Ночная смена

Hey! – восклицает Блэк Фрэнсис. Been trying to meet you... – выводит слоги плавно, отчетливо. С той самой небрежной ленью, которая затягивает Сынмина. Заставляет его беззвучно двигать губами. Hey. Must be a devil between us... – ноздря вздергивается, губы шепчут текст песни, кривятся в ухмылке. Дерзость прет из него сухим, горячим паром кофемашинного стимера. На кончике языка пощипывают дальнейшие – прелестные в своей грязи – слова и легкая горчинка недавно настроенного эспрессо. Этот же эспрессо с теплом разливается по пищеводу. За считанные минуты проникает сквозь стенки пустого желудка в кровь, несясь прямиком к барьеру мозга. Стучится внутрь – Тук, тук – накрывает тоненьким налетом дофаминового крема́. Он мысленно благодарит Господа Бога за его бесценные, произрастающие из почвы дары: кофейные кусты – за арабику он даже готов свечку поставить в местной церкви; и марихуану – благословенную, расслабляющую затяжку после тяжелой ночной смены. Ночные смены обычно никто не любит. Отмазки разлетаются влажными ошметками кофейной таблетки – стоит напарникам лишь взглянуть на график. Замени завтра, дед умер. Не могу выйти, собака заболела. Махнемся пожалуйста? У меня труба потекла... А кажется что мозги... – внутренне ухмыляется Сынмин. Стряпает кислую мину, демонстрирует белесые склеры. Старательно скрывая как от радости поджилки трясутся, безэмоционально заключает: – Без проблем, мы же коллеги. Когда ближе к полуночи, он провожает последнего засидевшегося гостя своим присыпанным сахарной пудрой – Доброй ночи, – пальцы сами тянутся к музыкальной гарнитуре, прокручивая энкодер по часовой стрелке. Шестьдесят квадратных метров бордовых кирпичных стен, к которым задорно примыкают патинированные деревянные столы со стульями и диванчиками из мягкого грифельного бархата – остаются полностью в его распоряжении на ближайшие несколько часов до рассвета. Кофейня будто собранная наспех, из того что было под рукой – заточена на гостя, ищущего сырую эстетику и хаос вылизанный для удачных фотокарточек. Она представляет собой некое промежуточное состояние, между «до» и «после». Словно не до конца прогрузившаяся матрица или пустынная автобусная остановка, после которой, прямо за углом раскинулся суетливый, сияющий мегаполис. Сынмин обожает это пространство – внутри грубый лофт с подвязанным розовым бантиком, снаружи – одиноко пульсирующая артерия ночного города. Особенное место для потерянных душ. Он уверен что и неупокоенные призраки периодически захаживают к нему в ведьмин час. И искренне рад плеснуть полный стакан обволакивающей бодрящей жидкости каждому желающему. Громкая музыка наполняет помещение густым туманом, держится ровно в пределах стен, никуда не отскакивая, только лишь проникая ударной волной в мозг и чувствительную нервную систему. Под ритмичные биты, сердце с задором гоняет кровь с частичками кофеина. Внутреннее я – вскипает энергией забытого на плите чайника. Пальцы – шершавые, огрубевшие от высоких температур – ласково оглаживают глянцевые изгибы Ля Марзокко. Она ворчливо пыхтит, наполняет пространство жаром похлеще любой модели с обложки Playboy. В воздухе встречаются и братаются нотки нескольких разных сортов, проникают в рот, смешиваются со слюной, раскрываются дескрипторами на языке. После часу ночи, он погружается в рутинные, крохотные дела, увеличивающие мелкую моторику – складывает салфетки, наполняет столы расходниками, штампует бумажные пакеты. Делает все то, что коллеги принимают за магию доброй феи. Взгляд неизменно возвращается к часам на стене. Длинная секундная стрелка размеренно шагает по своей замкнутой клетке, холодильники монотонно гудят, теплый свет потолочных ламп лижет кожу, отчего бледность приобретает медовый оттенок облепихового чая. Блэк Фрэнсис выплевывает смачное – ... Or whores in my head. Whores at my door... На Whores in my bed – Сынмин не выдерживает и с чувством подпевает вслух. Звучит как повелитель окружающих его механических шлюх, которые под его прикосновением грызут и расщепляют твердые зернышки, и текут тонкими горячими соками благодаря его многолетней сноровке. Ровно в этот момент, дверь с тихим шорохом распахивается. Черные, кожаные ботинки поскрипывают о ламинат. По́лы длинного плаща танцуют под напором ветра. Сынмин вспыхивает изнутри, как