшись в старом, выцветшем белье, она почувствовала себя абсолютно голой и уязвимой под его взглядом. Её бледная кожа — слишком бледная для человека, проводящего много времени на солнце — покрылась мурашками, но она заметила, что он старается быть максимально профессионален. Его взгляд скользил по плечам, рукам, ключицам, не задерживаясь нигде лишней секунды. Он даже покраснел — она видела, как потемнела кожа на его щеках, и это было почти забавно. Осмотр спереди занял меньше минуты. — Чисто, — выдохнул он с явным облегчением. — Теперь спину, пожалуйста. Повернись. Медленно. Ника повернулась, обхватив плечи руками. Движение вышло дёрганым, неловким. Она услышала, как он шумно втянул воздух, увидев старые зарубцевавшиеся полосы на её спине — шрамы, оставленные не зомби. Шрамы, которые она сама не помнила, как получила, но которые ныли по ночам, напоминая о чём-то тёмном и забытом. Тишина затянулась на несколько секунд. Она чувствовала его взгляд на своей спине — не осуждающий, скорее печальный. Словно он понимал. Словно он тоже знал, что такое боль. — Чисто, — повторил он тихо и как-то облегчённо. — Ты можешь одеться. Всё в порядке. Она натянула майку с такой скоростью, с какой не бегала и от заражённых. Ткань прилипла к потной коже. Рафаэль тут же развернулся, пронзая её подозрительным взглядом, готовый в любой момент броситься. Атмосфера накалилась до предела. Тишину нарушал только рокот двигателя и стук сердца Ники в ушах. Она сидела, вжавшись в комод, и ждала, что будет дальше. В любой момент они могли передумать, напасть, выкинуть её. Она была полностью в их власти, и это чувство было хуже всего. Тишину нарушил звонкий голос Микеланджело. Он вынырнул из-за спины Донни, широко улыбаясь во всю свою морду — это была улыбка без капли злобы или насмешки, искренняя, почти детская, — и протянул ей ту самую упаковку вяленого мяса, которую она стащила. Его оранжевая бандана чуть съехала набок, придавая ему ещё более нелепый вид. Он выглядел как персонаж мультфильма, случайно попавший в фильм ужасов. — Ну, раз ты чистая и, видимо, голодная, — весело протараторил он, — тогда, подруга, добро пожаловать в нашу скромную обитель на колёсах! У нас тут, конечно, не пятизвёздочный отель, но зато весело. И пицца иногда бывает. Ну, когда Донни не занят спасением мира. Ты ешь, ешь, не стесняйся. Выглядишь так, будто тебя ветром сдует. Я Микеланджело, но можно просто Майки! А это Лео, — он махнул на лидера, — это Донни, он у нас гений, — кивок на очкарика, — а это Раф, наш местный вулкан. Ты на него не обижайся, он просто громкий. Ника уставилась на него. На упаковку мяса. На его дурацкую, совершенно неуместную улыбку. А потом медленно, всё ещё не веря, взяла еду. Пальцы дрожали, когда она разрывала упаковку. Запах вяленого мяса ударил в нос, и желудок тут же скрутило спазмом. — Вы психи, — прошептала она, откусывая кусок. Вкус был солёным, насыщенным, невероятным. Слюна наполнила рот, и она едва не поперхнулась от жадности. — Все до единого. — Ага, — радостно подтвердил Майки, плюхаясь рядом с ней на пол с таким грохотом, что фургон качнулся. Его панцирь стукнулся о металл. — Но в хорошем смысле! Вот увидишь, мы тебе ещё понравимся. Особенно я. Я вообще душа компании. А Донни у нас мозг. Лео — моральный компас. А Раф… ну, Раф — это наш сердитый медведь. Он рычит, но не кусается. Ну, почти. — Рафаэль издал глухой рык. — Вот, слышишь? Это он так мурлычет! Девушка не сдержалась и немного хихикнула Грэм последней фразы. Рафаэль что-то прорычал себе под нос — кажется, «я тебе покажу мурлычет», — но не стал оборачиваться. Леонардо покачал головой с лёгкой улыбкой, уголок его губ дрогнул. Донателло вздохнул и поправил очки, что-то тихо пробормотав о «невозможном хаосе». А Сплинтер, всё это время стоявший в стороне, подошёл ближе и, глядя на Нику с тем же философским спокойствием, произнёс: — Добро пожаловать, дитя. Отдыхай. Сегодня ты в безопасности. Здесь тебе никто не причинит вреда.