Свет в броне

Пробуждение было резким, как удар током. Ника открыла глаза и уставилась в потолок фургона, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле — гулко, часто, словно она только что пробежала марафон. Она не помнила, что ей снилось, но что-то тревожное, что-то, от чего остался лишь смутный, липкий осадок и желание немедленно встать, двигаться, что-то делать. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию, и пыталась понять, что её разбудило. Может быть, кошмар? А может, наоборот — что-то слишком яркое, слишком эмоциональное? Что-то, связанное с ним? Она не знала. Но спать больше не хотелось совершенно. Сон ушёл, как вода в песок, оставив после себя только сухую, звенящую пустоту и странное, тревожное возбуждение, покалывающее кончики пальцев. Часы на приборной панели показывали без двадцати пять. За окном едва брезжил рассвет — небо было тёмно-синим, почти чернильным, с тонкой, дрожащей золотистой полоской на горизонте, которая с каждой минутой становилась всё шире, словно кто-то медленно раздвигал занавес. Птицы ещё молчали. Даже генератор гудел как-то приглушённо, словно тоже спал и не хотел просыпаться, издавая низкое, убаюкивающее жужжание. В фургоне стояла та особенная, глубокая тишина, какая бывает только в предрассветные часы, — тишина, в которой слышно, как оседает пыль и как потрескивают остывающие стены, и как где-то далеко, за лесом, одинокий койот выводит свою тоскливую песнь. Ника села на диване, потянулась, разминая затёкшие за ночь плечи, и прислушалась. Тишина. Все спали. Даже Майки, который обычно уже ворочался в это время, бормотал что-то во сне или начинал напевать, сегодня не издавал ни звука. Только тихое, ритмичное дыхание доносилось из спальной зоны, да иногда слышался лёгкий скрип — наверное, кто-то перевернулся на другой бок. Она встала — нога почти не болела, лишь слегка ныла при резких движениях, напоминая о недавнем ранении, — и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, прошла в ванную. Умывание холодной водой помогло прогнать остатки сна. Она плескала её в лицо снова и снова, чувствуя, как ледяные капли стекают по шее за воротник футболки, как оживает кожа, как проясняется голова. Вода здесь всегда была холодной — Донни так и не починил подогрев, и по утрам она была почти ледяной, но это было даже к лучшему. Ледяная вода прогоняла дремоту лучше всякого кофе. Она смотрела на своё отражение в зеркале — растрёпанные русые волосы, которые в утреннем полумраке отливали медью, бледная кожа, огромные зелёные глаза, в которых застыло что-то решительное. Что-то, чего она сама ещё не понимала. Что-то новое, что зрело внутри и готовилось вырваться наружу. Она плеснула воду в лицо ещё раз, вытерлась полотенцем и вышла. На кухне она налила себе тёплой воды из термоса, который Майки всегда оставлял с вечера (его личная традиция — «чтобы любой, кто проснётся ночью, мог попить и не разбудить остальных»), сделала несколько глотков и замерла. Что-то тянуло её в заднюю часть фургона. Что-то, чему она не могла сопротивляться. Какой-то внутренний магнит, стрелка которого неизменно указывала в его сторону. Она поставила кружку и тихо, стараясь не скрипеть половицами, прошла мимо дивана, мимо кухни, мимо двери в туалет — туда, где стояли двухэтажные кровати. Занавеска, отделяющая спальную зону, была чуть отдёрнута — сантиметров на двадцать, не больше. Сквозь щель пробивался слабый свет из салона, рисуя на полу узкую полоску. Она заглянула внутрь, затаив дыхание. Рафаэль спал на нижней кровати. Его массивное тело было укрыто пледом, но плед сполз, обнажая широкую грудь, покрытую тёмно-зелёной чешуёй, и мощные плечи. Пластрон на груди — костяная пластина, гладкая и прохладная на вид — тускло блестел в предрассветном свете, просачивающемся сквозь маленькое окошко. Он лежал на спине — насколько это вообще было возможно для черепахи с панцирем, и это выглядело немного неудобно, — но его лицо было... умиротворённым. Расслабленным. Почти нежным. Ника замерла. Она никогда не видела его таким. Обычно его лицо было напряжённым, суровым, с вечно нахмуренными бровями и сжатыми челюстями. Обычно он выглядел так, будто готов в любой момент вскочить и броситься в бой. Но сейчас, во сне, оно расслабилось. Морщинки на лбу разгладились, и он казался... моложе? Беззащитнее? Словно маска, которую он носил днём, сползла, и под ней обнаружилось что-то совсем другое. Губы — те самые, у которых не было губ, но которые всё равно были губами, — были чуть приоткрыты. Он дышал ровно, глубоко, и его грудь мерно поднималась и опускалась в ритме, который завораживал, гипнотизировал. Она смотрела на него и не могла оторваться. Что-то в этом зрелище было завораживающим, почти