перегретый бойлер, глядит на часы – сегодня раньше обычного. Молодой мужчина кивает ему. Неспешно подходит к россыпи высоких стульев у барной стойки. Поступь тяжелая, хищная. Будто он не идет, а делает одолжение. И в каждом его шаге отчетливо кроется осязаемая угроза и что-то до чертиков соблазнительное. От скрипа металлических ножек о пол и... прямого, внимательного взгляда напротив – по спине пробегают мурашки. Ладонь Сынмина механически обхватывает гладкую продолговатость холдера, а угольки зрачков поблескивают невольными искорками в сторону гостя. Момент странный, даже интимный. Молчание скрещивает их одной нитью пока на фоне Ким Дил выдает эмоциональный рифф – We're chained. Почти у каждого бариста есть негласное кредо – не влюбляться в гостей. Но Сынмин и не влюблен. Он обезоружен и распят под этим переливчатым плеском обсидиана и до боли красивым лицом. Кажется, тело парня спроектировали с математической точностью как оружие массового поражения. И Сынмин определенно пополнил бесконечный список павших жертв. – Минхо, вам как обычно? – ровно спрашивает он, пока его сердце растекается по полу вместе с оброненными кубиками льда. – Мхм, – парень утвердительно хмыкает. Складывает локти на поверхность – продавливает стойку. На темном плаще поблескивают бусинки дождя. Влажная челка высветленными волнами ложится на лоб. Губы Сынмина растягиваются в улыбке – ничего особенного, стандартная для каждого гостя. В горле першит странное, невысказанное чувство. Нет, он не влюблен. Они даже не разговарили толком, о какой любви может идти речь. Матово-белый тефлоновый чайничек с гусиной шеей находит подставку и с щелчком садится в резьбу. Сынмин прокручивает винтик до оптимальных для раскрытия вкуса 94°. На полке позади него выстроившись в ряд, ждут маленькие пачечки свежеобжаренных зерен из разных стран – настоящая дружба народов. Он на секунду замирает. Пробегается взглядом хранителя мировой библиотеки – по карточкам прикрепленным к уголкам. На них мелким шрифтом – сорт, страна произрастания, обработка, обжарка. Медлит – не знает зачем – хотя уже заранее выбрал чем сегодняшней ночью удивит его. Медлит – знает он зачем! – хочет... нуждается в том, чтобы сегодня сделать один крохотный шаг навстречу. Это так же трудно, как подниматься в летних кедах по ледяной горке. Так или иначе укатишься назад под этим колючим, насмешливым взглядом.

***

Сколько ночей он видит этого парня, Сынмин уже не помнит. Тот появляется почти ежедневно, плюс-минус в одно и то же время. Сынмин глядит на часы и думает – Я не смотрю на часы и не жду его. Но глаза – как намагниченные – от каждого шороха прыгают в сторону входа. Когда в дверях появляется любая другая фигура, его плечи едва заметно опускаются и взор капельку черствеет, обдает входящего едкостью пережаренной робусты. В первое или второе посещение, Сынмин спросил его – Как вас зовут? Парень смерил его взглядом. Помолчал, подминая пухлую нижнюю губу под верхнюю, как бы прикидывая заслуживает ли тот знать его имя. От этого крохотного движения у него треснула тонкая обветренность, легонько окрашивая уста алым. Сынмин тогда невольно провел языком по своей губе – фантомно ощутив вкус чужого железа. – Минхо. – коротко ответил тот и тыльной стороной ладони стер кровь с губы. – Хорошо. Эм... можно ваш номер? Это для... для бонусной системы. – Не стоит. – отрезал парень. И Сынмин тут же захлопнулся проглотив добрую горсть неловкости. В тот день он заказал американо. Горячий и крепкий как рельеф его тела под тонкими свитерами и футболками траурных оттенков. Сынмин не поднимал взгляд, но чувствовал что тот смотрит. Следит за каждым движением – без пяти минут судья кофейного чемпионата. Под этим эфирным давлением, руки Сынмина предательски делали вид что впервые в жизни прикасаются к кофемашине. Отхлебнув глоток, он вдруг спросил: – Это разве вежливо? Сынмин опешил. Две морщинки расчертили межбровье: – Прошу прощения? Фарфоровое дно опустилось на лакированное дерево вместе с сомкнутыми в замок пальцами. Минхо повертел головой, оглядывая помещение как проснувшийся лунатик. Отвечать не торопился. Что черт возьми с ним не так – было непонятно. Но с ним явно что-то было не так. – Ты знаешь мое имя. А я твое нет. Невежливо выходит. – ответил он в тот самый момент, когда Сынмин