Свет в броне

Доминика стояла посреди фургона, всё ещё прижимая к груди упаковку вяленого мяса, которую ей протянул Микеланджело. Её пальцы, всё ещё дрожащие после осмотра, сжимали пластиковый пакет так, словно это была спасательная шлюпка посреди океана. Мясо было жёстким, солёным, с лёгким ароматом дыма — запахом, который в иные времена показался бы обыденным, но сейчас, в этой тесноте, среди чужих, нечеловеческих существ, он казался якорем, связывающим её с чем-то реальным. Она переводила взгляд с одной огромной зелёной фигуры на другую, и её разум отказывался принимать происходящее. Четыре черепахи. Четыре говорящие, ходящие на двух ногах, носящие банданы черепахи. Их панцири, покрытые царапинами и боевыми отметинами, тускло блестели в свете ламп, а мускулы под чешуёй перекатывались при каждом движении. И крыса. Крыса-отец, который пил чай. Его запах — смесь старой шерсти, сушёных трав и чего-то тёплого, почти домашнего — до сих пор витал в воздухе, и от этого к горлу Ники подступал ком. — Эй, ты в порядке? — голос Майки вырвал её из оцепенения. Он наклонил голову набок, разглядывая её с тем же любопытством, с каким ребёнок разглядывает нового щенка. Его оранжевая бандана чуть съехала набок, а в голубых глазах плясали искорки — не опасные, а скорее восторженные. — Ты выглядишь так, будто сейчас в обморок грохнешься. Донни, она не в обмороке? — Не думаю, — отозвался Донателло, уже успевший отойти к своему рабочему месту и теперь делавший вид, что перебирает какие-то провода. Но его глаза, спрятанные за стёклами самодельных защитных очков, то и дело возвращались к девушке. Он нервно постучал пальцем по столу, создавая едва слышный ритмичный стук. — Хотя пульс у неё учащённый, это заметно даже без приборов. И она всё ещё бледная. Впрочем, учитывая обстоятельства, это нормально. Адреналин, шок, резкая смена температурного режима и, вероятно, обезвоживание. — Нормально? — фыркнул Рафаэль, скрещивая руки на своём массивном панцире. Он стоял, прислонившись к стене рядом с кухней, и буравил Нику тяжёлым, прожигающим взглядом. Его янтарные глаза с зрачками не выражали ни капли дружелюбия. От него исходило напряжение, почти осязаемое, как жар от костра. — Нормально было бы выкинуть её на первой же остановке. Или ты забыл, Лео, что она сделала со Сплинтером? — Я помню, Раф, — спокойно ответил Леонардо, стоявший чуть поодаль. Его синяя бандана была идеально завязана, а поза выражала абсолютное спокойствие, но Ника успела заметить, как он едва заметно сместил вес, готовый при необходимости вмешаться. — Именно поэтому я и сказал, что мы довезём её до безопасного места. Но до тех пор она — наша гостья. И я ожидаю, что все будут вести себя соответственно. — Гостья, — процедил Раф, не сводя глаз с Ники. — Ага. Гостья, которая залезла в наш дом, тыкала пистолетом в нашего отца и сожрала наши запасы. — Вообще-то, — негромко вмешался Донателло, поправляя очки, — судя по состоянию её зубной эмали и общему истощению, она не столько «сожрала», сколько пыталась восполнить критический дефицит калорий. Я бы не назвал это пиршеством. Скорее, акт отчаяния. — Спасибо за лекцию, профессор, — огрызнулся Рафаэль, но его взгляд чуть дрогнул. Доминика почувствовала, как по спине пробежал холодок. Этот взгляд ей не нравился. Он был тяжёлым, оценивающим, и в то же время в нём читалось что-то ещё — что-то, что она не могла понять. Возможно, просто злость. Но от этого было не легче. Она подсознательно отметила, как напряглись мышцы на его руках, когда он говорил — огромных, покрытых шрамами, способных сломать её пополам одним движением. И всё же где-то в глубине этих янтарных глаз мелькала тень, похожая на… узнавание? Нет, наверное, показалось. — Твоя одежда, — вдруг произнёс Донателло, указывая на неё одним из своим трёх пальцев. Палец был длинным и на удивление ловким, с коротким когтем. — Она мокрая. И грязная. Я могу проанализировать состав грязи, но предпочту просто констатировать: если ты останешься в ней, то заболеешь. Переохлаждение, пневмония, сепсис — спектр возможных последствий довольно широк. А у нас, — он замялся, потирая затылок, — не так много медикаментов. То есть, они есть, я синтезировал антибиотики из плесени и кое-что собрал в руинах больниц, но я бы предпочёл использовать их для чего-то более серьёзного, чем простуда, которой можно было избежать. — Донни у нас зануда, — весело вставил Микки, пихая брата локтем в бок. — Но он прав. Ты вся дрожишь. У тебя даже губы синие. И пахнешь, ну, не обижайся, но как мокрая собака. Нет, даже как мокрая кошка. Кошки хуже пахнут, когда мокрые. Ты когда-нибудь нюхала мокрую кошку? Ужас. А собак я люблю. У нас никогда не было собаки, но я думаю, что они классные. Хотя папа говорит, что собаки нас бы просто съели. Или испугались. Или съели, а потом испугались... Представляешь, идёшь такой, а на тебя лает такса, а потом видит, что ты черепаха, и падает в обморок. Я бы хотел на это посмотреть. Не на то, как такса падает, а на то, как она сначала лает, а потом удивляется. У них, наверное, смешные морды... — Майки, — перебил его Лео с лёгкой улыбкой, в которой читалась многолетняя привычка. — Ты опять болтаешь. — Я всегда болтаю, это моя фишка, — гордо заявил тот. — Если я перестану болтать, все решат, что я заболел или что начался зомби-апокалипсис внутри зомби-апокалипсиса. А это уже перебор, согласись. Ника переводила взгляд с одного на другого, и в её голове медленно, со скрипом, укладывалась мысль: они действительно не собираются её убивать. По крайней мере, пока. Её сознание, привыкшее за четыре года к постоянной угрозе, отказывалось принимать этот факт, искало подвох, ловушку. Но голос Майки, его бесконечный поток слов, звучал так искренне, так по-детски, что броня, в которую она заковала свою душу, дала крошечную трещину. Она сглотнула, ощущая, как в горле першит от долгого молчания и сдерживаемых эмоций. — Душ? — хрипло переспросила