гипнотическим. Он был... красивым? Да, наверное, это было правильное слово. Красивым — не в человеческом смысле, а в каком-то другом, более глубоком. Красивым, как красив старый лес на закате, когда стволы деревьев окрашиваются в золото. Как красива гроза над океаном, когда молнии разрывают небо. Как красив хищник в своей естественной среде обитания — мощный, опасный, но исполненный какой-то дикой, первозданной грации. Ей вдруг вспомнились слова, сказанные им вчера ночью, когда она отшатнулась от него: "Ты смотрела на меня с ужасом. С отвращением. Как и все. Как всегда." Но сейчас, глядя на него спящего, она не чувствовала ни ужаса, ни отвращения. Только тепло. Только странную, щемящую нежность, от которой сжималось сердце. Ей хотелось протянуть руку и коснуться его щеки, просто быть рядом. Она не знала, как назвать это чувство, но оно было самым сильным из всех, что она когда-либо испытывала. — Долго будешь пялиться? Голос прозвучал так неожиданно, что Ника подпрыгнула на месте, едва не вскрикнув. Рафаэль не открыл глаз, но уголок его рта дрогнул в усмешке — той самой, которую она уже научилась узнавать. Он не спал. Он не спал всё это время! Он лежал и притворялся, а она стояла и пялилась на него, как... как влюблённая дурочка. — Я... я не... — она попятилась, заикаясь, и затылок с глухим стуком встретился с краем верхней кровати. Боль прострелила голову, и из глаз посыпались искры. — Ай! И в этот же момент, словно по закону подлости, сверху свесилась чья-то нога — зелёная, трёхпалая, — и шлёпнула её прямо по макушке, добавив к удару о кровать. Ника дёрнулась, схватилась за голову и подняла глаза. Майки лежал на верхней кровати в самой невообразимой позе — одна нога свешивалась вниз, рука была закинута за голову, а вторая нога каким-то чудом оказалась на подушке, рядом с головой. Он похрапывал с тихим присвистом и даже не пошевелился. Кажется, его совершенно не волновало, что его конечность только что атаковала ничего не подозревающую девушку и что его поза нарушала все законы анатомии. С его губ даже сорвалось что-то похожее на "пицца..." вперемешку со счастливым вздохом. — Я хотела потренироваться, — пробормотала Ника, потирая ушибленную голову. — Извини. Я думала, ты спишь. Я не хотела... пялиться. То есть, я не пялилась. Я просто... стояла. И смотрела. Случайно. — Ты просто стояла и смотрела на меня, пока я сплю, — он наконец открыл глаза и приподнялся на локте. — Это называется «пялиться». — Ты не спал! Ты сам сказал! — Я медитировал. С закрытыми глазами. Это почти то же самое. — Медитировал в пять утра?! Кто вообще медитирует в пять утра? — Лучшее время для медитации. Рассвет, покой, тишина. Энергия ци течёт особенно хорошо. — Он говорил это с таким серьёзным видом, что почти можно было поверить. Ника хотела возразить — у неё на языке вертелась дюжина язвительных ответов, — но поняла, что спорить бесполезно. Он всегда находил способ вывернуть ситуацию в свою пользу. Она всё ещё стояла, прижимая руку к затылку, и чувствовала, как щёки горят. Он видел, как она смотрела на него. Видел, как она стояла и пялилась. Боже, какой позор. Она готова была провалиться сквозь пол фургона, сквозь землю, прямо к центру планеты. — Так ты хотела тренироваться? — спросил он, садясь на кровати. — Да. Если ты не против. Я знаю, что рано, но я не могла спать, и я подумала... — Я понял. Иди на улицу, я догоню. — Нет, — выпалила она быстрее, чем подумала. — Ты сейчас снова ляжешь и уснёшь. Я знаю этот трюк. — Я не усну. — Уснёшь. Ты только притворяешься, что встаёшь, а сам... — Как хочешь, — он пожал плечами и одним движением скинул плед, поднимаясь с кровати. Ника замерла. Её глаза расширились. Рот приоткрылся. А потом она резко покраснела — так сильно, что, казалось, щёки сейчас загорятся, и от них можно будет прикурить. Рафаэль был без штанов. На нём не было ничего, кроме... ну, кроме его панциря и мелких чешуек. Его ноги — мощные, мускулистые, покрытые тёмно-зелёной чешуёй, которая на бёдрах была чуть светлее, чем на голенях, — были полностью обнажены. Каждая мышца была видна под чешуёй, каждое движение перекатывалось волнами силы, словно под кожей перекатывались стальные тросы. Его бёдра были толстыми и мощными, как стволы молодых дубов, а икры — рельефными, словно высеченными из камня искусным скульптором. Чешуя на внутренней стороне бёдер была светлее, почти салатовой, и образовывала мелкий, плотный узор, напоминающий чешую экзотической рыбы. — Ты... — она заикнулась, пытаясь отвести взгляд, но глаза предательски скользили по его телу, — ты голый... — Я черепаха, — он ухмыльнулся, явно наслаждаясь её смущением. — Мы не носим пижамы. — Но обычно ты в штанах! Ты всегда в штанах! — Обычно я не