уже твердо уверовал в то, что у него галлюцинации и вопрос ему померещился. Слава яйцам, марихуана еще не высушила оставшиеся мозги – с этой мыслью он представился потупив взор. Его внимание привлекли руки Минхо. Небольшие, красивые, с ветвистым узором вен под тонкой кожей кистей – синеватыми речными руслами. Большие пальцы покоились ногтевыми пластинами вверх. Под одной из них – сосредоточился багровый сгусток. На рану не похоже, смахивает на кро... – Грязь. – небрежно бросил Минхо, отрезая длинный нос чужого любопытства. Сынмин едва ли не поперхнулся. Под хихикающее шипение кофемашины и почти осязаемый укор в глазах Минхо, он вспомнил о необходимости пересчитать молоко в холодильнике – такой необходимости никогда не существовало. Больше в ту ночь они не говорили. Сынмин считал бутылки молока, бумажные стаканы и даже зубочистки. А когда обернулся – увидел знакомую кирпичную стену. Приглушенная музыка щекотала слух, сквозняк протискивался сквозь порожные зазоры. А высокий стул пустовал. И если бы не чашка с кофейными разводами и смятая салфетка со следами чужой кро...грязи, он бы принял Минхо за одного из наведывающихся сюда неупокоенных призраков, выискивающих свет в конце тоннеля. Через двое суток, вместе со скорбным воем ветра, он вновь соткался из промозглой темноты на том же самом месте. Его появление обрисовалось мрачной акварелью необъяснимого дежавю. Сынмин смотрел как свет ламп преломляется и тонет во тьме распахнутой байкерской косухи, как поблескивает серебро цепи на длинной шее, и мечтал ухватиться за момент. Остановить время. Оставить Минхо здесь до рассвета, как личный, внеземной артефакт для изучения. Глаза-скалолазы цеплялись за скачущий при глотании кадык, поднимались к острию нижней челюсти и скулам, мазали по маленьким озерам синевы под глазами, но он молчал. – Это битлы? – спросил Минхо, когда теплая, белая чашка опустела наполовину. – Да. – М... Какая твоя любимая песня? – Моя? – удивлено гаркнул Сынмин и ненадолго осекся, – Та, что сейчас играет... Golden slumbers. – его слова совпали с хрипотцой и мощным нажимом Пола Маккартни. – А у вас? Минхо задумчиво закусил губу, рассматривая серую штукатурку потолка. Американо остывал в замерзших ладонях. – В таком случае – Carry that weight. Он ушел не прощаясь, но эта реплика повисла в воздухе его бесплотным очертанием. Потеснив яркую глубину кофейного аромата, она замерла у потолка, словно дожидаясь следующего визита своего хозяина. Непонимание встало поперек горла, Сынмин выплюнул его в раковину вместе с умершим шотом эспрессо. Эти две песни идут друг за другом и позиционируются как две частички одного целого. Это такой элитный флирт или аутизм? Непонимание вновь подступило к горлу. И ничего с этим нельзя было поделать до следующей полуночи. Когда другой тревожной ночью, молния расчертила беспроглядные потемки небосвода, почти разламывая его на части как шоколадный пирог, Минхо – нереально красивый Носферату пожирающий сердца робких, колючих юношей – материализовался в кофейне. Как обычно, его взгляд бегло окинул помещение, скользнув по пустующему залу и камерам наблюдения. А затем замер на аристократической бледности Сынмина и круглых, блестящих пульсарах глаз. – Удиви меня! – воскликнул он опережая сближения портафильтра с кофемолкой. – Это я умею. – Сынмин улыбнулся. Тепло и мягкость свежеиспеченных круассанов исходили от него как из духовой печи. Он постарался убрать их в темный уголок, спрятать эти круассаны – чувства – подальше от чужих, цепких зрачков. Минхо беззвучно устроился на «своем» месте. Пальцы одной руки – барабанили по стойке, другой – он крутил стакан с водой, стекло рокса тихо скрежетало о дерево. Когда Сынмин поглядывая на весы, принялся вливать в воронку с молотым зерном, струйки кипятка, Минхо чуть перегнулся через стойку. Сжав губы в тонкую полосу, он внимательно рассматривал процесс, отвлекая его своим свободно преодолевающим расстояние и кофейные испарения, запахом. От него пахло невероятно. Просто крышесносно вкусно. И Сынмин – человек, которому пришлось сделать из своего носа рабочий инструмент – ощущал каждую нотку, бережно раскладывая по воображаемому колесу дескрипторов. Он незаметно похлюпал языком о нёбо и обратно – гоняя во рту аромат. В нем было что-то свежее, отрезвляющее – бергамот... легкая