она, едва узнавая собственный голос. — Ну да, — Майки радостно закивал, да так энергично, что концы его банданы захлопали по панцирю. — У нас тут есть душ. Прямо в туалете. Ну, не прям в туалете, а в отдельной кабинке, но в одной комнате. Понимаешь, да? В общем, вода есть. Горячая. Ну, почти горячая. Донни настроил систему нагрева от двигателя, так что когда мы едем, вода греется. Круто, правда? Мы вообще-то не часто моемся горячей водой — экономим, но ради гостьи можно сделать исключение. Да, Лео? Можно? — Можно, — кивнул Лео, бросив быстрый взгляд на Рафа. — Мы как раз остановились, так что двигатель остынет не сразу. — Ты серьёзно? — она недоверчиво прищурилась. — Горячий душ? В её голосе прозвучало что-то такое, от чего даже Рафаэль на мгновение перестал сверлить её взглядом. Это была смесь недоверия, надежды и глубокой, застарелой усталости. Четыре года. Четыре года без нормальной воды, без мыла, без возможности просто постоять под тёплыми струями и смыть с себя грязь. Не только физическую — ту, что въелась в поры, под ногти, в волосы, в каждую складку кожи. Но и ту, что налипла на душу. Кровь. Смерть. Крики Джареда. Холодные руки учёных в Лабиринте. — Серьёзно, — мягко подтвердил Донателло. — И я поищу что-нибудь из одежды. У нас, конечно, нет женских вещей, но есть кое-что из того, что осталось от... — он осёкся, и его взгляд на мгновение метнулся к фотографиям на комоде. Там стояли старые, выцветшие снимки в рамках: какая-то рыжеволосая девушка с доброй улыбкой, групповой портрет людей, которых Ника не знала. — В общем, что-нибудь найдётся. Чистое. Сухое. Я даже могу нагреть полотенце на радиаторе, если хочешь. — Отлично, — выдохнула Ника, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Она не позволит себе показать, как сильно ей это нужно. — Тогда я пойду. Она сделала шаг к двери туалета, но тут же замерла, когда дорогу ей преградил Рафаэль. Он не двинулся с места, просто стоял и смотрел на неё сверху вниз. Он был огромным. Массивный панцирь, широкая грудь, мускулистые руки, покрытые тёмно-зелёной чешуёй. От него пахло чем-то резким, но не неприятным — смесью металла, пота и ещё чего-то, что Ника не могла определить. Может быть, маслом для оружия. Может быть, застарелой яростью. — Если ты попытаешься запереться там и сделать какую-нибудь глупость, — низко прорычал он, и его голос вибрировал где-то глубоко в груди, — я выломаю эту дверь. Поняла? Мне плевать, что скажет Лео. Ты в моём доме, и если ты попробуешь навредить кому-то из моей семьи, я превращу тебя в фарш. — Раф, — предупреждающе произнёс Лео, и в его тоне прорезалась сталь. — Я просто предупреждаю, — огрызнулся тот, не оборачиваясь на брата. — Она уже один раз заперла там нашего отца. Нашла ствол. Тыкала им в дверь. — Я не запирала его, — процедила Ника, глядя ему прямо в глаза. Это было страшно — смотреть в эти янтарные глаза с зрачками, видеть, как сокращаются радужки, фокусируясь на ней, чувствовать жар, исходящий от его дыхания. Но она не собиралась показывать свой страх. За четыре года она усвоила: показываешь страх — проигрываешь. — Я просто сказала ему сидеть тихо. Это он сам заперся. Я предложила ему выбор: или он сидит смирно, или я защищаюсь. Он выбрал первое. — Ага, рассказывай. — Это правда, — раздался голос Сплинтера. Все обернулись. Старая крыса стояла у двери, ведущей в трейлер, опираясь на свою трость. В тусклом свете фургонных ламп его серая шерсть отливала серебром, а глаза — тёмные, глубокие, окружённые сеткой морщин — смотрели спокойно и мудро. Длинный хвост обвивал его ноги, а на поясе, под выцветшим халатом. — Девушка действительно не причинила мне вреда, — продолжил он, и его голос звучал ровно, как вода в пруду. — Она была напугана и действовала инстинктивно. Она могла ударить меня, когда ворвалась, но не сделала этого. Она лишь потребовала, чтобы я молчал. Это поступок не врага, Рафаэль. Это поступок загнанного зверя, который всё ещё помнит, что такое честь. Рафаэль нахмурился, его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Видно было, что он хочет возразить, но слово отца для него было законом. Он просто отступил в сторону, освобождая проход, хотя его поза осталась напряжённой. — Спасибо, — тихо бросила Ника, сама не зная, кому именно — то ли Сплинтеру, то ли Рафу за то, что убрался с дороги. Она проскользнула мимо огромной черепахи, стараясь держаться как можно дальше, чтобы случайно не коснуться его чешуйчатой кожи. От него всё ещё исходил тот самый запах — металла и силы, — и её инстинкты кричали об опасности. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Она тут же заперла замок, привалилась спиной к прохладному пластику двери и выдохнула — долго, прерывисто, чувствуя, как колотится сердце где-то у самого горла. Туалет был маленьким, но удивительно чистым. Белый пластик стен тускло светился в свете единственной лампочки под потолком, небольшое зеркало над раковиной отражало её бледное, осунувшееся лицо. Унитаз, душевая кабинка за полупрозрачной перегородкой из матового оргстекла — всё было аккуратно, без следов грязи и ржавчины, свойственных заброшенным убежищам. На полочке стояли баночки: шампунь, гель для душа, что-то ещё. От них исходил слабый травяной запах — мята, ромашка, что-то хвойное. Четыре щётки с металлическими зубчиками в ряд — видимо, для чистки панцирей, догадалась она. И пять обычные зубные щётки в стаканчике. Оранжевая, синяя, фиолетовая, красная и черная. Каждая — на своём месте. Ника медленно подошла к зеркалу и замерла. Из отражения на неё смотрела незнакомка. Грязные, спутанные волосы, когда-то русые, а теперь — неопределённого серо-коричневого цвета, свалявшиеся в колтуны, свисали сосульками вокруг лица. Лицо, покрытое слоем грязи и копоти, сквозь который едва пробивались веснушки — когда-то золотистые, а теперь похожие на грязные пятна. Губы потрескавшиеся, сухие, с запёкшейся кровью в уголках. Под глазами — тёмные круги, такие глубокие, что казались синяками. Глаза... Её глаза. Огромные, зелёные, с покрасневшими белками, они смотрели на неё из зеркала с выражением, которое она не хотела узнавать. Это был взгляд загнанного зверя, который перестал надеяться, но ещё не перестал бороться. — Дерьмо, — прошептала она, и её голос дрогнул, отразившись от стен эхом, полным горечи. Она отвернулась от зеркала и начала раздеваться. Каждое движение было медленным, механическим. Стянула грязные джинсы, которые держались на ней только благодаря ремню — дырявому, протёртому, завязанному узлом. Сняла промокшую толстовку, которая когда-то была тёмно-синей, а теперь стала серой от грязи. Расстегнула бюстгальтер — старый, растянутый, с торчащими косточками, которые кололи кожу при каждом движении. Трусы, протёртые почти до дыр. Носки, которые когда-то были белыми, а теперь стали серо-коричневыми, с заскорузлыми пятнами крови. Каждая вещь падала на пол с глухим стуком, и вместе с ними, казалось, спадал какой-то невидимый слой защиты. Она осталась в одних бинтах, которыми обматывала рёбра, — старых, пожелтевших, но чистых по сравнению со всем остальным. Их она тоже сняла, морщась от боли в заживающих трещинах. Оставшись полностью обнажённой, она шагнула в душевую кабинку. Прохладный пластик под босыми ногами показался почти ледяным. Пальцы нащупали кран — простой, металлический, с рычагом. Она повернула его, и из лейки полилась вода. Холодная. Ника стояла, не двигаясь, позволяя холодным струям стекать по телу, смывая первый слой грязи. Через несколько секунд вода стала тёплой. Горячей. Почти обжигающей. И Ника встала под струи, и в тот же миг её тело пронзила дрожь. Вода стекала по лицу, по плечам, по груди, по бёдрам, унося с собой грязь и усталость. Она стояла неподвижно, закрыв глаза, чувствуя, как тепло проникает в каждую клеточку, как расслабляются мышцы, которые были напряжены так долго, что она уже забыла, каково это — не быть в постоянной готовности бежать, драться, защищаться. Горячая вода стучала по макушке, затекала в уши, приглушая все звуки, создавая кокон из тепла и тишины. Горячая вода. Просто горячая вода. Целая вечность прошла с тех пор, как она в последний раз могла позволить себе такую роскошь. Четыре года мытья в холодных лужах, в ледяных ручьях, в дождевой воде, собранной с листьев, или просто обтирания снегом. Четыре года грязи, въевшейся так глубоко, что, казалось, её уже ничем не смыть. Четыре года, когда вода была драгоценностью, которую расходуешь по глотку. Она взяла бутылку шампуня — самодельную, из тёмного пластика, с криво наклеенной этикеткой: «Шампунь Донни №7 (мята+розмарин)». Выдавила немного на ладонь. Жидкость была зеленоватой, густой, и пахло от неё действительно мятой — свежо, прохладно, с лёгкой горчинкой. Наверное, Донателло сам его делал — в апокалипсисе не найти нормальный шампунь. Она принялась втирать его в волосы, и пальцы тут же запутались в колтунах. Грязь, смешанная с шампунем, стекала вниз тёмными ручейками. Пришлось потратить несколько минут, чтобы распутать волосы, прядь за прядью, осторожно разделяя слипшиеся комки, выдирая мёртвые волосы и мелкий мусор — кусочки коры, травинки, песок. Вода у её ног, убегающая в слив, становилась тёмной, почти чёрной, и Ника смотрела на неё как заворожённая. И вот тогда, стоя под горячими струями, с пеной на волосах, в этой маленькой душевой кабинке посреди фургона, полного черепах-мутантов, Доминика сломалась. Это началось с дрожи в плечах. Потом — тихий всхлип, который она попыталась подавить, закусив губу. А потом — слёзы хлынули потоком, смешиваясь с водой на её лице, смывая соль с ресниц. Она зажала рот ладонью, чтобы никто не услышал, и сползла по гладкой стене душевой кабины на корточки. Плечи тряслись от беззвучных рыданий, и каждый всхлип отдавался болью в груди, в рёбрах, в горле. Она не плакала так с тех пор, как потеряла Джареда. Она вообще почти не плакала — слёзы были непозволительной роскошью, тратой влаги, проявлением слабости. Но сейчас они лились сами, неконтролируемым потоком, и она ничего не могла с этим поделать. Всё. Всё навалилось разом. Лабиринт. Эти бесконечные серые стены из шершавого бетона, по которым она бегала день за днём, ночь за ночью. Запах дезинфекции, пота и страха. Пятьдесят два парня, которые смотрели на неё как на обузу, как на игрушку, как на мусор. Их руки, хватающие её в тёмных углах, когда надзиратели не видели. Их голоса, звучащие в голове даже сейчас: «Ты здесь никто, девчонка. Ты бесполезна. Единственная причина, по которой тебя ещё не пустили на опыты, — твоя кровь, но это ненадолго». И она не могла ничего ответить, не могла дать отпор — слишком маленькая, слишком слабая, всего тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет. Только бегать. Только прятаться. Только учиться быть незаметной, быстрой, безжалостной. А потом — побег. Свобода, которая оказалась хуже Лабиринта. Мир, полный смерти, где каждый день был борьбой за существование. Лица друзей, которых она всё же обрела, таких же беглецов, таких же сломанных, — и их крики, когда заражённые рвали их на части. Кровь Райана на асфальте, лужа, растекающаяся под его телом, его глаза, полные ужаса и немого укора. И она — беспомощная, сидящая на карнизе, как крыса, загнанная в угол, не способная спрыгнуть и помочь, потому что внизу было слишком много тварей. Она плакала долго. Слёзы лились, смешиваясь с водой, и она не пыталась их остановить. Она позволяла себе эту слабость здесь, в одиночестве, где никто не видел, где никто не мог использовать это против неё. Она плакала о себе, о своей разбитой жизни, о том, что ей всего семнадцать, а она уже чувствует себя старухой. О том, что где-то там, в прошлом, осталась девочка, которая любила смотреть на закаты, читать книги и мечтать о будущем. Теперь эта девочка мертва. Осталась только оболочка, наученная выживать. Когда слёзы иссякли, она почувствовала странную пустоту. Но вместе с ней — и лёгкость. Будто она выплеснула что-то гнилое, что копилось внутри годами. Ника медленно поднялась на ослабевших ногах, смыла остатки шампуня, потом намылилась гелем для душа. Тёрла кожу мочалкой — грубой, из люфы, — пока та не стала красной, почти горящей, словно пытаясь содрать с себя не только грязь, но и воспоминания. Она тщательно промыла каждый шрам — а их было много, целая карта боли на бледной коже. Выключив воду, она вышла из душа и потянулась за полотенцем. Оно было большим, пушистым, тёплым — немыслимая роскошь. Кто-то действительно положил его на радиатор, как обещал Донателло, и от него шёл пар. Она закуталась в него, как в кокон, и на мгновение прикрыла глаза, наслаждаясь ощущением чистоты и тепла. Впервые за четыре года её кожа не чесалась от грязи, а волосы не стояли колом от жира. На крючке рядом с дверью висела одежда — кто-то, видимо, просунул её, пока Ника была в душе, а она даже не заметила, погружённая в свои рыдания. Это была простая серая футболка (явно великоватая для неё, с выцветшим логотипом какой-то рок-группы) и свободные спортивные штаны с завязками на поясе. Чистые. Мягкие. Пахнущие чем-то уютным — старым деревом, сушёными травами и едва уловимым запахом машинного масла. Она оделась, затянула пояс штанов потуже, подвернула штанины до щиколоток. Футболка висела на ней мешком, скрывая очертания тела, и это было даже к лучшему — не обтягивала, не привлекала внимания, не провоцировала. Без привычных бинтов на рёбрах она чувствовала себя почти голой, но мягкая ткань дарила иллюзию защиты. Она ещё раз посмотрела в зеркало. Теперь из отражения на неё смотрела другая девушка. Чистая. С мокрыми русыми волосами, которые в тусклом свете отливали медью, волнами спадая на плечи. С веснушками, которые теперь были отчётливо видны на носу и скулах — бледно-золотистые точки на бледной коже. С огромными зелёными глазами, всё ещё припухшими от слёз, но уже не такими затравленными. В них появилось что-то новое — искра, которой не было раньше. Или, может быть, просто отблеск света. — Ладно, — прошептала она своему отражению. Голос был хриплым, но твёрдым. — Ты справилась. Ты всегда справлялась. Ты — Доминика, и ты прошла через ад. Она глубоко вздохнула, отперла дверь и вышла обратно в салон фургона. Её появление было встречено короткой паузой в разговорах. Черепахи, которые, видимо, обсуждали что-то между собой, замолкли и повернулись к ней. Лео замер с картой в руках, Донни оторвался от своих проводов, даже Рафаэль, что-то ворчавший себе под нос, поднял голову. Ника замерла, чувствуя себя неуютно под их взглядами. Она инстинктивно прижалась спиной к дверному косяку, готовая в любой момент юркнуть обратно в убежище туалета. — Ого, — выдохнул Микеланджело, расплываясь в широкой, почти до ушей, улыбке. — Ты... ты выглядишь совсем по-другому! Как будто из гусеницы стала бабочкой! Ну, не в смысле, что ты была гусеницей, а в смысле превращения. Вот, это оно! Ты бабочка! Не в смысле, что ты насекомое, а в смысле метафоры! — Майки, — одёрнул его Донателло, но сам тоже уставился на Нику с любопытством, протирая очки тряпочкой. Под его взглядом она почувствовала себя образцом под микроскопом. — Я просто констатирую факт! — возмутился Майки, уперев руки в бока. — Она была как чучело, а теперь — как нормальный человек! Ну, в хорошем смысле! Не то чтобы ты была чучелом, просто грязная и лохматая. Как ёжик, которого вываляли в пыли. А теперь ты... ну, симпатичная. Для человека. Для человека-девушки. У вас, у людей, вообще странные стандарты красоты, но ты, по-моему, в них попадаешь. Наверное. Я не эксперт. — Заткнись, Майки, — буркнул Рафаэль, но его глаза тоже задержались на ней дольше, чем ей бы хотелось. Этот янтарный взгляд всё ещё был настороженным, но в нём промелькнуло что-то ещё. Любопытство? Нет. Скорее, переоценка. Он скользнул взглядом по её лицу, задержался на секунду на глазах, потом отвёл взгляд и уставился в стену, сжимая челюсти. — Я пойду спать, — раздался голос Сплинтера. Ника обернулась и увидела, как старая крыса поднимается со своего места — старого, протёртого кресла в углу, рядом с книжной полкой. Он выглядел уставшим: плечи опущены, движения медленнее, чем раньше, хвост волочился по полу. В тусклом свете его шерсть казалась почти белой. — День был долгим, — продолжил он, опираясь на трость. — А мои старые кости требуют отдыха. Девушка, — он посмотрел на Нику, и его глаза, тёмные и мудрые, окружённые сеткой морщин, встретились с её глазами. В его взгляде не было ни угрозы, ни подозрения — только спокойное, внимательное изучение, как у учителя, смотрящего на нового ученика. — Я рад, что ты в порядке. Надеюсь, ты примешь наше гостеприимство и отдохнёшь. Мои сыновья позаботятся о тебе. Ты в безопасности. С этими словами он направился к двери, ведущей в трейлер. И тут произошло то, от чего Ника едва не открыла рот от изумления. Все четыре черепахи одновременно склонились в поклоне — не просто кивнули, а сложили ладони вместе перед грудью, опустили головы и замерли в идеально синхронном, исполненном глубокого уважения жесте. Их панцири блестели в свете ламп, а тени на стенах качнулись в унисон. Это был поклон учеников перед сэнсэем — поклон ниндзя, отточенный годами тренировок. — Спокойной ночи, сэнсэй, — произнёс Леонардо, и остальные эхом повторили его слова, каждый со своей интонацией: уважительно у Донни, тепло у Майки, почтительно у Рафа. Сплинтер кивнул им в ответ, бросил последний взгляд на Нику — долгий, оценивающий, но не враждебный — и скрылся за дверью. — Это было... — начала Ника, но не закончила, подбирая слова. В её мире, мире Лабиринта и пустошей, такое уважение к родителю было чем-то немыслимым. — Круто? — подсказал Майки, выпрямляясь и потягиваясь так, что захрустели суставы. — Да, мы ниндзя. Настоящие. Ну, типа, нас отец научил. Он, кстати, вообще-то Хамато Йоши, но мы зовём его Сплинтер. Это долгая история, там и перерождение, и магия, и Япония, и Нью-Йорк, и мутаген, и мы были маленькими черепашками... Я тебе потом расскажу. Или не расскажу, зависит от того, останешься ли ты. Хотя ты вроде не остаёшься. Лео сказал, мы тебя высадим где-нибудь. А жаль. Ты интересная. У тебя глаза так блестят, когда ты злишься. И пахнешь теперь хорошо. Ну, шампунем пахнешь. Нашим шампунем. Это Донни делает, он у нас химик. Из трав там, каких-то кореньев, мяты, розмарина и ещё чего-то, что он находит в лесу. Я не разбираюсь. Я просто моюсь. Иногда. — Майки, — вздохнул Лео, потирая переносицу кончиками пальцев. Это был жест многолетней привычки, смесь терпения и лёгкого раздражения. — Ты снова болтаешь. — А что мне ещё делать? — искренне удивился тот. — Мы едем уже несколько часов, я заскучал. А тут новый человек! Вернее, знакомая, но всё равно! Когда у нас в последний раз были гости? Ну, живые гости, не считая того мужика с бензопилой, который пытался нас убить? Вот! Давно! А она даже не пыталась нас убить. Ну, почти не пыталась. Отца только напугала. Это уже прогресс. Ника медленно прошла вглубь салона, стараясь держаться подальше от всех. Когда Микки проходил мимо неё к кухне, она инстинктивно вжалась в стену, уклоняясь от возможного соприкосновения. Её тело среагировало раньше, чем разум: обострённые рефлексы выживания кричали, что любое прикосновение — это угроза. Он заметил это, но ничего не сказал — только улыбнулся чуть мягче, и его глаза на мгновение стали серьёзными, понимающими. — Есть хочешь? — спросил он, открывая шкафчик и доставая какие-то свёртки. — Я собираюсь готовить ужин. Ну, поздний ужин. Или ранний завтрак. В общем, пожрать. Я хорошо готовлю. Все говорят. Ну, все — это мои братья и Сплинтер, других оценщиков у меня нет. Но я думаю, тебе понравится. Что ты любишь? Кроме вяленого мяса, которое ты стащила? Кстати, ты его так и держишь в руках, забавно. Как талисман. Ника опустила взгляд. Она действительно всё ещё сжимала в пальцах упаковку вяленого мяса. Совсем забыла о ней. Её хватка была такой сильной, что пластик смялся и нагрелся от тепла ладони. — Я... всё, что угодно, — пробормотала она. — Лишь бы не консервы. Консервы мне снятся в кошмарах. — Консервы! — трагически воскликнул Майки, всплеснув огромными трёхпалыми ладонями, так что деревянная ложка в его руке описала дугу. — Консервы — это бич нашего времени! Я их ненавижу! Но у нас есть кое-что получше. Мы недавно нашли замороженное мясо в одном брошенном грузовике с рефрижератором. Представляешь? Работающий рефрижератор! Четыре года прошло, а он всё ещё работал на солнечных батареях! Донни чуть не расплакался от счастья. Не от мяса, а от технологий. Он гладил компрессор и шептал: «Ты мой хороший, ты работаешь». А я от мяса. В общем, у нас есть стейки. — Стейки? — недоверчиво переспросила Ника, и в её голосе прозвучало что-то похожее на благоговейный ужас. Последний раз она ела стейк в двенадцать лет, в каком-то семейном ресторане, ещё до Лабиринта, до всего. Воспоминание было размытым, как старая фотография. — Стейки! — подтвердил Майки, драматично взмахнув кухонным ножом. Лезвие сверкнуло в свете лампы. — Настоящие. Говяжьи. С мраморными прожилками. С кровью. Ну, то есть, мы их приготовим, конечно. Или частично приготовим. Я люблю медиум рэр. Это значит «средне прожаренный с кровью», если ты не знаешь. А ты знаешь? Многие не знают. Я до апокалипсиса вообще не знал, что такое стейки, мы жили в канализации и ели в основном пиццу и водоросли. Водоросли — это такая штука, скользкая и зелёная, как мы, но на вкус — трава травой. — Майки, — хором произнесли Лео, Раф и Донни, не сговариваясь. Это прозвучало как отрепетированный хор. — Всё, молчу! Готовлю! И он действительно принялся готовить, и Ника, сама того не замечая, засмотрелась. Это было странное зрелище. Огромная зелёная черепаха в оранжевой бандане, с трёхпалыми ладонями, которые, казалось, совершенно не приспособлены для тонкой работы, управлялась с ножом, сковородой и специями с такой ловкостью, что ей стало почти стыдно за свою неуклюжесть. Его пальцы — всего три, толстые и короткие — двигались быстро и точно, нарезая мясо ровными ломтями, переворачивая его на сковороде одним слитным движением, подсыпая приправы из маленьких баночек. По фургону поплыл запах масла, чеснока и розмарина. — Как ты это делаешь? — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Искреннее изумление на мгновение перекрыло её настороженность. — А? — Майки обернулся, счастливо улыбаясь, и его щека была перепачкана чем-то красным — кажется, паприкой. — А, ты про пальцы? Привычка. Всю жизнь так живу. Знаешь, когда у тебя три пальца с рождения, ты не знаешь, каково это — иметь пять. Для меня это нормально. Я даже круче, чем люди! Смотри! Он подбросил нож в воздух — клинок перевернулся три раза, сверкая, — прокрутил его между пальцами и поймал обратно за рукоять, даже не глядя. Получилось так естественно, что Ника моргнула. — Майки, не играй с ножами, — машинально произнёс Лео, даже не оборачиваясь, продолжая изучать карту. — Я не играю, я демонстрирую! — возразил тот. — Ладно, давайте выдвигаться на улицу. Тут дымно станет, а вентиляция у нас так себе. Они остановили фургон на небольшой поляне у дороги. Лео вышел первым, чтобы оценить обстановку, потом дал знак остальным. Небо было уже совсем тёмным, усыпанным звёздами — без городского освещения Млечный Путь был виден отчётливо, яркой серебристой полосой пересекая небосвод от горизонта до горизонта. Воздух пах хвоей, сырой землёй и далёким дымом — где-то горел лесной пожар, или, может, просто тлели старые угли. Где-то вдалеке кричала какая-то ночная птица, и её крик эхом разносился между деревьев. Черепахи быстро и слаженно организовали ужин. Из багажного отделения были извлечены раскладной алюминиевый стол и стулья — лёгкие, но прочные, явно военного образца. Пара светильников на батарейках залили поляну мягким жёлтым светом, создавая островок уюта посреди тёмного леса. Пластиковая посуда была аккуратно разложена: четыре набора для них и один — для неё. Отдельно, на чистой салфетке. Ника заметила это и почувствовала странный укол в груди. Майки колдовал над переносной плитой, и вскоре воздух наполнился умопомрачительным запахом жареного мяса, от которого у Ники свело желудок и рот наполнился слюной. Она не ела нормального мяса — горячего, сочного, приготовленного со специями — целую вечность. Четыре года её рацион состоял из того, что можно было найти, украсть или отобрать: консервы, сухие пайки, безвкусные питательные брикеты из Лабиринта, вяленое мясо неизвестного происхождения. Когда все расселись за столом, она оказалась между Донателло и Микеланджело. Донни аккуратно отодвинулся, давая ей больше пространства, — очевидно, заметил, как она реагирует на близость. Напротив сидел Рафаэль, и его янтарные глаза, казалось, не отрывались от неё ни на секунду, даже когда он подносил вилку ко рту. Леонардо занял место во главе стола, словно капитан на своём мостике. Еды было много: стейки с аппетитной корочкой, печёный картофель, истекающий маслом, какие-то овощи — тушёные кабачки и помидоры, даже хлеб — грубый, серый, явно испечённый из муки грубого помола, но настоящий, пахнущий закваской. — Приятного аппетита, — сказал Лео, и все принялись за еду. Даже Рафаэль буркнул что-то похожее, не отрывая взгляда от своей тарелки. Ника взяла вилку и нож — металлические, тяжёлые, настоящие столовые приборы, а не обломки и щепки, к которым она привыкла. Отрезала кусочек стейка и отправила в рот. И замерла. Вкус был... потрясающим. Мясо таяло на языке, сочное, с лёгкой кислинкой маринада, приправленное какими-то травами — тимьян, кажется, и что-то ещё. Снаружи — хрустящая корочка, внутри — нежнейшая розовая середина, из которой вытекал прозрачный сок. Она закрыла глаза, наслаждаясь, и на мгновение весь мир сузился до этого кусочка еды. Четыре года. Четыре года она питалась объедками, а теперь ест горячий стейк. — Нравится? — спросил Майки, сияя от гордости, аж приподнявшись на стуле. — Ммм, — только и смогла выдавить она, не открывая глаз. — Это значит «да», — перевёл Майки для остальных, довольно кивая. — Видите? Она уже почти с нами разговаривает! Прогресс! Ещё немного, и она, может быть, даже улыбнётся. Или расскажет анекдот. Ты знаешь анекдоты? Ника открыла глаза и заметила, что все остальные уже почти доели свои порции. Она едва начала, а они уже расправлялись с остатками. Трёхпалые руки двигались быстро, ловко орудуя вилками и ножами — лезвия мелькали в свете ламп, исчезали куски мяса. Даже неуклюжий на вид Донателло ел удивительно аккуратно, не уронив ни крошки. — Мы быстро едим, — заметил Лео, перехватив её удивлённый взгляд, и в его голосе прозвучало нечто вроде извинения. — Привычка. Тренировки, постоянная готовность. Еда — это топливо, и мы привыкли потреблять его эффективно. Никогда не знаешь, когда придётся бросить всё и бежать. — А я просто люблю пожрать, — добавил Майки, ничуть не смущаясь, и подцепил с тарелки Рафа кусочек картошки, за что получил подзатыльник, от которого только захихикал. — Это заметно, — пробормотала Ника, и это была её первая шутка за вечер. Слова вырвались сами, без контроля, и она тут же напряглась, ожидая реакции. Майки просиял так, будто она объявила его королём мира. — Она пошутила! Вы слышали? Она пошутила! Раф, ты слышал? У неё есть чувство юмора! Это отличный знак! Люди с чувством юмора обычно не убивают тех, кто дал им поесть. Обычно. Если это не чёрная комедия. — Я слышал, — буркнул Рафаэль, прожигая Нику взглядом. — И я всё ещё не понимаю, почему она сидит за нашим столом. Кормим её, поим, дали одежду. А она даже спасибо не сказала. — Раф, — предупреждающе произнёс Лео. — Я просто говорю. Мы её не знаем. Она залезла к нам, угрожала отцу, украла еду. А теперь мы кормим её стейками. Нашими последними стейками, между прочим. И она сидит тут, молчит и сверлит нас своими глазищами, как будто мы — монстры. — Вообще-то я украла только консервы и вяленое мясо, — негромко сказала Ника, глядя в свою тарелку. Её голос звучал ровно, но пальцы, сжимавшие вилку, побелели. — И могу вернуть. Если надо. Могу отработать. Я умею... разное. — О, так ты умеешь разговаривать нормально, — усмехнулся Раф, но в его усмешке не было тепла. Это была усмешка человека, который ждёт подвоха. — Рафаэль, — голос Лео прозвучал твёрже, и на этот раз в нём послышались командирские нотки. — Достаточно. Она — наша гостья. Ты можешь быть недоволен, но прояви уважение. Или иди патрулировать периметр. Раф фыркнул, отодвинул тарелку и отвернулся, скрестив руки на груди. Но ничего больше не сказал. Однако его взгляд всё равно то и дело возвращался к девушке — тяжёлый, оценивающий, но теперь в нём мелькало что-то ещё. Возможно, раздражение, смешанное с неохотным любопытством. Ужин продолжился в относительном молчании. Ника ела медленно, смакуя каждый кусочек, чувствуя, как тепло разливается по телу. Она была напряжена — каждый раз, когда кто-то из черепах делал движение рядом с ней, она инстинктивно отклонялась, уклоняясь от возможного прикосновения. Донателло, потянувшийся за солью, едва не коснулся её локтем, и она дёрнулась так резко, что чуть не упала со стула. Металлические ножки стула скрежетнули по земле, и на мгновение воцарилась тишина. — Прости, — пробормотал Донни, отдёргивая руку, словно обжёгшись. Его глаза за очками были полны искреннего сожаления. — Ничего, — ответила она, но её голос прозвучал натянуто, как струна, готовая лопнуть. Майки, заметивший это, решил разрядить обстановку единственным известным ему способом — болтовнёй. — Знаешь, — начал он, накладывая себе добавку картошки, — я тут подумал. А ты вообще играешь в видеоигры? У нас есть старая приставка. Донни её починил и подключил к генератору, когда у нас бывает электричество. Там Mario, Zelda, ещё какая-то стрелялка. Я люблю Zelda. Это такая игра про эльфа в зелёном колпаке, который спасает принцессу. Кстати, у тебя глаза зелёные, как у Линка! Ну, не то чтобы у Линка были зелёные глаза, но его колпак зелёный. А у тебя глаза. И принцессу зовут Зельда. Это, наверное, судьба. Или совпадение. Как думаешь? — Майки, что ты несёшь? — вздохнул Рафаэль, не оборачиваясь. — Я завожу светскую беседу! — гордо заявил тот. — Это называется «налаживание контакта». Я видел в старых фильмах. Люди так делают. Они болтают о всякой ерунде, а потом становятся друзьями. Ну, или влюбляются. Или убивают друг друга. В зависимости от жанра. — Мы не в фильме, — отрезал Раф. — Жаль, — вздохнул Майки. — В фильмах всё проще. Там всегда понятно, кто хороший, а кто плохой. А в жизни — попробуй разберись. Вот ты, например, — он повернулся к Нике и посмотрел на неё с детской прямотой, — ты хорошая или плохая? Я не спрашиваю, чтобы напасть. Мне просто интересно. — Я выживаю, — коротко ответила она, поднимая на него глаза. В её голосе не было ни злобы, ни вызова — только констатация факта. — Это философский ответ, — заметил Донателло с лёгкой улыбкой, поправляя очки. — Можно сказать, нейтральный. С точки зрения теории игр — оптимальная стратегия в условиях неопределённости. — Нейтральный хаос, — кивнул Майки, делая умный вид. — Как я в Mario Kart. Я не жульничаю, но если есть возможность скинуть соперника в пропасть, я её использую. Это не личное, это гонка. — Ты всегда жульничаешь, — возразил Донни. — Это не жульничество, это тактика! Их перепалка была настолько обыденной, настолько... семейной, что Ника почувствовала странный укол в груди. Она вспомнила свою группу. Они тоже иногда вот так перешучивались, особенно по вечерам, когда удавалось развести костёр и немного расслабиться. Но те времена прошли. Те люди мертвы. Их голоса остались только в кошмарах. Она опустила взгляд в тарелку, пытаясь скрыть навернувшиеся слёзы. Не сейчас. Не перед ними. Она не заплачет дважды за один вечер. — Эй, ты в порядке? — голос Майки прозвучал неожиданно мягко. Он даже перестал жевать и наклонился к ней, заглядывая в лицо. — Да, — солгала она, не поднимая глаз. — Просто устала. — О, точно! — хлопнул он себя по лбу так, что звук эхом разнёсся по поляне. — Тебе же нужно поспать! Мы, черепахи, можем долго не спать, у нас метаболизм другой. А людям надо спать каждую ночь, да? Или через ночь? Я забыл. Сколько люди спят? Восемь часов? Это же треть суток! Как вы вообще что-то успеваете? Я бы всё пропустил. — Майки, — Лео поднялся из-за стола, отодвигая стул, — давай закругляться. Девушке действительно нужно отдохнуть. Мы остановимся здесь на ночь. Завтра продолжим путь. — Я могу лечь в кабине? — спросила Ника, когда они вернулись в фургон. Внутри было тепло и пахло металлом, маслом и немного — едой. — На диване, который раскладывается? — Да, конечно, — кивнул Лео. — Донни, принеси подушку и одеяло. — У нас есть спальный мешок, — предложил Донателло, уже направляясь к шкафу. — Он теплее. Температура ночью опустится до сорока по Фаренгейту, так что рекомендую спальный мешок. Он выдержал испытание в Скалистых горах. — Спальный мешок — это хорошо, — согласился Майки. — Я люблю спальные мешки. Они как коконы. Залезаешь — и ты гусеница. А утром просыпаешься бабочкой. Или просто голодный. Я обычно голодный. — Ты всегда голодный, — заметил Раф, проходя мимо и задевая плечом косяк двери, ведущей в их часть фургона. — Это потому что я расту! — Ты перестал расти пять лет назад. — Это духовный рост! Духовный рост требует калорий! Ника слушала их перепалку, сидя на краю разложенного дивана, и чувствовала странную смесь усталости, напряжения и... чего-то ещё. Она не могла понять, что именно. Что-то тёплое, почти забытое. Чувство, что она не одна в темноте, даже если эти существа — черепахи. Донателло принёс спальный мешок и подушку, положил рядом и отошёл, стараясь не приближаться слишком близко — видимо, заметил, как она реагирует на близость. — Вот, — сказал он, указывая на вещи. — Если что-то понадобится, мы будем в задней части. Но постараемся не шуметь. Я буду работать над кое-какими схемами, но надену наушники. — Спасибо, — тихо ответила она, глядя на спальный мешок. Он был тёмно-синим, с капюшоном и молнией. Черепахи разошлись. Свет в салоне погас, осталась только тусклая лампочка над кухонной зоной, отбрасывавшая длинные тени. Фургон слегка покачивался от ветра, и где-то снаружи поскрипывали ветки старых сосен. Где-то вдалеке снова кричала ночная птица — на этот раз ближе. Ника забралась в спальный мешок, застегнула молнию до самого подбородка, укрылась с головой и закрыла глаза. Сон не шёл. Она лежала, прислушиваясь к каждому звуку. Шаги кого-то из черепах в задней части фургона — тяжёлые, уверенные, потом более лёгкие. Приглушённые голоса — они о чём-то тихо переговаривались, слов было не разобрать, но интонации казались спокойными. Шорох шин по гравию, когда фургон слегка качнуло от порыва ветра. Её пальцы сжимали край спального мешка, тело было напряжено, как пружина, готовая в любой момент вскочить. Она лежала, уставившись в темноту, и перебирала в уме пути отхода: окно кабины, задняя дверь, люк на крыше. Четыре года паранойи не проходят за один вечер. Прошёл час. Может, два. Ника то проваливалась в поверхностную дрёму, то снова просыпалась от малейшего шума — скрипнула половица, кто-то кашлянул, ветер ударил веткой по крыше. Один раз ей показалось, что кто-то стоит рядом с диваном, и она резко распахнула глаза, рука дёрнулась к поясу, где обычно висел нож, но никого не было. Только тени от лампы и тихое гудение генератора. Потом она всё-таки уснула — глубоко, тяжело, как проваливаются в яму. И тогда пришли они. Кошмары. Сначала — Лабиринт. Серые бетонные стены, уходящие в небо, исписанные граффити и пятнами плесени. Она бежит босиком по холодному полу, в разорванной одежде, а за ней гонятся. Не заражённые — хуже. Люди. Парни из её группы, из тех пятидесяти двух. Их лица искажены злобой, их руки тянутся к ней. «Обуза! — кричат они, и голоса сливаются в какофонию. — Ты бесполезна! Иди сюда, маленькая сучка, мы покажем тебе твоё место!» Она бежит, но ноги вязнут в грязи, стены сужаются, воздуха не хватает, и сердце колотится где-то в горле... Потом — другая картина. Джаред. Его лицо, покрытое кровью, с рваной раной на щеке. Его глаза, полные ужаса и невысказанного вопроса, обращены к ней. «Почему ты не помогла? — шепчет он, и его голос звучит так отчётливо, словно он здесь, в фургоне. — Почему ты просто сидела и смотрела? Ты могла спрыгнуть, ты могла что-то сделать!» Она пытается ответить, но голос пропадает, горло сжимает спазм. Из его рта выползает что-то чёрное, густое, похожее на нефть, и он начинает смеяться — жутким, булькающим смехом, который переходит в рычание заражённого, и его глаза закатываются... А потом — тишина. Белая комната. Яркий свет, бьющий в глаза так, что больно. Холодные руки в латексных перчатках прижимают её к холодному металлическому столу. Иглы входят в кожу — одна, вторая, десятая. Голос без лица, искажённый динамиками, произносит монотонно: «Субъект номер пятьдесят три. Иммунитет стабилен. Антитела активны. Начинаем стирание памяти. Ввести сыворотку семь-дельта». И она кричит, кричит, но звука нет, только вибрация в горле и ужас, парализующий каждую клетку... Ника проснулась в холодном поту. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь фургон. Дыхание сбилось, лёгкие горели, как после долгого бега. Она села, хватая ртом воздух, и огляделась. Темнота. Тишина. Только мерное гудение генератора и тихое дыхание спящих где-то в глубине фургона. Никто не пришёл, никто не нападал. Это был просто сон. Очередной кошмар. Один из многих. Она прижала ладони к лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Горло пересохло так, будто она не пила несколько дней, хотя за ужином выпила почти целую кружку воды. Наверное, последствия слёз и крика — беззвучного, запертого внутри кошмара. Ника осторожно, стараясь не шуметь, выбралась из спального мешка. Пол фургона был холодным, и она поёжилась, ступая босиком по металлическому покрытию. В тусклом свете единственной оставленной лампочки она пробралась на кухню, нащупала кружку, которую оставила ещё с вечера, и налила воды из небольшой канистры. Вода была прохладной, почти ледяной, но именно это ей и требовалось — чтобы окончательно проснуться, чтобы прогнать остатки липкого, удушающего сна. Она сделала несколько глотков, потом ещё, чувствуя, как холод растекается по пищеводу. Вытерла губы тыльной стороной ладони и тихо, почти бесшумно, вернулась к своему дивану. Но ложиться не стала. Вместо этого забралась на него с ногами, обхватила колени руками и уставилась в лобовое стекло. Там, за стеклом, медленно разгорался рассвет. Небо из чёрного становилось тёмно-синим, потом — серо-голубым, и вот уже на горизонте показалась первая полоска света. Золотистая, нежная, она растекалась по краю земли, окрашивая верхушки деревьев в мягкий оранжевый и розовый. Туман, что собирался в низинах за ночь, клубился белыми волнами, словно море, и в свете зари казался почти волшебным. Птицы — обычные, живые, не заражённые — начали свою утреннюю перекличку. Где-то далеко, на грани слышимости, запел дрозд, и его трель была чистой, звонкой, полной жизни. Ника смотрела на этот рассвет, и что-то в её груди медленно, едва заметно, отпускало. Четыре года. Четыре года она не видела рассвета просто так — не для того, чтобы сориентироваться на местности, не для того, чтобы рассчитать время до вылазки, не для того, чтобы убедиться, что ночь закончилась и можно больше не бояться темноты. А просто так. Просто чтобы смотреть, как солнце поднимается над землёй, как будто ничего не случилось, как будто мир всё ещё прекрасен. Как будто где-то там, за лесами и руинами, ещё есть надежда. Она не услышала шагов — только почувствовала. Лёгкое изменение в воздухе, едва уловимый скрип половицы где-то позади, присутствие. Кто-то из них подошёл и остановился в нескольких метрах от дивана, за её спиной. Она не обернулась. Ей не хотелось знать, кто это был. Если Рафаэль — он наверняка опять смотрит своим тяжёлым, прожигающим взглядом, полным недоверия. Если Донателло — начнёт извиняться за беспокойство и предлагать какие-нибудь научные объяснения её кошмарам. Если Микеланджело — обязательно что-нибудь скажет, не сможет удержаться. А если Лео... Лео, наверное, просто хотел убедиться, что с ней всё в порядке. По-лидерски, по-командирски. Но тот, кто стоял за её спиной, не произнёс ни слова. Просто постоял минуту, может, две. Она слышала дыхание — медленное, глубокое, почти сливающееся с шумом ветра снаружи. А потом он так же тихо развернулся и ушёл обратно, в темноту задней части фургона. Шаги стихли. Хлопнула дверь — мягко, приглушённо. Тишина. Ника выдохнула — сама не заметила, что задерживала дыхание — и снова уставилась на горизонт. Солнце уже наполовину показалось из-за леса, и его лучи заливали салон тёплым, золотистым светом. Она протянула руку, подставила ладонь под это сияние, и свет скользнул по её бледной коже, по шрамам, по линиям судьбы, начертанным на ладони. На мгновение она позволила себе поверить, что этот свет — для неё. Что этот день может быть другим. Не таким, как все предыдущие. Что, может быть, черепахи-мутанты в фургоне — не угроза, а шанс. Она не знала, кто подходил. И, наверное, не хотела знать. Важно было другое: её не тронули. Ей дали побыть одной, дали посмотреть на рассвет, дали просто... быть. И это было странное, непривычное, почти забытое чувство. Уважение к её пространству. К её тишине. К её боли. Завтра её, скорее всего, высадят. Завтра она снова будет одна. Но этот рассвет — этот рассвет принадлежал только ей. И она впервые за долгое время не чувствовала себя загнанным зверем. Она чувствовала себя человеком.