сплю. А когда сплю, я без штанов. В штанах спать неудобно. Панцирь и так мешает, а тут ещё ткань. Натирает. Спина потеет. В общем, неудобно. — Он потянулся, разминая плечи, совершенно не стесняясь своей наготы. — Да ладно тебе, это просто ноги. Ты что, ног никогда не видела? — Я... я... — она резко развернулась, уставившись в стену. — Я пока разомнусь! На улице! Снаружи! Жду тебя там! И она вылетела из спальной зоны, едва не снеся занавеску, пронеслась через салон и выскочила из фургона, забыв о том, что ещё секунду назад её нога «почти не болела». Адреналин творил чудеса. На улице она остановилась, упёрлась руками в согнутые колени и попыталась отдышаться. Сердце колотилось как бешеное. Уши заложило. Лицо пылало так, что, наверное, на нём можно было жарить яичницу. Перед глазами всё ещё стояла эта картина — его обнажённые ноги, мощные, мускулистые, покрытые чешуёй, которая в предрассветном свете казалась почти чёрной. Его бёдра. Его икры. То, как перекатывались мышцы, когда он вставал. В памяти всплыла каждая деталь: маленький шрам на правом бедре, то, как его хвост (о боже, у него ведь есть хвост!) слегка качнулся. Что с ней такое? Почему она так реагирует? Это же просто ноги. Просто чешуйчатые, мускулистые, невероятно красивые ноги. Она видела его руки сотни раз, видела его шею, его лицо. Но ноги... ноги были чем-то другим. Чем-то более... интимным? Личным? Запретным? Может быть, потому что она никогда не видела их обнажёнными? Или потому что это было так... по-домашнему? Так, как видят друг друга только самые близкие? Она застонала и закрыла лицо руками. Ей нужно было взять себя в руки. Немедленно. — Не похоже на разминку, — раздался хрипловатый голос за спиной. Она резко выпрямилась и обернулась. Рафаэль стоял в дверях фургона, и теперь на нём были штаны. Обычные его штаны — свободные, тёмные, слегка потрёпанные. За спиной у него висел лук, в руке — колчан со стрелами. И на его лице играла та самая ухмылка — довольная, самодовольная, немного ехидная. Ухмылка человека (черепахи), который прекрасно знал, какое впечатление произвёл. — Я разминалась, — сдавленно ответила она. — Внутренне. Мысленно. Это новый метод. Очень эффективный. — А, ну да, — он кивнул с серьёзным видом, но в его глазах плясали искорки смеха. — Мысленная разминка. Очень эффективно. Особенно когда стоишь, согнувшись, и тяжело дышишь. — Это дыхательная гимнастика! Часть мысленной разминки! Называется «пранаяма»! — Пранаяма. Конечно. — Он спустился с крыльца и хлопнул её по плечу. — Пойдём, гимнастка. У нас мало времени до рассвета. А пранаямой займёшься вечером. И он направился в лес — туда, откуда вчера ночью вернулся весь в крови. Ника поплелась за ним, чувствуя, как неловкость расползается по телу липкой плёнкой. Она шла и думала о том, что он видел её реакцию. Видел её смущение. Видел, как она покраснела. И теперь, конечно, будет подначивать её. Потому что это Рафаэль, а Рафаэль никогда не упускал возможности подколоть кого-нибудь. Лес был прекрасен в этот предрассветный час. Туман стелился над землёй, как пролитое молоко, и в нём причудливо изгибались стволы старых дубов, покрытые бархатистым мхом. Мох на камнях светился изумрудной зеленью, влажный и густой, и капли росы на паутине блестели, как россыпь драгоценных камней, поймавших первые лучи солнца. Воздух был наполнен запахами — густой, терпкий аромат хвои, сладковатый запах прелой листвы, пряный аромат каких-то диких трав, раздавленных под ногами. Птицы начинали просыпаться — где-то в вышине засвистел дрозд, заливисто и чисто, ему ответила малиновка, и вскоре весь лес наполнился разноголосым хором, пронзительным и прекрасным. Каждый вдох наполнял лёгкие до краёв этой первозданной свежестью, и на мгновение можно было забыть, что мир погружён в хаос. Рафаэль шёл впереди — уверенно, бесшумно, как настоящий ниндзя. Его поступь была мягкой, почти кошачьей, и ни одна ветка не треснула под его ногами. Ника старалась не отставать, но её шаги были громкими и неуклюжими по сравнению с его плавной, скользящей походкой. — Ты ходишь, как стадо слонов, — бросил он через плечо. — А ты ходишь, как... как ниндзя. Это нечестно. Ты тренировался всю жизнь. — И ты тренируешься. Уже неделю. Прогресс должен быть. — За неделю ниндзя не становятся! — А ты не становись ниндзя. Стань хотя бы не слоном. Цель — не топот, а тишина. Представь, что ступаешь по яичной скорлупе. Или по тонкому льду. — По тонкому льду в лесу? Очень реалистично. — Это мысленный образ. Включи воображение. Она закатила глаза, но улыбнулась — он не видел, она шла сзади. Его подколки были грубыми, но в них не было злобы. Это была его форма общения. — А если серьёзно, — продолжил он неожиданно, — ты правда делаешь успехи. Неделю назад ты не могла стоять на ногах, а теперь бегаешь по лесу. Это прогресс. — Спасибо, — тихо сказала она, чувствуя, как эти простые слова отзываются теплом в груди. Похвала от Рафаэля была редкой, как золото, и такой же ценной. Они прошли ещё немного, и между деревьями начала проглядывать поляна. Ника ожидала, что они дойдут до неё и начнут тренировку, но Рафаэль вдруг остановился и выставил руку перед ней, преграждая путь. Она замерла, недоумевая, и уже открыла рот, чтобы спросить, в чём дело, но он прижал палец к губам — тихо, молчи. А потом указал на поляну. Там, в утреннем тумане, паслось небольшое стадо оленей. Пять или шесть грациозных животных с ветвистыми рогами, которые в лучах восходящего солнца казались золотыми, словно короны лесных королей. Они щипали траву, мирно и спокойно, не подозревая о присутствии наблюдателей. Один из них — самый крупный, с особенно внушительными рогами, размахом не меньше метра, — поднял голову и принюхался, его влажный нос подрагивал, но ветер дул в сторону леса, и он не учуял чужаков. Его бока мерно вздымались, а глаза, большие и тёмные, были полны безмятежности. Ника затаила дыхание. Она никогда не видела оленей так близко. В Лабиринте не было оленей. В мире после Лабиринта она видела их только издалека, мелькающими между деревьями — лёгкие тени, которые исчезали раньше, чем она успевала их разглядеть. А эти были здесь — живые, настоящие, прекрасные. Их рога казались произведениями искусства. Их копыта осторожно переступали по росистой траве. Даже звук, с которым они щипали траву — мягкое, ритмичное "хрум-хрум", — казался музыкой. Рафаэль молча снял лук с плеча и протянул ей. — Что? — прошептала она, не веря своим глазам. — Ты хочешь, чтобы я... — Если хочешь вкусно есть, придётся добывать пищу, — тихо ответил он. — Консервы не вечны. Мясо нужно добывать. Это часть выживания. — Но... — она смотрела на оленей, и в её груди что-то сжималось. — Они же живые. Они не заражённые. Они просто... животные. — Да. И они станут едой. Как и всё в этом мире. Волки едят оленей. Мы едим оленей. Это природа. Это круг жизни. — Но я не волк. Я... — Ты выжившая. Бери лук. — Его голос стал твёрже. — Я знаю, о чём ты думаешь. Но голод не спрашивает, волк ты или нет. Майки нуждается в свежем мясе. Донни нуждается в белке. Сплинтеру нужно полноценное питание. Ты хочешь помочь семье? Тогда сделай это. Она колебалась. Её пальцы дрожали, когда она принимала оружие из его рук. Стрелять по деревьям было легко. Стрелять по заражённым — необходимо. Даже стрелять по тем ублюдкам в торговом центре — это было оправдано, они угрожали Рафу, они угрожали ей. Но это... это было другое. Это был олень. Невинное животное, которое просто жило своей жизнью, не делая никому зла. Но она взяла лук. Встала в стойку — ноги на ширине плеч, корпус развёрнут. Положила стрелу на тетиву. Натянула — плавно, как учил Рафаэль, чувствуя, как напрягаются мышцы спины и плеч. Выдохнула, прицелилась... И тут она почувствовала чужое присутствие. Это было не то, что можно описать словами. Просто ощущение — кто-то ещё был здесь, рядом, за деревьями. Она резко развернулась, всё ещё держа лук натянутым, и увидела Донателло. Он стоял в нескольких метрах от них, за деревом, и смотрел на них с таким выражением лица, будто только что увидел привидение. Его очки съехали набок, рот был приоткрыт, а в глазах застыла смесь удивления, смущения и чего-то ещё, что Ника не могла понять. Она только сейчас осознала, как они с Рафаэлем выглядели со стороны. Он стоял вплотную к ней, его руки всё ещё лежали на её плечах и запястьях — он поправлял её стойку, помогая принять верное положение для выстрела. Со стороны это выглядело... со стороны это выглядело так, будто он обнимал её сзади. Будто они... будто они были... — О боже! — она опустила лук, чувствуя, как лицо заливает краской. — Донни! Я не... мы не... это тренировка! Я училась стрелять! В оленя! Вон там олень! Был олень! Он всё ещё там! — Доброе утро, — выдавил Донателло, и его голос прозвучал на октаву выше обычного. — Я просто... я шёл... мне нужно было... я искал грибы для анализа... редкий вид, Trametes versicolor, он растёт только на поваленных дубах и обладает иммуномодулирующими свойствами, и я подумал... в общем, я пойду. Да. Пойду. — Донни, подожди... — начала Ника. — Нет-нет, всё в порядке, я ничего не видел, то есть видел, но я не... вы не... я просто... — Он поправил очки, которые снова съехали, и отступил на шаг. — Продолжайте. Тренируйтесь. Это полезно. Для здоровья. Для координации. Для... всего. Я пойду. Да. Пойду. И он буквально умчался — быстрее, чем Ника когда-либо видела его движущимся. Только ветки затрещали за его спиной, и пара листьев медленно спланировала на землю. Где-то вдалеке раздался его приглушённый голос: "Trametes versicolor, Trametes versicolor, надо срочно найти Trametes versicolor..." Рафаэль, который всё это время стоял, прислонившись к дереву, с неизменной ухмылкой на лице, наконец издал короткий смешок. — Продолжай, — велел он, кивая на лук. — Пока вы с Донни всех не распугали. Крутитесь, как белки в колесе. В лесу надо вести себя тихо, а вы устроили тут театральное представление. Драма в трёх актах. — Я не устраивала представление! — возмутилась Ника, всё ещё пунцовая от смущения. — Это ты... ты стоял слишком близко! А он... он увидел и... боже, что он теперь подумает? — Подумает, что ты учишься стрелять из лука. Что тут такого? Давай, олень ждать не будет. Ему в отличие от Донни, не нужна причина чтобы убежать. Ника вздохнула и снова подняла лук. Олени действительно начали нервничать — они почуяли неладное, но ещё не убежали. Самый крупный самец снова принюхался и сделал шаг в сторону леса. Она повторила алгоритм — стойка, стрела, натяжение, дыхание. Рафаэль снова встал позади неё, но на этот раз не касался — просто стоял, как молчаливая поддержка. Как стена, о которую можно опереться. И она была благодарна ему за это. Она выстрелила. Стрела разрезала воздух с тонким, свистящим звуком — и вонзилась в бок оленя. Тот вздрогнул, сделал неуверенный шаг, потом ещё один — и рухнул на траву. Его тело задрожало в конвульсиях, ноги задёргались, копыта заскребли по земле, вырывая клочья травы. Из раны текла кровь — ярко-алая, почти неестественно яркая в утреннем свете, смешиваясь с росой и превращаясь в розоватые лужицы. Конвульсии становились всё слабее, пока наконец не прекратились совсем. Глаза оленя, ещё мгновение назад полные жизни, остекленели. Остальные олени бросились врассыпную, мелькая между деревьями, как тени. Через несколько секунд поляна опустела, и только тело их сородича осталось лежать на траве, одинокое и неподвижное. Ника стояла, всё ещё держа лук в опущенных руках, и смотрела на мёртвого оленя. А потом Рафаэль увидел то, чего не ожидал. Он ожидал увидеть гордость. Удовлетворение. Радость от первого удачного выстрела по живой цели. Но вместо этого он увидел слёзы. Крупные, прозрачные слёзы, которые катились по её щекам и капали на траву, смешиваясь с росой. — У него, наверное, была семья, — прошептала она. — Олениха. И оленята. Они теперь без него. Они будут ждать его, а он не придёт. Они будут искать его, нюхать траву, звать... а он не отзовётся. Рафаэль нахмурился. Он не знал, что с этим делать. Слёзы были за пределами его компетенции. Он умел сражаться, умел убивать, умел защищать. Но утешать плачущих девушек он не умел. Особенно когда они плакали из-за оленя. Он переминался с ноги на ногу, чувствуя себя неуклюжим и беспомощным. — Не распускай нюни, — буркнул он, но его голос прозвучал мягче, чем он хотел. — Это природа. Мы — хищники. Ты сделала то, что должна была. Ты добыла еду для семьи. Это достойно уважения. — Но мне жалко его, — она шмыгнула носом, вытирая щёки рукавом. — Мне тоже жалко. Я не каменный. Но он накормит нас на неделю. Майки приготовит из него отличное рагу. И стейки. И ещё что-нибудь, что он там умеет. Олень умер не зря. Его смерть даст нам жизнь. Это правильный круг. Так было всегда, так будет всегда. — Он помолчал, подбирая слова. — Знаешь, сэнсэй однажды сказал: «Не позволяй жалости парализовать твою волю. Уважай жертву, но делай то, что должен». Ты уважаешь его. Ты не радуешься его смерти. Это хорошо. Это значит, что ты человек. Но ты также сделала то, что должна была. И это тоже хорошо. Она кивнула, вытирая слёзы, и попыталась взять себя в руки. Он был прав. Он был прав, но от этого не становилось легче. И всё же его слова — неуклюжие, грубоватые, но искренние — помогли. Немного. Самую малость. — Идём, — сказал Рафаэль, забирая у неё лук. — Оленя заберём на обратном пути. А сейчас — продолжим тренировку. Ты должна попадать не только в неподвижную цель. Они пошли дальше в лес, и вскоре вышли на другую поляну — поменьше, окружённую старыми соснами, чьи стволы были покрыты толстым слоем смолы. Здесь не было оленей, только трава, мох и пара поваленных деревьев, густо заросших мхом и лишайником. Рафаэль достал мишень — старую консервную банку, которую он прихватил с собой, — и повесил на ветку. — Давай, — сказал он. — Десять выстрелов. Если попадёшь хотя бы семь раз, считай, что научилась. Она попала восемь раз. К концу тренировки её руки дрожали от усталости, но в груди разливалось тёплое чувство удовлетворения. Она действительно научилась. Она больше не была бесполезной. Она могла добыть пищу. Могла защитить себя. Могла... — А теперь борьба, — объявил Рафаэль, откладывая лук. — Что? — она уставилась на него с ужасом. — Борьба? С тобой? Ты весишь раза в три больше меня! Это не борьба, это избиение младенца! — Именно поэтому. В реальном бою противник почти всегда будет больше и сильнее. Ты должна научиться использовать его вес и силу против него самого. Ты не победишь меня. Но ты можешь застать меня врасплох. Дестабилизировать. Выиграть время, чтобы убежать. Это твоя цель. Поняла? Она нехотя кивнула и встала в стойку — ту, которой он учил её на горе. Они начали. Рафаэль двигался медленно, давая ей время реагировать. Она пыталась повторить приёмы — захват запястья, бросок через бедро, удушающий. Получалось плохо. Он был слишком тяжёлым, слишком сильным, слишком быстрым. Каждый раз, когда ей казалось, что она поймала его, он ускользал — легко, как вода. — Ты слишком напряжена, — говорил он. — Расслабься. Не думай. Чувствуй. — Я чувствую только усталость, — пропыхтела она, пытаясь провести подсечку. — И боль в ноге. — Это потому что ты думаешь об усталости. Не думай. Делай. Она сделала выпад. Он легко уклонился, перехватил её руку — и в следующий момент она уже летела на землю. Но в последний момент, падая, он зацепил её ногой, и она, вместо того чтобы упасть отдельно, рухнула прямо на него. Прямо на него. Она лежала на его пластроне, и её лицо было в нескольких сантиметрах от его лица. Она видела каждую деталь. Шрам над верхней губой — тонкий, почти незаметный, старый шрам, которого она раньше не замечала. Ноздри, которые шумно втягивали воздух. Глаза — янтарные, с расширенными зрачками, — которые смотрели прямо на неё, прожигая насквозь. Его красная бандана съехала с глаз и держалась теперь только на макушке, открывая его лицо полностью — нечеловеческое, покрытое чешуёй, с мощными надбровными дугами и отсутствующими губами. Но именно это несовершенство, эта чуждость, почему-то притягивали её. Почему-то делали его ещё более... красивым? Нет, не красивым. Привлекательным. Завораживающим. Её рука, словно сама по себе, поднялась и коснулась его щеки. Пальцы скользнули по чешуе — она была прохладной, гладкой, чуть шершавой на скулах. Она огладила его щёку, чувствуя, как под чешуёй пульсирует кровь, как напрягаются мышцы. В этом прикосновении было что-то невыразимо интимное, что-то, что выходило за рамки слов. И тут она увидела его глаза. Шокированные. Расширенные. Он смотрел на неё так, будто она только что сделала что-то невообразимое. Что-то, чего он не ожидал. Что-то, чего он не мог понять. Его дыхание сбилось, став частым и неглубоким. Он замер, боясь пошевелиться. Осознание обрушилось, как ведро ледяной воды. Она отдёрнула руку, словно обожглась, вскочила на ноги — и побежала. Ну, насколько её ковыляние можно было назвать бегом. Она неслась через лес, не разбирая дороги, ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но она не останавливалась. Она должна была уйти. Должна была спрятаться. Должна была... Что? Что она наделала? Зачем она это сделала? Зачем она коснулась его? Зачем она посмотрела на него так? Что он теперь подумает? Что она сумасшедшая? Что она... что она влюблена в него? А что, если он оттолкнёт её теперь? Что, если он решит, что это отвратительно? Что, если он... Она вылетела из леса и ворвалась в фургон, едва не снеся дверь. Донателло, сидевший за своим рабочим столом, поднял голову и посмотрел на неё с той же странной, понимающей улыбкой, что и утром. Майки, который что-то готовил на кухне, начал было: — Эй, подруга! Ты где была так рано? У тебя такой вид, будто за тобой стадо заражённых гналось! Или не стадо, а один конкретный заражённый? Очень большой и зелёный? С красной банданой? Я просто спрашиваю, мне интересно, потому что Раф тоже куда-то ушёл — Я в душ! — бросила она и захлопнула дверь ванной. В ванной она включила воду на полную мощность и села на край ванны, обхватив голову руками. Сердце колотилось. Внизу живота разливалось жгучее, непонятное чувство, которое не имело ничего общего с болью. Оно было горячим, пульсирующим, и оно становилось только сильнее, когда она думала о нём. О его лице. О его глазах. О том, как её пальцы коснулись его щеки. Она хотела поцеловать его. Эта мысль пришла внезапно и была настолько ошеломляющей, что Ника замерла, уставившись в одну точку. Она хотела поцеловать Рафаэля. Черепаху-мутанта. Того самого ворчливого, грубого, колючего Рафаэля, который ещё неделю назад хотел выкинуть её на обочину. Того, кто стоял за её спиной и поправлял её руки на луке. Того, кто обнимал её, когда она плакала. Того, чьи глаза были янтарными и глубокими, как осеннее небо. Она хотела поцеловать его. И от этого осознания ей хотелось одновременно смеяться и плакать. — Я влюбилась в черепаху, — прошептала она, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. — Боже, я влюбилась в черепаху-ниндзя. В того, кто спит без штанов и медитирует в пять утра. В того, кто убивает заражённых голыми руками. В того, кто... кто посмотрел на меня так, будто я — единственная во вселенной. — Она истерически хихикнула. — Это самая странная, самая невозможная, самая... прекрасная вещь, которая со мной случилась. --- Рафаэль вернулся через час с тушей оленя на плече. Он бросил её рядом с фургоном и молча прошёл внутрь. Майки, увидев добычу, разразился восторженными воплями: — ОЛЕНЬ! У нас олень! Настоящий! С рогами! И с мясом! Я приготовлю из него такое рагу, что вы проглотите языки! И стейки! И суп! И, может быть, даже шашлык! У нас есть мангал? Нет? Донни, сделай мангал! Нам срочно нужен мангал! Олень — это вам не шутки! Это гастрономический праздник! Фестиваль вкуса! Торжество кулинарии! Я назову его Олень-сан! В честь японских традиций! — Майки, — прервал его Лео, появляясь из кабины. — Ты разбудишь Сплинтера. — Отец должен знать! У нас олень! Это важно! Это исторический момент! Мы не ели свежего мяса уже... я не помню сколько! Целую вечность! С тех пор, как мы нашли ту корову, которая на самом деле оказалась не коровой, а большим камнем! А теперь у нас есть олень! Свежий! С кровью! С... — Майки! — Всё, молчу. Но мысленно я всё ещё праздную. — Он достал нож и принялся разделывать тушу с энтузиазмом, который мог бы напугать неподготовленного человека. Ника тем временем сидела в углу дивана, стараясь занимать как можно меньше места, и делала вид, что читает комикс. Она не читала. Она смотрела в одну точку и думала. О нём. О его щеке. О том, как его кожа была прохладной под её пальцами. О том, как он посмотрел на неё, когда она прикоснулась к нему. О том, что теперь всё изменилось и уже никогда не будет прежним. Она тряхнула головой и заставила себя встать. Ей нужно было чем-то заняться. Чем-то, что отвлечёт её от этих мыслей, иначе она сойдёт с ума. Она подошла к Донателло, который сидел за своим рабочим столом и что-то паял. Запах канифоли и нагретого металла витал в воздухе, смешиваясь с ароматом свежего мяса, доносящимся с кухни. — Донни, — тихо сказала она. — Можно с тобой поговорить? — Конечно, — он поднял голову и поправил очки. — Что-то случилось? Ты выглядишь... взволнованной. Как будто увидела привидение. Или как будто убегала от стада слонов. — Да. То есть, нет. То есть... — она вздохнула. — Я подумала о том, что ты сказал. О вакцине. О моей крови. Я готова попробовать. Помочь тебе. С образцами и всем, что нужно. Глаза Донателло расширились, и он отложил паяльник с такой осторожностью, словно тот мог взорваться. — Ты серьёзно? — он повернулся к ней всем корпусом. — Ты понимаешь, что это значит? Это может изменить всё. Если я смогу выделить антитела и синтезировать вакцину... это будет величайшее научное открытие со времён... со времён открытия самого вируса. Возможно, даже больше. — Я понимаю, — перебила она. — Я хочу помочь. Если есть шанс, что это сработает... я должна попробовать. Но у меня есть одно условие. — Какое? — Это должно остаться между нами. Тобой и мной. Никто не должен знать. Особенно ПОРОК. Особенно кто-либо за пределами этого фургона. Если кто-то узнает, что я иммунна, они будут охотиться на меня. И на вас. Я не хочу подвергать вас опасности. — Она помолчала. — Вы — единственная семья, которая у меня есть. Я не переживу, если с вами что-то случится из-за меня. Донни кивнул, и его лицо стало серьёзным. — Я понимаю. Полностью понимаю. И я обещаю, что никто не узнает. Это будет наш секретный проект. — Он на мгновение замолчал, а потом улыбнулся той самой странной улыбкой, что и утром. — Кстати, об утре... — Донни... — её лицо залилось краской. — Я просто хотел сказать, что я рад за вас. За тебя и Рафа. Вы... вы хорошо смотритесь вместе. Я никогда не видел его таким. — Он поправил очки. — Он улыбался. Настоящей улыбкой. Не саркастической усмешкой, а настоящей. Ты делаешь его... более человечным. Если можно так выразиться. — Донни, пожалуйста, — она закрыла лицо рукой. — Давай поговорим о чём-то другом. О науке. О вакцине. О чём угодно. — Хорошо, — он кивнул и тут же переключился в научный режим. — Тогда пойдём в лабораторию. Мне понадобятся образцы твоей крови, слюны, и, если ты не против, небольшой образец ткани. Это не больно, я использую местную анестезию, которую я синтезировал сам из экстракта коки и некоторых других ингредиентов. Она полностью безопасна и действует быстрее, чем новокаин. — Донни, — перебила она с лёгкой улыбкой. — Просто делай, что нужно. Я доверяю тебе. Они прошли в трейлер. Лаборатория Донателло была маленькой, но удивительно хорошо организованной. Вдоль стен стояли стеллажи с пробирками, колбами, микроскопами и каким-то сложным оборудованием, которое Ника не могла даже идентифицировать. Посередине стоял металлический стол, над которым висела яркая лампа. Пахло спиртом, металлом и чем-то химическим — не неприятно, но специфично, с лёгким оттенком эвкалипта, который Донни, видимо, использовал для дезинфекции. — Садись, — он указал на стул. — Я постараюсь сделать всё быстро. Она села. Он засуетился вокруг, доставая пробирки, шприцы, антисептик, бинты. Его трёхпалые пальцы двигались с удивительной ловкостью и точностью — было видно, что он делал это сотни раз. — Итак, — начал он, протирая её руку антисептиком, — я возьму кровь из вены. Это стандартная процедура. Затем мазок слюны — просто ватная палочка. И микрообразец ткани с внутренней стороны щеки. Это не больно, я обещаю. Ну, разве что укол — но ты же привыкла к уколам? — Привыкла, — сухо ответила она. Он замер на мгновение, вспомнив, что она рассказывала о Лабиринте, о ПОРОКе, об их экспериментах. Его лицо омрачилось. — Прости. Я не хотел напоминать. Я иногда забываю, что у людей бывают... травмы. — Ничего, — она покачала головой. — Это другое. Ты не ПОРОК. Ты хочешь помочь. Я знаю это. Ты не привязываешь меня к столу и не стираешь мне память. Ты спрашиваешь разрешения. — Спасибо, — тихо сказал он и продолжил работу. Игла вошла в вену — быстро, почти безболезненно. Донни наполнил три пробирки кровью и аккуратно заклеил место укола пластырем. — Ты очень ловкий, — заметила Ника. — Твои пальцы... они такие большие, но ты делаешь всё так аккуратно. — Практика, — он скромно улыбнулся. — Когда у тебя три пальца с рождения, ты учишься ими пользоваться. Это как игра на музыкальном инструменте. Только вместо музыки — наука. Хотя наука — это тоже своего рода музыка. Гармония формул, ритм экспериментов... — Ты говоришь как Майки, когда рассуждаешь о пицце, — усмехнулась она. — Наверное, мы все в чём-то похожи, — он взял ватную палочку и аккуратно провёл по внутренней стороне её щеки. — Просто каждый по-своему. Майки выражает себя через еду и шутки. Лео — через дисциплину и лидерство. Раф — через защиту и... ну, ворчание. А я — через науку. А ты? Как ты выражаешь себя? Ника задумалась. Как она выражала себя? Она никогда не думала об этом. В Лабиринте у неё не было возможности выражать себя. Она просто выживала. А потом — тоже выживала. Может быть, она и сейчас выживала. Просто теперь это выживание стало... другим. Более тёплым. Более осмысленным. — Я не знаю, — честно ответила она. — Может быть, я ещё ищу способ. Может быть, мой способ — быть с вами. Быть полезной. Учиться. Защищать тех, кто стал мне семьёй. — Это хороший способ, — Донни кивнул. — Очень хороший. Он замолчал, аккуратно помещая образец ткани в пробирку. — Вот и всё. Образцы взяты. Я начну анализ сегодня же вечером. — Спасибо, Донни. — Это тебе спасибо. Ты даёшь нам надежду. Не только нам — всему миру. Если я смогу создать вакцину... — он замолчал, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который появлялся, когда он говорил о науке. — Представляешь? Вирус можно будет остановить. Люди перестанут бояться укусов. Мы сможем восстановить цивилизацию. Школы, больницы, библиотеки... Всё это может вернуться. — Или уничтожить её окончательно, — тихо добавила Ника. — Если вакцина попадёт не в те руки. Если ПОРОК получит её и сделает оружием. Или монополией. — Я об этом позабочусь, — твёрдо сказал Донни. — Никто не узнает. Это будет наш секрет. Твой и мой. — И Рафа, — добавила она прежде, чем успела подумать. — Я хочу, чтобы он знал. Он... он имеет право знать. Он защищал меня, рисковал жизнью. Он должен знать, что я... что я не просто так здесь. Донни посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул. — Хорошо. Ты расскажешь ему, когда будешь готова. А теперь иди отдыхать. Ты потеряла немного крови — тебе нужно восстановить силы. И, Ника? — она обернулась у двери. — Я рад, что ты с нами. Правда рад. Она улыбнулась и вышла из трейлера, чувствуя, как внутри разливается странная смесь надежды и тревоги. Они делали что-то важное. Что-то, что могло изменить мир. Но вместе с тем она знала: каждый шаг в этом направлении приближал их к опасности. К ПОРОКу. К тем, кто будет охотиться за ней и за её секретом. Но сейчас она не хотела об этом думать. Сейчас она хотела только одного — увидеть Рафаэля. Поговорить с ним. Объяснить ему... что? Она сама не знала. Но ей нужно было быть рядом с ним. Просто быть рядом. Она вышла из трейлера и увидела его. Рафаэль стоял у фургона, разгружая дрова для костра. Его спина была напряжена, но движения — медленными, задумчивыми. Она подошла и остановилась в нескольких шагах. — Раф.