горчинка – грейпфрут... немного терпкости – перечная мята... Чертов, ходячий коктейль. И еще что-то, ядовитое, химическое... хлор?! Минхо отстранился, напевая себе под нос какую-то детскую считалочку. Сынмин покрутил декантер – свежесваренный кофе игриво плескался о стенки – создавая внутри емкости микро-цунами. Во рту застрял вкус хлора – встал комом посередине глотки. Он задумался, выпятив нижнюю губу. – Больно было? – зрачки Минхо сфокусировались на сайд-лабрете. – Вы о чем? Он ткнул пальцем в колечки продетые в его губу с правой стороны. Сынмин проследил за движением и выхватил свежие ссадины на костяшках его пальцев. Они алели лужицами магмы, окруженные темной корочкой застывшей лавы. Ему жутко захотелось прильнуть устами, подуть на них, чтобы все раны зажили. Но вместо этого он закусил собственную губу с металлическим стуком. И только тогда сообразил, о чем тот спрашивал. – А, вы об этом? – он потеребил пирсинг и отрицательно щелкнул языком, – Не больно. Вот у вас целый магазин бижутерии на ушах. Это наверное было больно. – Я привык. – ответил Минхо и улыбка тронула уголки его губ. Он уронил свой взгляд, в ароматное марево заполненной до краев чашки. Вдохнул, глубоко и с явным удовольствием. Не поднимая глаз, он вдруг спросил, – Можно потрогать? – Что? – Сынмин вновь потерялся. Разговор с Минхо это заранее проигрышная партия. Никогда не предугадаешь его дальнейший шаг. Остается лишь как истукану повторять: Что? Что? Что? – Колечки твои на губе. Можешь и мои потрогать, если хочешь... Сердце с глухим Хлюп – отработанной кофейной массы – рухнуло наземь. Внутри не осталось насоса гоняющего кровь и кофеин, но что-то все равно продолжало поддерживать в нем жизнь. Казалось весь дух Сынмина сейчас держался на колкости глаз и выработанном умении обдать ведром холодной воды собственную пылающую от восторга задницу. – Да. – буркнул он, – Ладно. Сделал шаг навстречу, бедрами вжавшись во внутреннюю столешницу. Между ними несдвигаемой стеной возвышалась барная стойка. Разделяла их на негласное «гость» и «персонал». Сынмин всегда сравнивал пространство внутри бара с системой органов под мышцами и костями человека. А общий зал – с поверхностью кожи. Вся важная работа и ответственные детали, оставались незамеченными. Чтобы снаружи – человек мог с благодарностью поглощать все скрытые от чужих глаз труды и наслаждаться солнечным светом гуляющим по коже. Минхо оперся локтями о стойку. Нейлон черного бомбера тихо хрустнул, собираясь в локтевой ямке ломаными линиями. Он подался вперед, протянул руку к замершему – мраморным изваянием – Сынмину. Выдох застрял у того где-то в легких, и не найдя выхода – осел в стенках. Он ощутил почти невесомое прикосновение холодного пальца к своей губе. Кончик легонько мазнул по матово-розовому рельфу, испещренному крошечными полосками. Затем нашел колечки и мягко огладил. Вместе с губой поглощенной посторонним давлением, в животе у Сынмина разлилось обволакивающее тепло. Он вдохнул полной грудью аромат Минхо. Свежесть окутала его рецепторы, и лишь где-то на самой нижней ноте едко пощипывал хлор. Было странно – что даже без кофе и травки, легкий налет кайфа умудрился накрыть его на сотую долю секунды. Минхо хмыкнул и отстранился, плюхнувшись на сидушку. Сынмин не двигался. Лимбическая система все еще обрабатывала информацию. Ониксы зрачков бегло проскакали от поверхности стойки к нечитаемому лицу напротив – Минхо прикрылся чашкой и беззвучно глотал кофе – а затем остановились на ушах. Аккуратные, такие же красивые как и хозяин, уши были украшены несколькими восходящими от мочки серебряными кольцами, а в хеликсе поблескивали минималистичные титановые гвоздики. Сынмин хотел было напомнить об обещании коснуться и его колец, но плавно стекающие с кончиков ушей к самой шее – алые пятна, остановили его. За спиной что-то грохнуло – ледогенератор выдал свежую порцию кубиков льда – и он испуганно вздрогнул вырванный из своих мыслей. Минхо не шелохнулся. Допил кофе. Звучно стукнул фарфором о стол. Коротко кивнул на прощание и ушел поскрипывая плотной подошвой ботинок. Внутри Сынмина что-то екнуло. Рухнуло пятитонновым грузовиком. Пальцы взметнулись к собственной губе – она пылала как ошпаренная. Необходимость разгадать Минхо стремительно угасала на фоне разбухшей, пульсирующей жажды вновь увидеть его здесь – сидящим напротив на своем излюбленном стуле и кидающим насмешливый взгляд из под густоты угольных ресниц. Он посмотрел на часы – Остались сутки. Нужно взять все ночные смены. Но Минхо не появлялся несколько дней. Сынмин ждал. Откровенно не досыпая, он вглядывался в клубящуюся тьму за окном, в надежде что вот-вот появится знакомый силуэт. Осенняя стужа гнала – вместе с сухими листьями – людей к порогу. Озябшие, съежившиеся, они ступали в его ночное царство. Кто-то выскребал из карманов мелочь на чашку фильтра, кто-то – пережидал ночь за чизкейком и огромным латте, кто-то – прятался от абьюзивного партнера сербая горячий чай несколько часов. Компания всегда находилась. Но совсем не та, в которой он нуждался. Одной глубокой ночью дверь распахнулась, впуская с улицы шлейф холодного воздуха и запах сырого асфальта. Сынмин вскинул голову – Минхо стоял у входа, пропахший непогодой, кутаясь в черный глянец тренча. На его лице отсвечивала туманная усталость, обнимающая синеву под глазами. Из под ворота водолазки поднимались к подбородку тонкие, витиеватые щупальца ссадины. Слова приветствия застряли у Сынмина в горле, глаза пристально вцепились в фигуру – неспешно вышагивающую по пустому пространству кофейни. Привычный скрип и вот он уже сел напротив, улыбнулся бариста – у которого мелкая дождевая дробь по телу и желание уменьшиться, прыгнуть к нему в карман, чтобы наконец узнать кем является Минхо за порогом этого места. – Как обычно? – Как обычно. Слова вспыхнули в пропитанном обволакивающей терпкостью воздухе и замерли там как редкое природное явление. Сынмин кивнул, с трудом отлепив ониксовые зрачки от гостя. Пальцы как запрограммированные жили своей жизнью: взвесили зернышки, подробили их с шумом космического корабля, смочили бумажный фильтр. Все это в компании уютного молчания и внимательного взгляда из под длинной светлой челки. Наконец, он опустил перед Минхо белоснежную фарфоровую чашку, блики потолочных ламп гуляли по кромке. Рядом оказался вспотевший декантер и изверг из себя турмалиновую жидкость. Ягодная кислотность – облачком пара – ласково коснулась лица гостя. Он провел кончиком языка по нижней губе. Так отчетливо и неторопливо, что у Сынмина выделился добрый галлон слюны. Он шумно сглотнул ее, вместе с желанием прильнуть к губам напротив. – Кения? – спросил Минхо пригубив пару раз. – М? А да, мытая. – Хорошая кислинка. – Согласен! Эм... К Кении непросто подступиться. Она как Эфиопия – нужно менять температуру, граммовку, увеличивать экстракцию... Но именно в этой сложности и вся прелесть. Вот Бразилия, – он указал на пачку бразильской арабики, – Как угодно и где угодно останется темным шоколадом и горечью разочарования на языке... Это удручает... Поэтому... – потеряв ход своих изначальных мыслей, он заметил как брови у собеседника немного вздернуты, медленно пытаясь добраться до линии роста волос. Минхо смотрел с усмешкой, так, словно хотел сказать: Зай, я не записывался на лекцию про кофейные зерна. Но молчал. Локоны пара отделялись от переливчатого турмалина в стакане. Пальцы с подбитыми костяшками крепко обнимали пухлые фарфоровые края. – Вот как... – только и ответил он. Сынмин нарисовал дежурную улыбку. А внутри неловкость подскочила до опасной отметки 12 бар. Ля Марзокко ворчливо загудела, качая воду скрытыми от глаз насосами. Сердце Сынмина, синхронизировавшись с ней, бешено гоняло эритроциты и резко подскочивший от присутствия гостя дофамин. – Ты подстригся? – неожиданно спросил Минхо, его взор с каким-то призрачным восхищением огибал шевелюру бариста. – Да... – выдохнул тот. Его темные волосы были уложены мягко и просто: короткая рваная челка распадалась на аккуратные пряди, приоткрывая лоб. В медовом свете ламп, прическа выглядела обезоруживающе мягко и вместе с тем бунтарски небрежно. Минхо кивнул, отхлебнув еще пару глотков, заключил: – Тебе идет. Очень. Душа покинула тело Сынмина в этот самый момент. Воспарила, наблюдая как его собственные пальцы сжимают грубую ткань джинс, а зрачки носятся в попытке нагнать мерзлоты на весь свой облик. – Спасибо. У вас тоже крутое окрашивание. – монотонно – как мог – ответил он, мысленно погрузившись ладонью в чужие высветленные волнистые пряди. Минхо кивнул. Поправил ворот водолазки – лицо исказило дискомфортом – казалось она натирала гематому. Кофе осталось совсем не донышке, а это значило что время выделенное на встречу стремительно подходило к концу. Паника медленно вскипала в Сынмине брошенной на плите джезвой. Нельзя было упустить его. Не в этот раз. – Что вы делаете вечером? – выпалил он. Минхо приподнял одну бровь и хмыкнул: – Вечером и узнаю. – сделал паузу, раздумывая, прикидывая какие-то свои сверхточные расчеты, – А у тебя есть предложения? – Нет. Ну то есть да. Да. Есть. – слоги посыпались из него пулеметной очередью, – Вы смотрите бейсбол? – Не особо. А что? – Ох, да так ни... – Говори. – Завтра в семь Лотте Джайантс играют против Киа Тайгерс... – решительно начал Сынмин. Отступать было некуда. Позади бесконечные ночи ожиданий и загадочный флер Минхо – отпечатавшийся на обратной стороне век – транслируемый во снах, – Я в это время буду только в пути на работу. И я рассчитываю посмотреть ночной повтор после полуночи. В том зале – телевизор... Минхо поглядел на него с минуту. Мазнул взглядом по круглым щенячьим глазам, точенным линиям подбородка и прямого носа, которые в полумраке выглядели как кьяроскуро с галерейных полотен. Обсидиан радужки хитро сверкнул в обрамлении длинных ресниц. Минхо похлопал ими, коснулся кончиком языка верхней губы. – Так ты у нас фанат Лотте Джайантс. – тень улыбки коснулась его лица, – Ладно. Я приду завтра к повтору. Не обещаю что стану избегать спойлеров игры. На том и порешили. И пока румянец полностью и не поглотил бледность лица Минхо – шелестя тренчем – он ушел. Дверь тихо щелкнула за ним. Через пару минут Сынмин наконец моргнул, оторвавшись от сереющей мглы за окном. Вдалеке только-только начали расплываться апельсиновые капли утренней зарницы. А под ребрами медленно взрастало что-то теплое, чему искать название сейчас совсем не хотелось.

***

Uh said the man to the lady... – вскрикивает Блэк Фрэнсис после чувственного припева. Сынмин оборачивается на Минхо. Челка влажная – идеальная в своей небрежности – спадает на глаза. Жемчужинки дождя сгруппировались на изящных плечах, стекают по непромокаемому плащу вниз, к ногам – там бы и Сынмин рад оказаться. Пасть ниц и не вставать. Слова вертятся на языке, утекают вниз с 94-градусным кипятком, прямиком сквозь молотое зерно. Он позволяет себе тишину. Позволяет себе вздохнуть и делать то, что у него лучше всего получается – признаваться в любви через чашку горячего кофе. – Ну что, Киа Тайгерс или Лотте Джайантс? – лукаво спрашивает Минхо. – Вы не смотрели счет? – удивляется Сынмин на секунду оторвав взгляд от весов. – Мы же договорились посмотреть вместе. – он глядит прямо, почти хирургически препарируя, но его пальцы до белых костяшек обхватившие стакан воды, и то, как на долю секунды его зубы прикусывают внутреннюю сторону щеки – стирают всю напускную уверенность. Сынмин повторяет въевшийся в ДНК ритуал: аэрирует свежесваренный кофе, подвигает теплый фарфор, с аппетитным плеском вливает жидкость, ждет пока гость – единственный чье мнение имеет для него хоть какой-то вес – пригубит. Pixies давно замолкли как и эти двое. Пустынная кофейня, мерцающая неоновом вывески во мраке ночи – в эту минуту как никогда выглядит переходным пространством между жизнью и смертью. А две фигуры, разделенные не столько деревом и кирпичом стойки, а собственной нерешительностью – сияют как два призрака, застрявших в этом месте до скончания времен. Сынмин с силой отрывает угольки зрачков от Минхо, ласково касается взглядом щеки, ушей и поднимается к часам. Минутная стрелка зависла на одиннадцати, стрелка чуть короче – почти настигла единицу. Повтор вот-вот начнется. – Повтор вот-вот начнется. – объявляет он вслух. Минхо стряхивает рукав, всматривается в объемные часы на руке. Над чашкой поднимаются волны ароматного пара, он делает ещё пару безумно вкусных глотков и направляется в соседний зал. Там темно хоть глаз выколи, в воздухе витает прохлада и кофейное послевкусие. На секунду кажется словно здесь и живет Сынмин. Выходит после смены из-за стойки, и как только первые лучи солнца касаются стен кофейни, он переступает порог этой комнаты и растворяется здесь до следующей ночи. – Сейчас включу свет. – говорит Сынмин, а из-за спины его силуэт магически подсвечивается золотом потолочных ламп. – Не стоит. – вырывается у Минхо, – Так тоже хорошо. Где пульт? Сынмин щелкает кнопку пульта. Телевизор в дальнем конце зала вспыхивает, картинка внутри быстро приобретает очертания. Какая-то реклама мельтешит на экране. Теперь можно разглядеть силуэты нескольких одиноких стульев и столов по периметру комнаты. Они темнеют по углам дремлющими зверьми. Минхо шумно выдвигает один стул – не боится побеспокоить сакральную тишину – и усаживается, рядом на стол опускается его теплая чашка. – Я сейчас, секунду... – с улыбкой бросает Сынмин и оставляет того наедине с бубнящим телевизором и сюрреалистичностью ситуации. Конверсы отстукивают стэп, пока он мчится в служебное помещение – комнату для отдыха персонала. Там, его ждет бита с подписью Пак Се Уна, которой он так наивно и так до-детски, хочет похвастаться перед Минхо. Он принес ее с собой сегодня, плотно спрятанной в бархатном чехле, отгоняя коллег от своей реликвии, которой когда-то коснулся – пусть и грифелем маркера – любимый питчер. Пальцы шустро расправляются со шнурком чехла. Гладкое, тяжелое дерево ложится в ладонь, приятно холодя кожу – Сынмин даже успевает глупо, радостно улыбнуться своему отражению в маленьком настенном зеркале. Сердце делает кульбит. Он перехватывает биту поудобнее, готовый вернуться в зал и вывалить на Минхо эту дурацкую, но такую важную для него историю про Пак Се Уна. В этот самый момент за пределами служебного помещения что-то едва заметно меняется. Давление в пространстве падает. Сынмин не слышит ни шагов, ни мягкого щелчка двери, но сквозняк, скользнувший по спине, приносит с собой отталкивающий, резкий запах. Мокрый брезент, свежевыкуренный табак и ментол. Гости? Нет, вряд-ли. Он замирает с битой в руке, инстинктивно затаив дыхание. Из глубины входной группы, перекрывая далекий бубнеж телевизора – повтор только что начался – доносится шаркающий шаг подошв и хлюпанье принесенной с улицы грязи. Кожаные ботинки Минхо скрипят иначе – тяжелее, опаснее, собраннее. А здесь – двое. Один уверенно движется впереди, второй ступает чуть поодаль, страхуя спину. Нагло проходя мимо пустующей барной стойки, они безошибочно направляются в зал, погруженный во мрак, стремятся мотыльками прямиком на синеватое свечение экрана. Туда, где на мягком стуле замер Минхо, неспешно отхлебывая свой остывающий кофе. Сынмин делает полшага к приоткрытой двери, сквозь узкую щель вглядываясь в общий зал. Различает две массивные фигуры. Они не похожи на тех, кто обычно забредает сюда в такой час. Силуэты, закутанные в кожаные куртки – грубые, будто вытесанные топором; движения – резкие, какие-то даже нервные. Один из вошедших скрывается в зале. Шумно, с издевательским вызовом выдвигает соседний деревянный стул и усаживается чуть наискосок от Минхо. Его фигура практически растворяется в густых тенях, как вымышленное чудище, которым пугают детей перед сном. Второй остается у входа в зал, застывая со скрещенными на груди руками. Телевизор взрывается шумом – яркий свет стадиона на экране кидает ошметки бликов на стены, выхватывая из темноты точеный, неподвижный профиль Минхо и сальную, оскаленную в ухмылке физиономию незнакомца напротив. – Надо же, – небрежно бросает сидящий в темноте, и его голос, хриплый и прокуренный, разрезает безмолвие кофейни ржавым ножом. – Легендарный Ли Минхо прокололся на капучинке. Приходить в одно и тоже место место каждую ночь... Теряешь хватку, приятель. – У меня непереносимость лактозы и капучино я не пью. А еще, я не приятель грязным шакалам вроде тебя. – отвечает Минхо. Голос спокойный, даже немного утомленный беседой. Он закидывает ногу на ногу – ткань брюк тихо шуршит – и делает демонстративно громкий глоток кофе, – Проваливайте отсюда. Это единственное место в мире, где меня никто не бесит. А сейчас вы ой как портите атмосферу. – Ты кого из себя возомнил? – гневно выплевывает собеседник. Слышится какая-то возня: глухой стук отброшенного стула, топот ног, хруст песка под подошвами, – Думаешь можно вот так, без последствий перебить весь клан? – Не шуми. Я смотрю матч. – стальной голос Минхо оплетает пространство как колючая проволока под натиском бури. За ним следует почти змеиный шепот кого-то из двоих и приглушенные удары, словно мешок плотно набитый зеленым зерном с размаху спустили с лестницы. За агрессивными вскриками и выдохами, голосов не различить. По крайней мере, затаившийся Сынмин слышит лишь какие-то обрывчатые фрагменты. Взмокшие пальцы крепко сжимают биту. Сердце заходится как изношенный поршневый компрессор. Короткое безмолвие длится вечность, затем раздается отчетливый щелчок – он слышал такой в фильмах, и это далеко не зажигалка или переносная шкатулка с балериной. Это пистолет снятый с предохранителя. После того, как в перепонки врезается сдавленный свист пули проскользнувшей через дуло глушителя и смачный Пум – который Сынмин помнит со школьных каникул на ферме, когда пневматом забивали скот – он вовсе теряет слух. Аналитическая система сбоит, полностью выходит из строя. В этот момент, Сынмин вовсе не думает – разучился – действует исключительно на инстинктах. К нему взывают далекие предки, сражавшиеся за тех, от кого сердце ускоряет свой шаг. Даже как-то плевать становится на будущее и прошлое. Распластаться дохлым мешком костей рядом бездыханным и не разгаданным Минхо – звучит как неплохое первое и последнее свидание. Конверсы ступают легко и беззвучно, аккуратно скользят по ламинату. Пальцы крепко сжимают биту. Дерево поглощает весь жар, которым сейчас пышет Сынмин. Золото потолочных ламп слепит глаза, он чувствует себя – хищником в открытой местности – как на ладони. Впереди, во тьме соседнего зала, мелькает холодным сиянием телевизор. Запертые в прямоугольнике, белые фигурки снуют муравьями по зеленому полю. Отдаленно в черепушку поступают голоса вперемежку с диктором матча. Синеватый свет экрана дробится на три силуэта, сплетенных в глухой свистящей потасовке на полу. Один из нападавших уже затих бесформенной грудой у стола, темная густая лужа отделяется от него словно торопится покинуть это отвратительное для себя самого тело. Но второй – массивный, как бабушкин шифоньер – навалился на Минхо всем весом, вжимая в ламинат его предплечье с зажатым в пальцах ножом. ‎ – ...И это мощнейший хит в левый филд! Страйк аут! – восторженно орет бейсбольный комментатор, пока к потолку поднимается тяжелый, ломаный хрип нападающего: – Хрен ты у меня дернешься, сука... ‎ ‎– ...Раннер пытается успеть на вторую базу... – телевизор заливает комнату неоновой зеленью, выхватывая искаженное, бешеное лицо Минхо. Испарина окутывает его лоб плотной пеленой. Он хрипит через стиснутые зубы, удерживая чужое запястье в миллиметре от своего горла: – Пошел... на хрен... ‎ ‎– ... И-и-и это хоум-ран! Невероятная игра от Джайантс! – стадион взрывается ликованием, и в этот же миг Сынмин заносит тяжелое дерево биты над чужой головой. Хрясь. Трещит чья-то бесполезная черепная коробка и драгоценная реликвия с подписью Пак Се Уна. Дерево надламывается, делит чернильную подпись на два. Теперь на одной половинке скромничает Пак, а на другой – перескочивший всю формальность приятель Се Ун. С таким же успехом, Сынмин мог отбиваться стеблем бамбука. Шифоньер бабушки на секунду замирает. Это дает Минхо фору, чтобы выхватить нож и сбросить с себя громоздкую тушу. Сынмин отскакивает назад. Шнурки развязались, плетутся по полу переваренным раменом. В ладошке по-прежнему кусок потерявшей смысл деревяшки. Минхо вскакивает с какой-то удивительной для избитого человека прытью. Яркая, эпилептическая реклама кидает калейдоскоп бликов на его обескровленное лицо. Сынмин мысленно охает – тот выглядит сейчас холодным и чертовски злым. Какой-то дрейфующий айсберг, поджидающий мелкие суда. Он заносит руку, в которой плотно зажата рукоять ножа. Лезвие блестит во мраке, игриво подмигивая, ослепляя ониксы зрачков Сынмина. – Стой...те! Минхо! – чей-то вскрик останавливает его. Сынмину требуется несколько секунд чтобы осознать что это его собственный голос. Минхо оборачивается. Ботинок крепко упирается в глотку шипящему маты мужчине. Тот звучит невнятно, с кровью выплевывает какой-то детский лепет, таким обычно перекидываются в песочнице. Перед смертью, ему определено стоит записаться к логопеду. Сынмин делает несколько шагов вперед. Походка уверенная, почти тяжелая. Не идет, а делает одолжение. Конверсы касаются лужицы крови. Она тихо хлюпает, отбрасывает капли на белый пластиковый носок, впитывается в распустившиеся шнурки и джинсовую ткань. Он молчит. Внутри пусто. Только чувство какого-то странного единения с этим ледяным изваянием – красивым до жути – