Свет в броне

Рафаэль стоял на поляне и смотрел на то место, где только что лежала она. Минуту назад. Или вечность. Время словно раскололось на осколки, и каждый осколок отражал одно и то же — её лицо. Её глаза. Её пальцы на его щеке. Он не двигался. Не мог. Тело будто превратилось в камень — тот самый камень, которым он всегда себя считал, тот самый, которым его называли враги перед тем, как он ломал им кости. Но сейчас камень дрожал. Дрожал изнутри, там, где, как ему казалось, уже давно ничего не было, кроме холодной, просчитанной ярости и отточенных инстинктов. Её прикосновение всё ещё горело на коже. Он медленно, почти благоговейно поднёс трёхпалую руку к своей щеке — к тому самому месту, где только что были её пальцы. Кожа всё ещё помнила. Чешуя всё ещё хранила отпечаток её тепла, словно солнечный ожог, который не болит, но напоминает о себе при каждом движении. Он коснулся щеки и тут же отдёрнул руку, потому что его собственные пальцы были грубыми, шершавыми, мозолистыми — не то, не то, совсем не то. Они не могли воспроизвести ту нежность, ту лёгкость, то почти невесомое скольжение, от которого у него перехватило дыхание. В воздухе всё ещё стоял её запах — тонкий, едва уловимый аромат, который он не мог идентифицировать. Что-то цветочное? Нет, не совсем. Что-то чистое, как вода в горном ручье. Что-то тёплое, как нагретая солнцем трава. Что-то, от чего у него щемило в груди и хотелось закрыть глаза и просто дышать. Дышать ею. Он поймал себя на том, что делает глубокий вдох, втягивая ноздрями этот ускользающий аромат, и резко выдохнул, злясь на самого себя. Что он, зверь какой-то, чтобы вынюхивать след? Но запах уже впитался в его память, и он знал, что будет узнавать его среди тысяч других. Что она сделала с ним? Он, Рафаэль, который убивал заражённых голыми руками, который ломал хребты и проламывал черепа, который смотрел в лицо смерти и ухмылялся ей в ответ, — он замер, как испуганный ребёнок, когда какая-то девчонка коснулась его щеки. Не ударила. Не отшатнулась в ужасе. Не посмотрела с отвращением, как смотрели все остальные — люди, мутанты, враги, случайные выжившие, которые при встрече с ним либо хватались за оружие, либо в ужасе отводили глаза, либо шептали за спиной: «чудовище», «монстр», «тварь». Она посмотрела иначе. Она смотрела на него так, будто он был... будто он был чем-то прекрасным. Чем-то, к чему хочется прикоснуться. Чем-то, что вызывает не страх, а... а что? Что было в её глазах? Он не мог подобрать слово. Он вообще не очень хорошо умел подбирать слова для таких вещей. Для битвы — да. Для стратегии — да. Для того, чтобы высказать Донни всё, что он думает о его очередной «гениальной идее», которая чуть не взорвала фургон, — да. Но для этого? Для того, что он увидел в её глазах, когда она лежала на его пластроне, а её лицо было так близко, что он чувствовал её дыхание на своей коже? У него не было слов. Он закрыл глаза и попытался восстановить в памяти каждый момент. Это было ошибкой. Потому что воспоминание нахлынуло с такой силой, что у него подогнулись колени. Он прислонился спиной к дереву — к тому самому дубу, под которым они боролись, — и позволил себе вспомнить. Вот она делает выпад. Неуклюжий, предсказуемый — она всё ещё новичок, её движения выдают её намерения за секунду до того, как она их осуществляет. Солнце играло в её волосах, превращая их в поток расплавленного золота. Капелька пота скатилась по её виску, когда она замахивалась. Он легко уклоняется, перехватывает её руку — чисто инстинктивно, как делал тысячи раз на тренировках с братьями. Её запястье было таким тонким в его захвате, что он испугался — не сломал ли? Но нет, он контролировал силу, он всегда её контролировал рядом с ней. Он не хотел причинить ей боль. Просто обезвредить, показать ошибку, заставить попробовать снова. Но что-то пошло не так. Может быть, он неправильно рассчитал силу. Может быть, она споткнулась о корень. Может быть, сама вселенная решила сыграть с ним злую шутку. Так или иначе, она полетела на землю — и он, попытавшись её подхватить, потерял равновесие и рухнул вместе с ней. И вот она уже на нём. Её тело — такое лёгкое, такое хрупкое по сравнению с его массивной тушей — прижимается к его пластрону. Он чувствует её вес, её тепло, биение её сердца — или это его собственное сердце колотится так, что заглушает всё остальное? Её лицо в нескольких сантиметрах. Её глаза — огромные, зелёные, как лес после дождя, как мох на камнях, как изумруды, которые Майки однажды нашёл в старом ювелирном магазине и тут же потерял, — смотрят прямо на него. В их глубине пляшут золотистые искорки — отражение солнечных лучей, пробивающихся сквозь листву. Она не отводит взгляд. Не моргает. Её зрачки расширены, и в них отражается его лицо — его уродливое, нечеловеческое лицо, — но она не отшатывается. Она остаётся. Он чувствует её дыхание — тёплое, прерывистое, пахнущее утренней росой и чем-то ещё, чем-то, что он не может идентифицировать, чем-то, что кажется ему почему-то запахом дома, хотя он никогда не знал, что такое дом. Его ноздри раздуваются, втягивая этот запах, запоминая, сохраняя где-то глубоко внутри, в той части его существа, которая ещё способна чувствовать. И потом — её рука. Она поднимается медленно, почти нерешительно, словно она сама не понимает, что делает. Он видит, как дрожат её пальцы. Видит каждую ресничку, каждую веснушку на её носу — эти веснушки, которые проявлялись на солнце, как крошечные созвездия на карте её лица. Он мог бы пересчитать их все, если бы у него было время. Если бы он мог думать. Но он не мог. Мир сузился до этого момента, до этого пространства между ними, до этих нескольких сантиметров воздуха, которые ещё разделяют их кожу. Коснётся? Не коснётся? Коснулась. Её пальцы — тёплые, мягкие, человеческие — прижимаются к его щеке. К его чешуйчатой, грубой, уродливой щеке, которой никогда раньше не касался никто, кроме его братьев в детстве, когда они ещё играли в дурацкие игры и не знали, что мир снаружи будет ненавидеть их за одно только существование. Но даже тогда это было не так. Даже тогда прикосновения были другими — быстрыми, функциональными, случайными. А это... это было намеренным. Осознанным. Нежным. Её пальцы скользят по чешуе, и он чувствует каждую клеточку своей кожи, которая оживает под её прикосновением. Это не похоже ни на что, что он испытывал раньше. Это не боль, хотя и похоже на боль — такую сладкую, щемящую боль, которая разливается от щеки вниз, по шее, по позвоночнику, до самого кончика хвоста, заставляя его непроизвольно дрогнуть. Это не жар, хотя его кровь вскипает и бежит быстрее. Это не холод, хотя по спине бегут мурашки — мурашки! у него! у того, кто спал на бетонном полу в канализации и не жаловался! Это просто... она. Её прикосновение. Её тепло. Её присутствие. И он замер. Он, Рафаэль, который никогда не замирал в бою, который реагировал быстрее, чем думал, который гордился своей скоростью и рефлексами, — он замер, как кролик перед удавом, как олень в свете фар, как... как дурак. Полный, абсолютный дурак, который не мог пошевелить ни одной мышцей, потому что боялся спугнуть этот момент, разрушить это волшебство, заставить её отдёрнуть руку и убежать. Она всё равно убежала. Он видел, как менялось её лицо. Сначала — эта непонятная нежность, от которой у него сжалось что-то в груди, что-то, о существовании чего он даже не подозревал. Потом — осознание. Её глаза расширились ещё больше (он не думал, что это возможно), брови поползли вверх, рот приоткрылся. Она поняла, что сделала. Поняла, что коснулась его. Поняла, что он видел это. И потом — стыд. Ужас. Паника. Всё это промелькнуло на её лице за долю секунды, но он, наученный годами сражений считывать малейшие изменения в выражении лиц противников, увидел каждую эмоцию. Она отдёрнула руку так быстро, словно обожглась. Словно прикосновение к нему было ошибкой. Словно она вдруг осознала, что он — монстр, и прикосновение к монстру не может быть ничем иным, кроме как отвратительной, постыдной случайностью. И она побежала. Он остался стоять на поляне, прислонившись к дереву, и смотрел ей вслед. Её спина мелькала между стволами. Ветки хлестали её по лицу, но она не останавливалась. Он слышал её шаги — тяжёлые, неуклюжие, «как у стада слонов», — пока они не стихли вдалеке. И вот теперь он стоял один. Один в лесу, который был полон звуков — птицы пели, ветер шумел в кронах, где-то вдалеке журчал ручей, — но для него всё это было лишь белым шумом, фоновой заставкой к тому хаосу, что творился у него внутри. Он поднял руку и снова коснулся своей щеки. Что она сделала с ним? Почему он не мог перестать думать о ней? Почему он, который всегда гордился своей силой, своей выносливостью, своей способностью выдерживать любую боль, чувствовал себя таким слабым, таким уязвимым, таким... беззащитным? Она коснулась его, и весь его мир перевернулся. Все его защиты рухнули. Все стены, которые он строил годами, — стены из сарказма, из грубости, из напускного безразличия, из той маски сурового воина, которую он носил не снимая, — всё это рассыпалось в прах от одного-единственного прикосновения. Он ненавидел это. Нет, неправда. Он не ненавидел это. Он хотел бы ненавидеть — так было бы проще. Он хотел бы разозлиться — злость была его привычной эмоцией, его старым другом, его щитом и мечом. Но он не мог. Потому что где-то глубоко внутри, в том потайном уголке его души, куда он сам боялся заглядывать, он хотел, чтобы она коснулась его снова. Чтобы она посмотрела на него так снова. Чтобы она была рядом — не просто как попутчица, не просто как ученица, не просто как ещё один член их странной, разношёрстной семьи, а как... Как что? Он не знал. Он боялся даже думать об этом. Боялся дать этому чувству имя, потому что имя сделало бы его реальным, а реальность всегда была жестока к таким, как он. — Рафаэль? — голос Лео раздался откуда-то сзади, заставив его вздрогнуть. Он не слышал, как брат подошёл. Он вообще ничего не слышал. — Ты в порядке? Мы нашли оленя. Хороший выстрел. Но ты какой-то... странный. Ты уже десять минут стоишь и смотришь на дерево. Оно тебе что-то сделало? Рафаэль моргнул, возвращаясь в реальность. Лео стоял в нескольких метрах от него, скрестив руки на пластроне, и смотрел с тем самым выражением лица, которое Рафаэль ненавидел больше всего, — с выражением старшего брата, который видит тебя насквозь и уже готов читать нотации. — В полном, — рявкнул он, отталкиваясь от дерева. — Просто задумался. О тренировке. О тактике. О том, как лучше учить девчонку. — О девчонке, значит, — Лео приподнял бровную дугу — мутация лишила их бровей, но привычка осталась. — Интересно. Очень интересно. — Ничего интересного. Обычная тренировка. Она учится. Я учу. Ничего такого. — Ага. Конечно. Именно поэтому ты стоишь с таким лицом, будто тебя призрак посетил. Или будто ты впервые в жизни увидел что-то... неожиданное. — Лео сделал паузу, и его голос стал мягче. В нём появились те нотки, которые он приберегал для самых серьёзных разговоров — разговоров не лидера с подчинённым, а брата с братом. — Раф, я твой брат. Я знаю тебя всю жизнь. Я знаю, как ты сопел во сне, когда тебе было пять. Я знаю, что ты боишься щекотки, хотя скорее умрёшь, чем признаешь это. Я знаю, что ты разбил мою любимую кружку и целую неделю ходил с таким виноватым лицом, что я уже почти жалел, что заметил пропажу. Я знаю тебя. И я никогда не видел, чтобы ты так смотрел на кого-то, как смотришь на неё. — Я не смотрю на неё никак! — огрызнулся Рафаэль, чувствуя, как внутри закипает привычная злость — спасительная, знакомая, дающая силы. — Я смотрю на неё как на ученицу. Как на члена команды. Как на человека, который нуждается в защите. Всё. Точка. Конец обсуждения. Лео поднял руки в примирительном жесте: — Ладно, ладно. Не кипятись. Я просто хотел сказать... что бы это ни было, я рад. Ты заслуживаешь... чего-то хорошего. Мы все заслуживаем. Особенно ты. Ты несёшь на себе больше, чем кто-либо из нас, и никогда не жалуешься. Может быть, пришло время позволить себе что-то, кроме боли и битв. И он ушёл — бесшумно, как всегда, оставив Рафаэля одного с его мыслями, которые теперь стали ещё более запутанными. Заслуживает ли он? Он, который убивал без счёта, который был грубым, резким, неспособным на нежность? Он, чьи руки были созданы для разрушения, а не для... для того, чтобы держать чью-то ладонь? Он, чьё лицо было лицом монстра? Заслуживал ли он, чтобы кто-то смотрел на него так, как она? Он не знал ответа. Но он знал другое: когда она коснулась его щеки, он впервые за долгое, очень долгое время почувствовал себя... живым. По-настоящему живым. Не просто боевой машиной, не просто защитником, не просто мутантом, вынужденным скрываться от мира. А кем-то, кто может быть... кем-то другим. Он встряхнулся, прогоняя эти мысли. Хватит. Достаточно рефлексии на сегодня. Он подошёл к оленю, взвалил тушу на плечо — тяжесть была привычной, успокаивающей, возвращающей в реальность, — и направился к лагерю. Мышцы работали, кровь бежала по венам, тело делало то, что умело лучше всего. Но где-то глубоко внутри, под панцирем, под чешуёй, под многолетними слоями брони, продолжало гореть пятнышко тепла — там, где она коснулась его. И он ничего не мог с этим поделать. *** Ника решительно шла к фургону. Решительно — это громко сказано. На самом деле она шла так, как ходят на эшафот, — с прямой спиной, сжатыми челюстями и сердцем, которое колотилось где-то в районе горла, а может, и выше — кажется, оно уже пробило черепную коробку и пульсировало прямо в висках. Каждый шаг отдавался в висках глухим набатом: «ска-жи, ска-жи, ска-жи». Она репетировала слова всю дорогу от трейлера Донни. «Раф, нам нужно поговорить». Нет, слишком формально. «Раф, я хочу тебе кое-что сказать». Нет, слишком зловеще. «Раф, я... я думаю, что...» Нет, нет, нет, она не могла даже мысленно закончить это предложение, не то что произнести вслух. Она должна была поговорить с ним. Должна была объяснить, что произошло там, на поляне. Что она не просто так коснулась его. Что это было не случайно. Что она... что она чувствует... что она... О чём она вообще думает? Он — черепаха-мутант, воин, защитник, тот, кто крушит врагов голыми руками и спит без штанов. А она — девушка со сломанной памятью и иммунитетом к вирусу, который уничтожил цивилизацию. Что между ними может быть общего? Что она может ему предложить, кроме проблем, опасностей и вот этого вот всего — её дурацких чувств, которые она сама не понимает? Но она всё равно шла. Потому что не могла не идти. Что-то тянуло её к нему . Она вышла из-за угла фургона и замерла. Рафаэль стоял у поленницы — старой, трухлявой, которую они с Лео соорудили из поваленных деревьев. Дрова были сложены неаккуратно, кое-как, и теперь он перекладывал их заново — методично, размеренно, словно выполнял медитативную практику. Солнце уже поднялось над лесом и теперь висело в небе, заливая всё вокруг золотистым светом, который каким-то чудом делал даже этот заброшенный уголок мира почти красивым. Но Ника смотрела не на дрова. И не на солнце. Она смотрела на его руки. Боже, его руки. Она и раньше видела их — сотни раз, — но сейчас, в этом освещении, когда солнечные лучи падали на его бицепсы, подчёркивая каждый мускул, каждую вену, каждую пластину чешуи, которая переливалась тёмно-зелёным, почти изумрудным оттенком, она не могла отвести взгляд. Он поднимал бревно — тяжёлое, массивное, такое, которое она даже с места не сдвинула бы, — и его мышцы напрягались, перекатывались под кожей, словно стальные тросы под натяжением. Трёхпалые кисти обхватывали шершавую кору с удивительной лёгкостью — те самые пальцы, которые могли сломать кость, сейчас держали дерево почти нежно, уверенно, надёжно. Её сердце пропустило удар. Потом ещё один. На его предплечьях блестели капельки пота — утренняя работа разогрела его, несмотря на прохладу. Одна капля скатилась по чешуе, пробежала по выпуклой вене и исчезла где-то у локтя. Ника проследила за ней взглядом, чувствуя, как пересыхает во рту. Что она делает? Она пришла поговорить, а не... не пялиться на него, как... как... Она не могла подобрать слово. Вернее, она знала слово, но даже мысленно не решалась его произнести. Его руки не были «сексуальными». Нет. Это было бы... слишком. Слишком откровенно. Слишком признательно. Слишком опасно. Они были... будоражащими. Да, именно так она решила это называть. Будоражащими. Такими, от вида которых внизу живота что-то сжималось, а дыхание становилось неровным, а мысли путались и разбегались, как стайка испуганных рыбок. Эти руки могли одним движением сломать хребет врагу — и эти же руки держали её запястье на тренировке с такой осторожностью, будто она была сделана из тончайшего фарфора. Этот контраст сводил с ума. Он наклонился за следующим бревном, и теперь она видела его спину — мощную, широкую, с панцирем, который блестел на солнце, как полированный камень. Он был... он был прекрасен. Не в человеческом смысле — в каком-то другом, более глубоком, более первобытном. Как горный хребет на закате. Как океанский прибой. Как ураган, который одновременно пугает и завораживает. Она стояла и смотрела, забыв обо всём на свете. А потом он поднял голову и посмотрел на неё. Его глаза — янтарные, которые сейчас были расширены от удивления, — встретились с её глазами. И весь мир замер. Звуки леса стихли. Ветер перестал шуметь в кронах. Даже дрова, которые он держал в руках, казалось, застыли в воздухе. Он смотрел на неё вопросительно. Она ведь позвала его по имени. «Раф» — это короткое, хрипловатое слово всё ещё висело между ними, как непроизнесённый вопрос, как недосказанное признание, как мост, который она перекинула, но не решалась перейти. Его бровные дуги — заменявшие брови гребни над глазами — слегка приподнялись. Уголок рта дрогнул — не усмешка, но и не улыбка, что-то среднее, что-то, что могло означать всё что угодно. Он ждал. Ждал, что она скажет. И тут на неё нахлынуло. Все страхи, все сомнения, все «а что, если», которые она гнала от себя всю дорогу, обрушились разом, как лавина. Что, если она сейчас всё скажет — про свои чувства, про тот момент на поляне, про то, как её сердце замирает каждый раз, когда он оказывается рядом, — и он отвергнет её? Что, если он решит, что она какая-то извращенка, раз испытывает такое к... к тому, кто даже не человек? Что, если он оттолкнёт её — физически, эмоционально, — и всё, что между ними было, исчезнет? Она больше не сможет тренироваться с ним. Не сможет чувствовать холод его пластрона под своей спиной, когда он поправляет её стойку. Не сможет слышать его низкий голос у своего уха: «Локти прижми, спина прямая, дыши ровно». Не сможет сидеть с ним на крыше фургона под звёздным небом — это было всего пару раз, но эти моменты стали для неё самыми драгоценными воспоминаниями, ярче любых других. Она не сможет видеть его редкие, скупые улыбки, которые он дарил ей, кажется, даже не осознавая этого. Она не может этого лишиться. Не может. Это единственное хорошее, что у неё есть в этом разрушенном мире. Единственное, что заставляет её просыпаться по утрам с чувством, отличным от тупого, ноющего страха. Единственное, ради чего она готова терпеть боль в ноге, холод в душе, кошмары по ночам и вечное чувство тревоги. Если она всё испортит... — Тебе помочь чем-то? — нервно выдавила она, и её голос прозвучал тонко, жалко, совсем не так, как она репетировала. Слова вылетели прежде, чем она успела их остановить — жалкая, трусливая замена тому, что она на самом деле хотела сказать. Рафаэль посмотрел на неё. Потом на бревно у себя на плече — огромное, тяжеленное, которое он держал так, будто оно весило не больше подушки. Потом снова на неё. Его взгляд скользнул по её худым рукам, по её субтильной фигуре, по её ноге, которая всё ещё побаливала при резких движениях. Уголок его рта дрогнул в той самой усмешке — насмешливой, но не злой, скорее удивлённо-весёлой. — Чем ты мне помочь собралась? — спросил он, и в его голосе звенел смех. — Вот этим? — он кивнул на бревно. — Ты его даже с места не сдвинешь. — Ну я... я могу... подавать тебе дрова. Или складывать их. Или... — она запнулась, понимая, как глупо звучит. Он продолжал смотреть на неё с этим невозможным выражением лица — насмешливым, но при этом каким-то... тёплым? Его взгляд скользил по её раскрасневшимся щекам, по её глазам, которые она не могла заставить смотреть прямо на него, по её пальцам, нервно теребящим край футболки. Казалось, он видел всё — каждую её эмоцию, каждый страх, каждое невысказанное слово. — Не надо, — сказал он наконец, и его голос прозвучал мягче, чем обычно. — Я сам. Иди, помоги Майки с ужином. Он там, кажется, решил устроить кулинарный подвиг. Если его не остановить, он замаринует всё, включая дрова. Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё — что-то важное, что-то, ради чего она сюда пришла, — но слова застряли в горле, как кость. Она пробурчала что-то невнятное — кажется, «ладно» или «хорошо», или, может быть, «я пойду», она сама не расслышала, — и умчалась в фургон, чувствуя себя полной дурой. Трусихой. Слабачкой. За её спиной Рафаэль продолжал смотреть ей вслед, и его взгляд был тяжёлым и задумчивым. Фургон встретил её запахом специй и жареного мяса. Этот запах был таким густым и насыщенным, что у неё мгновенно потекли слюнки, а желудок напомнил о себе громким урчанием. Майки колдовал на кухне с таким энтузиазмом, будто готовил не ужин, а по меньшей мере эликсир вечной жизни. Он порхал от плиты к разделочному столу, от стола к холодильнику, что-то напевая себе под нос и размахивая лопаткой, как дирижёрской палочкой. Его зелёная кожа блестела от пота — на кухне было жарко, несмотря на открытое окно, — а оранжевая бандана, повязанная на голову на манер банданы шеф-повара, съехала набок, придавая ему совершенно безумный вид. — Ника! — воскликнул он, увидев её. — Ты как раз вовремя! У нас олень! Ты представляешь? Настоящий олень! С рогами и всем таким! Я решил, что это знамение, знак свыше, подарок кулинарных богов! И я приготовлю из него лучшие стейки в истории пост-апокалиптического мира! Нет, в истории всего мира! Доапокалиптического, постапокалиптического, вообще любого! Стейки, которые заставят тебя плакать от счастья! Стейки, ради которых стоит жить! Стейки, которые... — Майки, — перебила она, не в силах сдержать улыбку, — ты уже говорил про стейки. Дай угадаю, с розмарином и чесноком? — С розмарином, чесноком, тимьяном, чёрным перцем, морской солью и секретным ингредиентом! — Он сделал драматическую паузу, подняв указательный палец, как фокусник перед главным трюком. — Соевый соус! Я нашёл целую бутылку в том заброшенном супермаркете, помнишь? Она была спрятана за грудой консервных банок, как сокровище! Как золото дракона! И я сохранил её для особого случая. И вот он настал! — Соевый соус к оленине? — Ника с сомнением посмотрела на бутылку, которую Майки извлёк из шкафчика с видом фокусника, достающего кролика из шляпы. — Не просто соевый соус! Маринад! Соевый соус, мёд, чеснок, имбирь — я нашёл немного сушёного имбиря, представляешь? — и капелька виски, того самого, что Донни использует для дезинфекции. Он говорит, это медицинский спирт, но я-то знаю правду. По запаху слышно! — Майки подмигнул и заговорщицки понизил голос: — Не говори ему, что я взял немножко. Он всё равно не заметит. Надеюсь. Если заметит — ты меня не видела, я тебя не знаю, мы не знакомы. Я просто призрак. Кулинарный призрак. Меня здесь нет. Ника рассмеялась — впервые за сегодняшний день, и смех вышел лёгким, неожиданным, прорвавшимся сквозь все тревоги и сомнения. С Майки невозможно было долго оставаться серьезной. Его энергия была заразительной, как вирус — только в хорошем смысле. — Ладно, шеф-повар, — сказала она, закатывая рукава. — Куда меня? На нарезку? На маринад? На мытьё посуды? — На нарезку! — скомандовал он, протягивая ей нож с такой церемонностью, будто вручал рыцарский меч. — Мне нужно нарезать мясо тонкими полосками для стир-фрая, а также порционные куски для стейков. Ты умеешь резать мясо? — Я умею резать всё, что можно разрезать, — ответила она, принимая нож. — В Лабиринте нас учили обращаться с ножами. Правда, в основном для того, чтобы резать не мясо, а... Она замолчала, не закончив фразу. Нож в её руке вдруг показался тяжелее, холоднее. Перед глазами мелькнула картинка: стерильно-белые коридоры Лабиринта, запах антисептика, стальные столы. Она моргнула, прогоняя воспоминание. Майки понял без слов — его глаза на мгновение стали серьёзными, что для него было редкостью. Вся его дурашливость испарилась, и перед ней оказался не просто весёлый повар, а воин, который видел много боли в своей жизни. — Эй, — сказал он мягко, кладя трёхпалую руку ей на плечо. Его прикосновение было тёплым, успокаивающим. — Ты больше не там. Ты здесь. С нами. И здесь мы режем только мясо. Ну, и овощи иногда. И хлеб. И пиццу, когда она у нас есть. О, пицца... Как же я скучаю по пицце... Знаешь, однажды мы с братьями нашли заброшенную пиццерию, и там ещё оставались замороженные заготовки, и мы... — Майки, — перебила она, пряча улыбку, — ты хотел рассказать про нарезку. — Ах да! — он встрепенулся и вернулся к роли шеф-повара, но искорки серьёзности всё ещё мерцали в его глазах. — Значит так: режешь поперёк волокон, толщина — полсантиметра. Не толще, иначе мясо будет жёстким, как подошва. Не тоньше, иначе оно сгорит раньше, чем приготовится. Золотая середина! Как говорил мой сэнсэй... ну, не сэнсэй Сплинтер, а сэнсэй Джулия Чайлд, которую я видел по телевизору до того, как телевизоры перестали работать. — У тебя был сэнсэй по кулинарии? — У меня были сотни сэнсэев! — Майки драматично взмахнул лопаткой, и капелька масла сорвалась с неё, описав дугу и приземлившись точно на сковороду. — Все кулинарные шоу, которые я смотрел, все книги, которые я читал, все рецепты, которые я запоминал! Я, можно сказать, самоучка с дипломом телевизионного зрителя! И знаешь что? Я ни разу не отравил своих братьев! Ну, почти ни разу. Был один случай с экспериментальным супом из грибов, которые Донни сказал, что они съедобные, а они оказались... не совсем съедобными. Но это не моя вина! Это вина Донни и его микологии! Лео потом три дня разговаривал с воображаемыми драконами. Серьёзно, он сидел в углу и вежливо беседовал с пустотой, спрашивал у дракона совета по тактике. А Раф... о, с Рафом было хуже всего. — Что было с Рафом? — спросила Ника, чувствуя, как сердце пропускает удар при упоминании его имени. Она надеялась, что её голос прозвучал нейтрально, но, кажется, чуть-чуть дрогнул на его имени. — О-о-о, — Майки закатил глаза, и его лицо расплылось в широченной улыбке. — Раф, наш суровый, непобедимый, крутой Раф, который не боится ничего и никого... он боялся одеял. — Что? — Одеял! Обычных, пушистых одеял! — Майки захохотал так, что ему пришлось опереться на стол. Его плечи тряслись, из глаз брызнули слёзы. — Ему казалось, что они живые и хотят его задушить. Он сидел в углу комнаты, завернувшись в панцирь, и шипел на одеяло, как кошка. «Не подходи! — кричал он. — Я тебя насквозь вижу, пушистый убийца! Ты думаешь, я не знаю, что ты замышляешь? Думаешь, я не вижу, как ты там лежишь и выжидаешь?» А одеяло просто лежало на кровати. Не двигалось. Вообще. Но Раф был уверен, что оно выжидает момент для атаки. Мы потом полгода не могли ему об этом напоминать — он сразу начинал рычать и обещал нам «смертельную тренировку». И он выполнял обещание, поверь мне. После одного такого напоминания я не мог ходить три дня — он заставил меня отжиматься до потери пульса. Ника смеялась так, что слёзы выступили на глазах. Она пыталась представить Рафаэля — огромного, грозного, с его вечной суровой гримасой, — шипящего на безобидное одеяло. Картинка была настолько абсурдной, настолько не вязалась с тем образом, который она знала, что это было почти невозможно. И в то же время... в этом было что-то бесконечно милое. Что-то, что напоминало, что даже у самого грозного воина есть свои слабости. Свои страхи. Свои моменты уязвимости. И это делало его... ближе. Человечнее. — Бедный Раф, — выдавила она сквозь смех, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Представляю, как ему было страшно. — О, он бы тебе этого никогда не сказал! — Майки вытер выступившие от смеха слёзы и сочувственно покачал головой. — Но да, ему было очень страшно. Он потом признался — только мне, по секрету, и если ты ему скажешь, что я тебе рассказал, он меня убьёт и закопает в лесу, — что в тот момент ему казалось, будто одеяло дышит. Дышит! Одеяло! Вот что бывает, когда ешь грибы, которые Донни назвал «вероятно, съедобными». Никогда не доверяй учёным, когда они говорят «вероятно». Особенно если этот учёный — Донни. У него иногда бывает... как бы это сказать... избыток энтузиазма при недостатке осторожности. — А что было с Донни? — спросила Ника, продолжая нарезать мясо. Нож скользил легко, работа успокаивала, отвлекала от мыслей о Рафаэле. Хотя бы на время. — О, нет. Донни... Донни провёл три дня в лаборатории, пытаясь изобрести машину для чтения мыслей. Он был абсолютно уверен, что грибы расширили его сознание и теперь он может слышать мысли других людей. Он ходил за нами с каким-то прибором — ну, знаешь, с антеннами, проводами, мигающими лампочками — и требовал, чтобы мы думали о чём-то конкретном. «Думай о числе! — кричал он Лео. — Думай о числе от одного до десяти, и я его угадаю!» Лео думал о числе, и Донни всегда угадывал неправильно, но каждый раз говорил, что «прибор нуждается в калибровке». А потом выяснилось, что прибор вообще не был ни к чему подключён. Он просто размахивал паяльником и делал вид, что занимается наукой. — Боже мой, — Ника вытирала слёзы смеха, — это лучшее, что я слышала за последние... за всю жизнь, наверное. — О, у меня таких историй миллион! — глаза Майки загорелись ещё ярче. — Вот, например, как Лео однажды попытался научить нас медитировать на рассвете, и мы все уснули, а он не заметил и продолжал говорить с нами ещё час, думая, что мы достигли нирваны. А на самом деле мы просто храпели с открытыми глазами — Раф потом сказал, что это особый ниндзя-навык, спать с открытыми глазами. Лео был так горд, что мы наконец-то «погрузились в глубокую медитацию», что не стал нас будить. Мы проспали до обеда. Лучшая тренировка в моей жизни. К тому времени, как мясо было нарезано, замариновано и отправлено на сковороду, Ника знала уже с десяток историй из жизни братьев. О том, как они в детстве пытались построить плот и уплыть в океан, но плот развалился прямо в канализации — «Раф тогда сказал, что это потому, что я использовал клей для бумаги, а не для дерева, и я обиделся, но он был прав». О том, как Рафаэль случайно сломал любимую кружку Лео и потом целую неделю делал вид, что это был несчастный случай, хотя Лео знал правду — и не злился, потому что Раф, чтобы загладить вину, каждый вечер оставлял на его подушке маленькие подарки: то красивый камешек, то редкий цветок, то новую рукоять для катаны. О том, как Донателло однажды перепутал соль с селитрой и чуть не взорвал кухню, и с тех пор Майки не подпускает его к готовке ближе чем на три метра. Солнце уже начало клониться к закату, когда ужин был готов. Стейки из оленины удались на славу — сочные, ароматные, с хрустящей корочкой, они источали такой запах, что даже Лео, обычно сдержанный в проявлении эмоций, одобрительно хмыкнул и попросил добавки. Донни, оторвавшись от своих пробирок, вышел из трейлера и присоединился к общему столу, довольно жмурясь и нахваливая кулинарные таланты младшего брата. Сплинтер, появившийся из кабины, где он медитировал большую часть дня, одобрительно кивнул Майки и произнёс что-то на японском, от чего тот расплылся в счастливой улыбке. Рафаэль сидел напротив Ники и ел молча, но каждый раз, когда она поднимала глаза от тарелки, он смотрел на неё. Не просто смотрел — сверлил взглядом, тяжёлым, пристальным, немигающим. Она чувствовала этот взгляд кожей, затылком, всем телом. Он проходил сквозь неё, как рентгеновские лучи, — казалось, он видит не только её лицо, но и все её мысли, все её страхи, все её секреты. Ей было не по себе — неуютно, тревожно, — но в то же время где-то глубоко внутри это внимание отзывалось чем-то тёплым, почти приятным. Он смотрел на неё. Он не смотрел ни на кого другого. Только на неё. Она сделала вид, что поглощена стейком. Стейк действительно был великолепен — мягкий, сочный, с идеальной прожаркой и ароматной корочкой. Майки превзошёл самого себя. Но она почти не чувствовала вкуса, потому что всё её внимание было приковано к человеку... к черепахе напротив. К тому, как он отрезал кусочки мяса своими трёхпалыми руками — аккуратно, почти изящно, несмотря на их кажущуюся неуклюжесть. К тому, как двигалась его челюсть, когда он жевал. К тому, как он иногда облизывал губы — быстро, машинально, но от этого простого движения у неё пересыхало во рту. После ужина все собрались у костра. Это был их ритуал — единственная неизменная вещь в их кочевой жизни. Костер потрескивал, выбрасывая в небо искры, которые смешивались со звёздами и исчезали где-то в темноте. Пахло дымом, хвоей и чем-то сладковатым — кажется, Донни бросил в огонь пучок сушёных трав, которые, по его словам, отпугивали комаров. На самом деле они просто приятно пахли — лавандой и шалфеем, — и этот запах смешивался с ароматом костра, создавая уютную, почти домашнюю атмосферу. Лео сидел, прислонившись спиной к бревну, и задумчиво смотрел на пламя. Сплинтер расположился в старом раскладном кресле, которое Майки где-то раздобыл специально для него, и потягивал чай из маленькой пиалы — зелёный чай с жасмином, чудом сохранившийся в одной из их коробок. Донни что-то чертил веточкой на земле — формулы, схемы, иероглифы, Ника не могла разобрать, но это выглядело очень научно. Рафаэль сидел на пне, скрестив руки на пластроне, и всё так же смотрел на неё. Теперь, в свете костра, его глаза казались почти красными — янтарь смешивался с отблесками пламени, создавая гипнотический, завораживающий эффект. Глаза хищника. Глаза, в которых горел огонь — и она не могла понять, был ли это просто отражённый свет костра или что-то, идущее изнутри. Майки, как обычно, достал гитару — старую, потрёпанную, с облупившимся лаком и парой отсутствующих струн, которые он заменил леской, — и начал перебирать струны, наигрывая простой, незамысловатый мотив. Это была одна из тех песен, которые не имеют названия и автора, — просто мелодия, которую он придумал сам, или услышал когда-то, или она приснилась ему во сне. Простая, но цепляющая, с ритмом, который заставлял покачивать головой и отбивать такт ногой. Он начал петь — тихо, почти шёпотом, но постепенно его голос набирал силу. Песня была простая, почти детская: про костёр, про звёзды, про друзей, которые собрались вместе, несмотря ни на что. Слова были нелепыми, наивными, но в них было что-то настоящее, что-то, от чего щемило в груди. — Соберёмся у огня, все, кто выжил, ты и я, Пусть снаружи тьма и страх, здесь тепло в наших сердцах. Братья, сёстры, все свои — мы хранители любви В мире, где царит беда, мы — как свет от костерка... Лео начал подпевать первым — его голос был низким, глубоким, немного хрипловатым, но удивительно мелодичным. Донни присоединился следующим — у него был тенор, чистый и звонкий, который неожиданно хорошо сочетался с баритоном Лео. Даже Сплинтер начал едва заметно покачиваться в такт, и его усы шевелились — кажется, он мурлыкал себе под нос. Ника не заметила, как начала подпевать. Слова были простыми, они сами ложились на язык, как будто всегда там были, как будто ждали своего часа. И она пела — сначала тихо, почти про себя, потом всё громче, всё увереннее. Она смотрела на пламя и пела, чувствуя, как музыка уносит её куда-то далеко, туда, где нет ни Лабиринта, ни ПОРОКа, ни заражённых, ни страха. Только костёр, звёзды, голоса друзей и этот момент — совершенный, полный, абсолютный. А потом гитара стихла. Ника продолжала петь, не сразу заметив, что остальные голоса замолкли. Она тянула мелодию — какую-то другую, не из песни Майки, а ту, что звучала у неё в голове, — и слова приходили сами, как будто она знала их всегда, как будто они ждали этого момента, чтобы вырваться наружу. — Эй, подруга, да ты отлично поёшь! — Майки вскочил на ноги, едва не выронив гитару. Его лицо сияло таким восторгом, будто он только что обнаружил новый вид пиццы. — Ты чего молчала всё это время? У тебя такой голос! Такой... такой... настоящий! Не то что я — я просто бренчу и ору, а ты... ты поёшь! По-настоящему поёшь! — Я не... — начала Ника, чувствуя, как щёки заливает краска. — Нет, правда! — поддержал Лео, и в его глазах было искреннее удивление. — У тебя действительно хороший голос. Чистый. Сильный. Где ты научилась? — Нигде, — она пожала плечами, чувствуя себя неловко под всеобщим вниманием. — Я не училась. Я просто... иногда пела. В Лабиринте. Когда было совсем плохо. Когда... когда казалось, что ещё немного, и я сойду с ума. Это помогало... не сойти с ума. Музыка была единственным, что они не могли у меня отнять. — Это прекрасно, — тихо сказал Сплинтер, и его голос прозвучал как благословение. — Музыка — это то, что делает нас людьми. Даже когда мир пытается отнять у нас человечность. Ты хранила музыку в своём сердце, и она хранила тебя. Это великий дар. — Спой ещё что-нибудь! — потребовал Майки, снова плюхаясь на своё место и поднимая гитару. — Что угодно! То, что ты знаешь. То, что ты чувствуешь. Я подыграю. Ну пожалуйста! — Он посмотрел на неё с таким щенячьим выражением лица, с такой искренней, детской надеждой, что отказать ему было невозможно. — Ну... — она заколебалась, и её пальцы нервно затеребили край футболки. — Есть одна песня. Я не помню, откуда она. Может быть, из старого мира. Может быть, из сна. Но я помню мотив. Он простой, но... он много для меня значит. Она наклонилась к Майки и нашептала ему на ухо мелодию — тихо, чтобы никто не слышал. Его глаза загорелись, и он кивнул, быстро перебирая струны, подбирая аккорды. Через несколько секунд он уже наигрывал вступление — мягкое, переливчатое, похожее на журчание ручья. Ника закрыла глаза и запела. — Мне так не нравится, что я так хочу тебе нравиться, Так хочу тебе нравиться... Её голос звучал чисто и ясно в вечерней тишине. Потрескивание костра и стрёкот сверчков были единственным аккомпанементом. — Перестать тебя смущаться и робеть, и теряться, Просто выплетать из груди своей к тебе Красную нить... Она смотрела на костёр, но потом, словно подчиняясь какому-то внутреннему импульсу, подняла глаза и уставилась прямо на Рафаэля. Его лицо было наполовину скрыто тенью, наполовину освещено пламенем. Янтарные глаза блестели, отражая огонь. Он не двигался. Кажется, даже не дышал. Его трёхпалые руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки — не от злости, а от напряжения, от попытки удержать себя в руках. — Хочется тебя касаться, так хочется тебя касаться, Хочется тебя касаться... Её голос дрогнул на последней ноте, но она удержала его — тонкий, звенящий, пронзительный звук, который повис в воздухе и медленно растаял, как дым от костра. Тишина. Потом — взрыв. — Это было... — начал Донни и осёкся, не находя слов. Он снял очки и протёр их краем футболки — машинальный жест, который выдавал его волнение. — Это было великолепно. Научно доказано, что музыка активирует те же участки мозга, что и... впрочем, неважно. Это было прекрасно. Просто прекрасно. — У тебя талант, — коротко сказал Лео, и в его голосе звучало уважение — то самое, которое он редко выражал словами, но которое чувствовалось в каждом жесте. — Я всегда знал, что ты особенная, — добавил Майки, подмигивая. — С первого дня, как ты появилась. Помнишь? Ты нас всех победила в Mario Kart, а потом Раф чуть не сломал контроллер! Лучшее первое впечатление в моей жизни! Ника рассмеялась — нервно, с облегчением, с благодарностью. Они не осудили её. Они не посчитали её странной. Они приняли её песню так же, как приняли её саму, — со всеми её шрамами, страхами и секретами. Но один человек так ничего и не сказал. Рафаэль просто смотрел на неё. Смотрел долгим, пристальным взглядом, который говорил больше, чем любые слова. В его глазах плясали отблески костра, и в них было что-то такое, от чего у неё перехватывало дыхание. Что-то, что она боялась назвать. Что-то, что она боялась даже представить. Это был взгляд человека, который стоит на краю пропасти и решает — прыгнуть или отступить. А потом он встал, кивнул ей — коротко, почти незаметно, — и ушёл в темноту, туда, где за деревьями начиналась его ночная вахта. Его спина растворилась в тенях, но Ника продолжала смотреть ему вслед. *** Она ещё долго сидела у костра, когда остальные разошлись. Майки, зевая и бормоча что-то про «завтрак из оленины — это будет легендарно», утащил гитару в фургон. Лео ушёл проверять периметр. Донни задержался на минуту дольше, будто хотел что-то сказать, но лишь поправил очки, улыбнулся и исчез в трейлере. Сплинтер коснулся её плеча на прощание — его лапа была сухой и тёплой, как старая книга, — и удалился в кабину. Она осталась одна. Угли в костре подёрнулись пеплом, но ещё дышали жаром — глубоким, алым, пульсирующим. Она смотрела на них, не отрываясь, и огонь расплывался перед глазами, превращаясь в размытое пятно, в котором мелькали обрывки дня: его пальцы на её запястье, его глаза над пламенем, его спина, исчезающая в темноте. Она обхватила колени руками, положила на них подбородок и продолжала смотреть. Веки тяжелели. Мысли путались. Угли мерцали в такт ударам сердца — тише, тише, тише... А потом ударил свет. Яркий, оранжевый, безжалостный — прямо в лицо. Ника вздрогнула и зажмурилась. Открыла глаза снова — и не поняла, где находится. Перед ней не было костра. Не было леса. Не было ночного неба. Вместо этого — знакомая обивка дивана, стены фургона, залитые золотом, и ослепительный квадрат окна, в которое било восходящее солнце. Она сидела на диване в той же позе, что и у костра: колени подтянуты к груди, руки обхватывают голени, подбородок упирается в колени. Босая. Замёрзшая. В той же одежде. Солнце заливало фургон изнутри — такое яркое, что каждая пылинка в воздухе стала видимой, каждая царапина на пластике приборной панели, каждая складка на пледе, небрежно брошенном у её ног. Плед. Кто-то укрыл её пледом, пока она спала. Она поднесла край пледа к лицу и вдохнула — он пах дымом костра и чем-то ещё. Чем-то знакомым. Чем-то, от чего её сердце забилось чаще. Она не могла точно сказать чем, но этот запах был ей знаком — запах железа, кожи и... его? Где-то на кухне тихо гудел генератор. Пахло вчерашним ужином — мясом, дымом, травами. Откуда-то доносилось негромкое пение Майки, который уже вовсю готовил завтрак. Она слышала, как он напевает себе под нос что-то про «яичницу с беконом, лучший завтрак в мире, жаль что бекона нет, но яичница всё равно крутая». Она не помнила, как вернулась в фургон. Не помнила, как легла на диван. Она смотрела в костёр — а теперь костра нет. Только солнце. Только рассвет. *** День начался с привычного шума и суеты. Завтрак прошёл быстро — остатки вчерашнего ужина, яичница из порошковых яиц (Майки клялся, что по вкусу они «почти как настоящие, если закрыть глаза и очень сильно захотеть») и горячий чай, — а потом Лео объявил, что сегодня они снова отправятся в торговый центр. На этот раз тот, что высился на горизонте, как стеклянная гора, был непохож на все предыдущие. Огромный, пятиэтажный, с атриумом под стеклянным куполом, он выглядел почти нетронутым — витрины целы, никаких следов пожаров или разрушений. Донни сказал, что это бывший молл в пригороде Луисвилла, и Ника почувствовала, как внутри затеплилась надежда: может быть, хоть в этот раз всё пройдёт спокойно. — Сегодня никаких споров, — объявил Лео, когда фургон остановился у главного входа. Он стоял, скрестив руки, и его взгляд был тем самым «взглядом лидера», который не терпел возражений. — Идём все вместе. Ника, ты с нами. Раф, не рычи. Майки, не разбегайся. Донни, не увлекайся техникой до такой степени, чтобы забыть о времени. Вопросы? — У меня вопрос, — Майки поднял руку, как прилежный ученик. — Нет. — Но ты даже не услышал вопрос! — Это не имеет значения. Ответ всё равно «нет». — А если это будет вопрос о том, можно ли мне всё-таки... — Майки, — хором произнесли Лео, Раф и Донни. — Всё, молчу. — Он поднял руки, сдаваясь. — Но я всё равно буду смотреть по сторонам. Очень внимательно. Ниндзя-внимательно. Как орёл. Как ястреб. Как... орёл-ястреб. — Такой птицы не существует, — заметил Донни. — Будет существовать, когда я её придумаю! Ника не взяла лук — он был бесполезен в помещениях, где между ней и противником слишком мало пространства. У неё не будет времени для того, чтобы принять стойку, достать стрелу, натянуть тетиву, прицелиться и выстрелить. Она ещё не была настолько профессиональна. Вместо этого она взяла небольшой нож — тот самый, которым оборонялась на тренировке с Рафом. Он удобно лёг в руку, и она сунула его в ножны на поясе. Они вышли из фургона. Сейчас было довольно тепло — осень в Кентукки оказалась мягкой, почти летней, и солнце припекало плечи даже сквозь лёгкую куртку. Ника подставила лицо тёплым лучам и на мгновение прикрыла глаза. Ветер принёс запах сухой травы и чего-то сладкого — может быть, диких яблок, росших где-то поблизости. Хорошо. Может быть, сегодня и правда будет хороший день. Они вошли через главный вход и оказались в огромном холле. У Ники перехватило дыхание. Это было... волшебно. Атриум уходил вверх на пять этажей, и стеклянный купол над головой заливал всё пространство солнечным светом. Лучи преломлялись в пылинках, танцующих в воздухе, и создавали иллюзию золотистого дождя. В центре атриума стоял огромный фонтан — давно высохший, но всё ещё величественный, с каменными дельфинами, застывшими в вечном прыжке. Их гладкие спины блестели в солнечном свете, и казалось, что они вот-вот оживут и выпрыгнут из своего каменного плена. Вокруг фонтана, полукругом, расположились игровые автоматы — целая аркада, сверкающая огнями и звуками. Потому что она работала. — О! МОЙ! БОГ! — заорал Майки так громко, что эхо разнеслось по всему атриуму, отражаясь от стеклянного купола и возвращаясь обратно многократным «О-о-о!». — АРКАДА! ЖИВАЯ АРКАДА! СВЕТЯЩАЯСЯ! ЗВУЧАЩАЯ! НАСТОЯЩАЯ! Он рванул туда, забыв обо всех обещаниях не разбегаться. Его трёхпалые ноги мелькали так быстро, что он почти летел над мраморным полом. Лео вздохнул — тяжёлым, страдальческим вздохом человека, который давно привык к подобному, — но не стал его останавливать: в конце концов, это был просто зал с автоматами, и заражённых здесь явно не было. Остальные последовали за Майки более медленным шагом. Зал был огромным. Ряды автоматов уходили в темноту — те, что стояли дальше от фонтана, не горели, ожидая, пока кто-нибудь включит и их. Вокруг мелькали экраны всех цветов радуги: кислотно-зелёные зомби из «House of the Dead», красно-синие взрывы из «Galaga», золотистые монетки из «Mario». Вывески над автоматами сияли неоном — розовым, голубым, оранжевым. «DANCE DANCE REVOLUTION», «TIME CRISIS», «STREET FIGHTER», «DAYTONA USA» — названия мелькали перед глазами, как калейдоскоп. Где-то играла музыка — каждый автомат издавал свою мелодию, и они смешивались в какофонию, которая, тем не менее, звучала как саундтрек к старой, забытой жизни. Из динамиков неслось: «Insert coin to continue», «Player one — ready!», «Finish him!», и эти звуки были такими знакомыми, такими родными, что у Ники защипало в глазах. Она не помнила, бывала ли в таких местах до Лабиринта. Но эти звуки отзывались где-то глубоко внутри, в той части памяти, которую не смогли стереть. Как будто она стояла здесь раньше — может быть, ребёнком, может быть, с друзьями или семьёй, — и этот миг застыл в вечности, недоступный, но живой. — Донни! — Майки уже стоял у одного из автоматов и умоляюще складывал трёхпалые ладони. — Включи питание! Ну пожалуйста! Ты же можешь! Ты всё можешь! Ты гений! Ты лучший брат в мире! Во всей вселенной! Во всём мультиверсе, если он существует! — Майки, это небезопасно, — начал Донни, но его глаза уже загорелись тем самым огоньком, который появлялся, когда ему предстояло решить сложную техническую задачу. — Энергопотребление, перегрузка сети, возможное короткое замыкание... — Но ты же справишься! Ты всегда справляешься! Помнишь, как ты запустил генератор в том заброшенном госпитале? И как ты починил рацию, на которую я сел? И как ты... — Ладно, ладно! — Донни сдался, поднимая руки. — Дай мне десять минут. И электрощитовую. И не мешай. — Я не мешаю! Я вдохновляю! Молча! Почти! Через десять минут аркада ожила полностью. Все автоматы загорелись разом, и атриум наполнился светом и звуками такой интенсивности, что на мгновение показалось, будто они перенеслись в прошлое — в мир, где не было ни вируса, ни заражённых, ни ПОРОКа. Где люди просто приходили сюда по выходным, чтобы потратить пару долларов на игру и съесть мороженое. Лео и Донни направились в магазин техники, видневшийся на втором этаже — Донателло нужно было собрать рацию для Ники и починить рацию Майки, которую тот умудрился сломать уже в третий раз. «Сначала он сел на неё, — бубнил Донни, поднимаясь по эскалатору, — потом уронил в кастрюлю с супом, потом забыл вынуть из кармана и прыгнул в озеро. Я не знаю, что с ним делать. Может, вшить рацию прямо в панцирь? Или имплантировать в голову? Хотя стоп, это уже опасная территория». Майки уже воевал с зомби в «House of the Dead», яростно нажимая на пластиковый пистолет. «Получай! Получай! Ага! Я вас всех перестреляю! Я ниндзя! Я величайший охотник на зомби в истории! Ника, ты видела? Я только что снял троих одним выстрелом! Нет, четверых! Они там, за бочками! Я их вижу! Я их всех вижу! Они не спрячутся от меня!» Рафаэль тем временем подошёл к автомату, который измерял силу удара. Это был высокий столб с грушей наверху и экраном, который показывал результат. Раф усмехнулся, размял плечи, отвёл руку назад — и ударил. Груша дёрнулась, экранчик мигнул, показывая цифры — они бешено закрутились, стремясь к максимуму, а потом автомат издал жалобный писк и погас. Экран треснул, изнутри потянуло дымком. — Слабоват автомат, — фыркнул Раф, потирая костяшки. — Даже не размялся толком. Ника, стоявшая рядом, не смогла сдержать смешок. Он получился коротким, почти беззвучным — она прикрыла рот ладонью, чтобы не обидеть его. Но Рафаэль услышал. Обернулся. Приподнял гребень над глазом — ту самую замену брови, которая делала его лицо таким выразительным, несмотря на отсутствие волос. — Что, смешно? — спросил он, но в его голосе не было угрозы. Скорее, любопытство. — Немного, — призналась она. — Ты сломал автомат. Одним ударом. — Это автомат был бракованный. Я тут ни при чём. — Конечно. Бракованный. Как и тот манекен на прошлой неделе, который «сам упал». — Он сам упал. Я просто стоял рядом. И вообще, у него было неправильное крепление, я сразу заметил. Любой инженер подтвердил бы. — И тот стеллаж в торговом центре, который «сам рассыпался». — Там термиты были. Я проверял. Наверное. Она рассмеялась уже открыто, и он — о чудо! — улыбнулся в ответ. Настоящей, искренней улыбкой, которая преобразила его лицо, сделав его почти... красивым. Уголки его губ приподнялись, обнажая зубы, а в янтарных глазах заплясали озорные искорки. На мгновение он перестал быть суровым воином и стал просто... Рафом. Тем Рафом, которого видели только его братья — в редкие минуты, когда он забывал о своей роли защитника и позволял себе быть собой. — О! О! О! — Майки, который каким-то чудом успел наиграться в зомби-шутер и теперь стоял у нового автомата, замахал руками, как ветряная мельница. — Вы только посмотрите! Танцевальный автомат! «Dance Dance Revolution»! Тот самый! Я о нём мечтал! Я видел его в старых фильмах! И в интернете! Ну, когда интернет ещё был! Ника! Давай сыграем! — Что? — она удивлённо посмотрела на автомат. Две платформы с разноцветными стрелками, большой экран, на котором мелькали инструкции. — Я не умею. — Я тоже! В этом и смысл! — Майки уже вскочил на одну из платформ и призывно махал ей. — Это весело! Ну пожалуйста! Ради меня! Ради нашего кулинарного дуэта! Ради всех танцев, которые мы не станцевали в этой жизни! Если мы не станцуем сейчас, то когда? Завтра нас может сожрать зомби, а я так и не узнаю, умеешь ли ты двигаться под музыку! — Иди, — неожиданно сказал Раф. Он стоял, прислонившись к сломанному автомату, и всё ещё улыбался — теперь уже с оттенком любопытства. — Посмотрим, на что ты способна, кроме лука. Может, у тебя скрытый талант. — К твоему сведению, я очень даже способна! — Она почувствовала, как внутри закипает дух соперничества. Он бросал ей вызов — мягкий, но всё же вызов, и она не могла его проигнорировать. Ника колебалась лишь мгновение. А потом — шагнула на платформу. Первые несколько секунд были хаосом. Она путалась в стрелках, наступала не на те кнопки, пропускала ритм. Её ноги двигались с грацией новорождённого оленёнка, а руки болтались в попытке удержать равновесие. Майки рядом с ней прыгал, как сумасшедший, и его движения были настолько нелепыми и свободными, что она невольно начала подражать ему — не столько следуя указаниям на экране, сколько просто двигаясь в такт музыке. А потом что-то щёлкнуло. Она перестала думать о том, как выглядит со стороны. Перестала беспокоиться о том, что кто-то смотрит. Она просто... танцевала. Музыка гремела из динамиков — ритмичная, быстрая, зажигательная. Ника двигалась, чувствуя, как с каждым движением из тела уходит напряжение, накопившееся за дни тревог и страхов. Её волосы развевались, глаза сияли, на губах играла широкая, свободная улыбка. Майки рядом с ней выделывал какие-то совершенно невообразимые поворты — его трёхпалые ноги мелькали так быстро, что казались размытым пятном, а панцирь ничуть не мешал ему вращаться и подпрыгивать. Он был похож на большой зелёный волчок, и Ника смеялась так, что у неё заболели щёки. Рафаэль стоял в стороне и смотрел. Он видел, как она танцует — свободно, раскованно, забыв обо всём на свете. Видел, как её глаза сияют, как волосы разлетаются в такт движениям, как улыбка — настоящая, искренняя, счастливая — преображает её лицо. И он улыбался. Сам не замечая этого, он улыбался, глядя на неё, и в его груди разливалось странное, тёплое чувство — то самое, которое он отказывался называть. Оно было похоже на солнечный свет, просачивающийся сквозь щели в броне, которую он носил годами. И часть его — та часть, которая всё ещё была способна мечтать, — хотела, чтобы этот танец никогда не заканчивался. Песня закончилась, и на экране высветились результаты. Майки победил — с отрывом в несколько тысяч очков. Он издал победный вопль, больше похожий на боевой клич, и подпрыгнул, хлопая себя по коленям. — Я выиграл! Я выиграл! Чемпион! Король танцпола! Величайший танцор в истории черепах-ниндзя! И в истории людей! И в истории вообще всех! Ника, ты была великолепна, но я был ещё великолепнее! Прости, это факт! Это наука! Спроси Донни! — Ты жульничал! — Ника попыталась напустить на себя обиженный вид, но улыбка всё равно пробивалась, как солнце сквозь тучи. — Я не знаю как, но ты жульничал! У тебя три пальца, как ты вообще попадаешь по кнопкам? — Это секретная техника! Называется «танец пьяного мастера»! Я сам её придумал! Только что! Во время танца! — Майки поклонился, едва не упав с платформы, и вдруг его лицо стало заговорщицким. Он напоминал кота, который только что стащил сосиску со стола и теперь планирует, как стащить ещё одну. — А теперь — желание! — Какое желание? — Ты проиграла — ты исполняешь желание! Таковы правила! Я их только что придумал, но правила есть правила! Их нельзя нарушать! Это закон вселенной! — Он наклонился к ней и зашептал на ухо — быстро, горячо, захлёбываясь от восторга. Его дыхание щекотало ей ухо, и она едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться. — Ты должна смутить Рафа. По-настоящему смутить. Так, чтобы его зелёная морда стала тёмно-зелёной. Справишься? — Майки! — Ника отшатнулась, чувствуя, как её собственные щёки заливает краска. — Это... это... — Желание! — торжествующе провозгласил он, отступая. — У тебя есть семьдесят два часа! Время пошло! Тик-так, тик-так! Он убежал к очередному автомату, а Ника осталась стоять на платформе, чувствуя, как сердце колотится в груди. Смутить Рафаэля? Она сама смущалась от одной мысли об этом. Но желание есть желание. И срок — семьдесят два часа. Она обернулась к Рафаэлю. Он всё ещё стоял у сломанного автомата и смотрел на неё с той же тёплой, едва заметной улыбкой — остатками той, что появилась, когда она танцевала. Увидев, что она смотрит на него, он не отвёл взгляд. Их глаза встретились — зелёные с янтарными, — и на мгновение весь шум аркады стих, растворился, исчез. Ника набрала воздуха в грудь и улыбнулась ему в ответ — открыто, искренне, без тени смущения или страха. — Тебе очень идёт улыбка, — сказала она просто. — Ты должен улыбаться чаще. У тебя тогда лицо становится... другим. Более... настоящим. И тут произошло то, чего она не ожидала. Рафаэль замер. Его глаза расширились. А потом кожа на его щеках — чешуйчатая, тёмно-зелёная — начала менять оттенок. Она темнела, наливаясь глубоким, почти изумрудным цветом, который расползался от скул к вискам, к шее, к плечам. Черепаший румянец — тот самый, который она уже видела раньше, но никогда — таким ярким, таким заметным, таким... очевидным. Он смутился. По-настоящему. — Я... — он отвёл взгляд, уставившись куда-то в пол, будто там было написано спасение от этого неловкого момента. — Я не... это просто... автомат сломался, вот я и... неважно. Ты просто... это не... Я не улыбаюсь, потому что... не привык. — О-О-О! — Майки, который, оказывается, всё это время подглядывал из-за соседнего автомата, выскочил из укрытия с таким видом, будто только что стал свидетелем величайшего чуда в истории. — РАФ ПОКРАСНЕЛ! ТО ЕСТЬ ПОЗЕЛЕНЕЛ! ТО ЕСТЬ... СЛУШАЙТЕ, ЭТО НЕВАЖНО! ОН СМУТИЛСЯ! Я ВИДЕЛ! ВЫ ВСЕ ВИДЕЛИ! ДОННИ! ЛЕО! ВЫ ПРОПУСТИЛИ! РАФ СМУТИЛСЯ! — Майки, — прорычал Рафаэль, и его смущение мгновенно сменилось знакомой яростью, хотя румянец всё ещё горел на его щеках, — я тебе сейчас такой подзатыльник отвешу, что ты в свой автомат залететь можешь! — Я не помещусь! Автомат маленький! А я большой! И у меня панцирь! Панцирь не пролезет! — Майки отпрыгнул на безопасное расстояние и продолжил дразнить брата уже оттуда. — Но ты попробуй! Это будет весело! Исторический подзатыльник! Я потом буду всем рассказывать: «Вот этим самым местом меня ударил Раф, когда впервые в жизни смутился!» Раф попробовал. Звонкий шлепок — и Майки, потирая макушку, но всё ещё сияя, отправился искать новые приключения, бормоча под нос что-то про «исторический день» и «надо записать в дневник, если бы у меня был дневник, надо завести дневник специально для таких случаев». А Ника стояла и смотрела на Рафаэля. Он избегал её взгляда, делая вид, что очень заинтересован потолком . Она улыбнулась — на этот раз про себя, не напоказ. Она только что смутила Рафаэля. Самого грозного, самого сурового, самого неприступного из всех братьев. И это было... приятно? Да, приятно. Очень приятно. Может быть, даже слишком приятно. *** После того как Лео и Донни вернулись с ворохом электроники — рация для Ники была почти готова, не хватало только пары деталей, а рация Майки снова дышала на ладан и, по словам Донни, «держалась на честном слове и изоленте», — было решено разделиться. Майки, Лео и Донни отправлялись в продуктовый отдел за провизией, а Нике нужна была одежда. Её старая одежда, которую она носила с самого первого дня, совсем износилась — кое-где появились дыры, кое-где протёрлась ткань, — и футболки, одолженные у черепах, были велики на несколько размеров. — Я пойду с ней, — заявил Рафаэль таким тоном, что возражать никто не решился. — Она без меня даже до магазина не дойдёт — какой-нибудь зомби сожрёт по дороге. Или стеллаж упадёт. Или пол провалится. С ней вечно что-то случается. — Раф, ты очаровательно проявляешь заботу, — не удержался Майки, но тут же спрятался за Лео, предвидя подзатыльник. — Просто констатирую факт! Ничего личного! Это научное наблюдение! Рафаэль лишь фыркнул и двинулся вперёд, жестом приказывая Нике следовать за ним. Его походка была уверенной, размашистой — походка того, кто привык быть телохранителем. И Ника, следуя за ним на полшага позади, чувствовала себя... защищённой. Может быть, даже слишком. Магазин одежды, в который они зашли, был огромным — целый этаж, разделённый на секции: мужская, женская, детская, спортивная, обувь. Везде царил полумрак — только через стеклянные витрины пробивался солнечный свет, — и от этого помещение казалось ещё более огромным. Вешалки с одеждой тянулись бесконечными рядами, как армия безмолвных манекенов, и Ника на мгновение растерялась. С чего начать? Что выбрать? В Лабиринте у неё была форма — одинаковая для всех, серая, безликая. А здесь было столько всего — цветного, разного, настоящего. — Ну, — сказал Раф, прислоняясь к колонне и скрещивая руки на груди, — давай. Выбирай. Только быстро. У нас нет всего дня. — Ты собираешься просто стоять и смотреть? — удивилась она. — А что ещё делать? Я в моде не разбираюсь. Я ношу штаны и бандану. Всё. Мой гардероб готов. — Он пожал плечами, и его пластрон чуть приподнялся. — Штаны — чтобы не смущать окружающих. Бандана — просто. Большего мне не надо. — А как же твои тренировочные штаны? И та жилетка, которую ты мне давал? — Это не мода. Это функциональность. Жилетка греет, штаны защищают. Всё просто. Никаких тебе «этот оттенок зелёного не подходит к твоим глазам» или «эта юбка слишком короткая». — Оттенок зелёного? — Ника хихикнула, перебирая вешалки. — Ты и так весь зелёный. Тебе любой оттенок подойдёт. — Очень смешно. Прямо юморист. Может, тебе стендап-карьеру сделать? «Ника и её шутки про цвет черепах» — уверен, заражённые будут умирать от смеха. — Он фыркнул, но в его глазах снова мелькнула та самая озорная искорка. — Давай, ищи свои тряпки, пока я не передумал и не потащил тебя обратно. Ника принялась за поиски. Она перебирала вешалки, вытаскивая то одно, то другое, прикладывала к себе, крутилась перед зеркалом. Рафаэль стоял у колонны и наблюдал. Иногда — когда она доставала что-то совсем уж нелепое — уголок его рта дёргался в улыбке. — Как тебе это? — она приложила к груди ярко-розовую футболку с изображением единорога, который изрыгал радугу. Единорог выглядел до абсурда счастливым. — Ужасно. — А это? — она сменила футболку на блузку с рюшами, которая выглядела так, будто её сшили в викторианскую эпоху. Рюши топорщились во все стороны, как кружевной дикобраз. — Ещё хуже. — А это? — она нахлобучила на голову огромную соломенную шляпу с искусственными подсолнухами. Подсолнухи весело покачивались при каждом её движении. Рафаэль не выдержал и рассмеялся — коротко, хрипловато, но смех был самым настоящим. — Ты похожа на огородное пугало, — выдавил он. — Сними это немедленно. Если тебя увидят заражённые, они умрут от смеха. Хотя... это же эффективно? Может, оставить? — Пугало? — она картинно обиделась, прижав руку к сердцу, но шляпу сняла. — Между прочим, пугала сейчас в моде! Ты просто не следишь за трендами! — Какие тренды? Мир разрушен. Зомби бродят по улицам. Кому какое дело до трендов? — Мне! — заявила она, возвращаясь к вешалкам. — Даже в апокалипсисе нужно выглядеть достойно. Это вопрос самоуважения. Если я позволю себе выглядеть как пугало, значит, я сдалась. А я не сдаюсь. Рафаэль замолчал на мгновение, и его взгляд стал задумчивым. Она увидела в его глазах что-то похожее на уважение. — Самоуважение — это когда ты можешь защитить себя, — сказал он наконец, но уже без прежней насмешки. — А не когда у тебя шляпа с подсолнухами. — Это не шляпа, это аксессуар! И он помог бы мне защититься! Представь: заражённый видит меня в этой шляпе, пугается и убегает! — Скорее уж умирает от смеха. Что тоже эффективно, признаю. Может, нам всем такие выдать? Новая стратегия: модная атака. — Отличная идея! Я подберу что-нибудь для тебя! Что ты хочешь — шляпу с фруктами или боа из перьев? — Только попробуй — и тренировка завтра будет в два раза длиннее. — Ты не посмеешь! — Проверь. В итоге они набрали целую гору одежды. Ника выбрала несколько футболок — простых, удобных, без дурацких принтов (хотя одну, с Микки Маусом, она всё-таки тайком сунула в стопку, когда Раф отвернулся, чтобы изучить потолок — снова эта система вентиляции). Пару шорт — джинсовые и спортивные. Тёплую кофту на случай холодных ночей. Мягкие тренировочные штаны. Майку — свободную, из хлопка. Рафаэль молча принимал каждую вещь, складывал в большую спортивную сумку, которую нашёл здесь же, и ничего не комментировал. Только когда она показала ему ещё одну футболку — на этот раз с надписью «Я выжил в зомби-апокалипсисе, и всё, что я получил, — эта дурацкая футболка», — он снова фыркнул. — Берём, — сказала она решительно. — Это MUST HAVE. — Я не знаю, что это значит. — Это значит «обязательно иметь». Я где-то слышала это выражение. Кажется, в старой рекламе. Или в журнале. Не помню точно. Но это важно. — Ты помнишь рекламу, но не помнишь свою жизнь до Лабиринта? — спросил он, и вопрос прозвучал серьёзнее, чем она ожидала. Его голос стал ниже, мягче — тем голосом, которым он говорил с ней на крыше фургона, под звёздами. — Память — странная штука, — она пожала плечами. — Иногда всплывают обрывки. Слова, образы, мелодии. Но целой картины нет. Как пазл, в котором потеряли большую часть деталей. Ты держишь в руках кусочек неба, кусочек травы, чей-то глаз — но не можешь понять, что это было за изображение. — Может, оно и к лучшему, — тихо сказал он. Его взгляд стал отстранённым, направленным куда-то внутрь себя. — Что ты имеешь в виду? — То, что некоторые воспоминания лучше не восстанавливать. Иногда... прошлое лучше оставить в прошлом. Она хотела спросить, что он знает о болезненных воспоминаниях, но промолчала. Этот разговор был для другого времени. Может быть, для другой ночи на крыше фургона. Они перешли в следующий зал. И тут Ника замерла. Это был отдел нижнего белья. Манекены в кружевных бюстгальтерах, стойки с трусиками всех цветов и фасонов, коробки с чулками, полки с пижамами. Ника почувствовала, как щёки начинают гореть. Она бросила быстрый взгляд на Рафаэля. Он застыл в дверях отдела с таким видом, будто перед ним не кружевные лифчики, а по меньшей мере армия заражённых. Его кожа — та самая, что недавно темнела от смущения, — снова начала менять оттенок. Он уставился в пол так пристально, будто надеялся, что тот разверзнется и поглотит его. — Мне... э-э... нужно... — Ника запнулась, не зная, как тактично сформулировать мысль. — Я... я подожду снаружи, — выдавил Раф и уже развернулся, чтобы уйти, но она остановила его. — Вообще-то, мне может понадобиться твоё мнение, — сказала она, и её голос прозвучал жалобно. — Ну, не по всем вопросам, конечно, но... в общем, просто стой там и смотри... то есть, нет! Не смотри! Просто... не уходи далеко. Вдруг тут заражённые. Ты сам говорил — нельзя разделяться. А если на меня нападёт манекен? Или стеллаж упадёт? Или пол провалится? — Я говорил это про магазин в целом, а не про отдел нижнего белья, — пробормотал он, но остался. Правда, теперь он смотрел строго в потолок, будто изучал систему вентиляции с дотошностью инженера. — И манекены не нападают. Обычно. — В этом мире я уже ни в чём не уверена, — ответила она, направляясь к стойкам. Ника принялась за поиски. Она двигалась между рядами быстро, стараясь не задерживаться подолгу у особенно откровенных моделей. Взяла пару удобных топов — простых, хлопковых, без кружев. Один спортивный лифчик — для тренировок. Много трусов — простых, удобных, без излишеств. И — после короткого колебания — купальник. Тёмно-зелёный, закрытый, но элегантный. Она задержала его в руках, разглядывая. Тёмно-зелёный. Как его кожа. Она тут же одёрнула себя — нет, она выбрала этот цвет не поэтому. Просто совпадение. Просто красивый цвет. Купальник был с простым кроем, но когда она приложила его к себе, то представила, как будет плавать в каком-нибудь южном озере, и улыбнулась. — Мы едем на юг, — пояснила она, вернувшись к Рафу и бросая купальник в сумку. — Мало ли. Вдруг найдём озеро или реку. Или море. До моря ещё далеко, но... Он посмотрел на купальник. Потом на неё. Потом снова на купальник. И его лицо стало ещё темнее, хотя, казалось бы, это уже невозможно. — Ты... в этом... — он запнулся. — Я... э... хорошо. Юг. Тепло. Плавать. Разумно. — Раф, ты в порядке? — В полном! — рявкнул он и развернулся к выходу. — Ты всё взяла? Отлично. Идём. Хватит тут... ходить. Там, наверху, очень интересная система противопожарной сигнализации. Я уже почти разобрался, как она работает. — Почти всё. Ещё минуту. — Она взяла с полки упаковку носков и бросила в сумку. — Хорошо. Потому что я, кажется, уже выучил расположение каждого вентиляционного отверстия в этом зале. Их двенадцать. И одно подозрительно напоминает лицо Майки. Она прыснула, и напряжение немного спало. Когда они наконец покинули отдел нижнего белья, Рафаэль выдохнул с таким облегчением, будто только что пережил бой с целой ордой. Его плечи опустились, челюсть разжалась, и он сделал глубокий вдох, как человек, который долго был под водой и наконец вынырнул. Его лицо всё ещё было темнее обычного — похоже, черепаший румянец не сходил так быстро, как человеческий. — Никогда, — сказал он, — никогда больше не проси меня идти с тобой в отдел нижнего белья. Это была самая напряжённая миссия в моей жизни. Хуже, чем битва со Шреддером. — Ты сам вызвался меня сопровождать, — напомнила она, пряча улыбку. — Я не знал, что тут есть отдел нижнего белья! — А что, по-твоему, продаётся в магазинах одежды? — Не знаю! Штаны! Футболки! Куртки! Ботинки! Всякое... не бельё! — Он взмахнул руками, едва не задев проходящую мимо вешалку. — Бельё — это... это отдельная категория! Оно должно продаваться в отдельных магазинах! С предупреждающими знаками! «Осторожно, здесь бельё! Берегите нервы!» — Ну, теперь знаешь. Расширяешь кругозор. — Я расширю твой кругозор, когда мы вернёмся в фургон и я заставлю тебя отжиматься за каждый неудобный момент, который ты мне устроила. — Это будет очень много отжиманий. — Именно. Готовься. Я считал. Они встретились со всеми в холле. Майки тащил две огромные корзины с продуктами — консервы, крупы, специи, даже банку настоящего кофе, которую он где-то раскопал и теперь прижимал к груди как величайшее сокровище. Лео нёс рюкзак, набитый медикаментами и бинтами — аптечка пополнилась антисептиками, обезболивающими и даже антибиотиками. Донни сиял — он нашёл редкие детали и теперь мог закончить рацию для Ники. — Удачный день, — подытожил Лео, когда они вышли из торгового центра. Солнце всё ещё светило ярко, заливая парковку золотым светом. — Ни заражённых, ни проблем. Почти как в старые добрые времена. — Тсс! — Майки прижал палец к губам, едва не уронив банку кофе. — Не сглазь! Всегда, когда кто-то говорит «как в старые добрые времена», случается что-то плохое! Это закон жанра! Я знаю, я смотрел фильмы! Там всегда так: герои расслабляются, говорят «всё хорошо», и тут — БАМ! — монстр! — Майки, это не фильм, — начал Лео. — Именно! Поэтому мы должны быть ещё осторожнее! В фильмах у героев есть сценарная броня, а у нас её нет! Но ничего плохого не случилось. Они благополучно вернулись в фургон и тронулись в путь. *** Вечером, когда они отъехали на безопасное расстояние и остановились у небольшого ручья, журчание которого убаюкивало и успокаивало, Ника помогала Майки разбирать продукты. Фургон мягко покачивался — они стояли на месте, но старая подвеска всё ещё поскрипывала, словно корабль на якоре, — а они сидели на полу, окружённые коробками и банками. — Смотри, что я нашёл! — Майки извлёк из корзины банку сгущённого молока. Его глаза сияли, как у ребёнка в рождественское утро. — Представляешь? Сгущёнка! Настоящая! Мы можем сделать десерт! Или просто есть ложками! Я люблю есть сгущёнку ложками. Прямо из банки. Это как... как счастье в консервированном виде! — Ты будешь счастлив до диабета, — заметил Донни, проходя мимо с охапкой проводов. — Диабет — это проблема будущего! А сгущёнка — это радость настоящего! Нельзя жертвовать радостью настоящего ради проблем будущего! Это... это... как отказываться от пиццы, потому что боишься потолстеть! Глупо! — Майки уже открывал банку, и запах сладкого, густого молока поплыл по фургону. Ника улыбалась, слушая его. Она раскладывала консервы по полкам и чувствовала на себе взгляд Рафаэля. Он сидел в своём обычном углу и делал вид, что точит саи — методичные движения точильного камня, скрежет металла, — но она знала: он смотрит на неё. Она чувствовала этот взгляд затылком — тёплый, пристальный, изучающий. И она делала вид, что не замечает этого. Это была их молчаливая игра, их маленький танец, их способ быть рядом, не приближаясь. А потом все легли спать. Ночь опустилась на лес, тихая и звёздная. Фургон затих, погрузился в темноту, только мерное дыхание из спальной зоны нарушало тишину — Майки что-то бормотал во сне, Лео размеренно дышал, Донни иногда переворачивался, поскрипывая панцирем. Сплинтер спал в кабине, и оттуда доносился его тихий, почти кошачий храп. Ника лежала на своём диване и смотрела в потолок. Сон не шёл. Мысли крутились в голове, как заезженная пластинка. Сегодняшний день. Торговый центр. Танцы с Майки. Его улыбка — та самая, редкая, драгоценная. Его смущение, когда она сказала, что ему идёт улыбка — как его кожа темнела, наливаясь изумрудным румянцем. Отдел нижнего белья и его глаза, упёртые в потолок, и то, как он выдохнул, когда они ушли оттуда. Всё это складывалось в одну большую, яркую, тёплую картину, от которой щемило в груди. Жизнь слишком коротка, чтобы бояться. Эта мысль пришла внезапно — ясная, простая, как удар колокола. Жизнь слишком коротка, чтобы бояться того, что что-то не выйдет, что-то не получится, что-то окажется ошибкой. Она уже столько раз была на волосок от смерти. Она столько раз теряла всё. Может быть, пришло время рискнуть? Может быть, пришло время сказать ему? Она встала. Тихо, стараясь не скрипеть половицами — третья от двери всегда скрипела, она знала это, — прошла через салон и полезла на крышу. Рафаэль был там. Конечно, он был там. Сидел на своём обычном месте, прислонившись спиной к поручню, и смотрел на звёзды. Бутылка виски стояла рядом — та самая, которую Донни использовал для дезинфекции, и которую Раф, очевидно, реквизировал для своих целей. Сигарета тлела в пальцах, выпуская в ночной воздух тонкую струйку дыма, которая пахла табаком и чем-то пряным. Он не обернулся, когда она вылезла из люка. Просто подвинулся, освобождая место. Будто знал, что она придёт. Будто ждал. Будто они делали это тысячу раз — хотя на самом деле это был всего лишь третий или четвёртый раз, когда она поднималась к нему на крышу. Ника села рядом, чувствуя, как холодный металл крыши холодит бёдра сквозь тонкую ткань шорт. Некоторое время они молчали — просто смотрели на звёзды, и это молчание было наполнено смыслом. Где-то в лесу ухнула сова. Ветер шелестел в кронах деревьев. Звёзды мерцали над ними — тысячи, миллионы звёзд, равнодушных и прекрасных. Потом он протянул ей бутылку. Их пальцы соприкоснулись, когда она принимала её — его прохладные чешуйчатые пальцы и её тёплые человеческие. Искра. Всегда эта искра. Она сделала глоток — виски обжёг горло, но тепло разлилось по телу, придавая смелости. — Раф, — начала она и замолчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он повернулся к ней. Янтарные глаза в лунном свете казались почти золотыми, и в них отражались звёзды — целая вселенная в одном взгляде. Он не спрашивал, не торопил. Он просто ждал. Всегда ждал — терпеливо, спокойно, как скала, о которую разбиваются волны. И Ника, набрав в грудь побольше воздуха — прохладного, ночного, пахнущего хвоей и виски и им, — открыла рот, чтобы наконец сказать то, что должна была сказать уже давно.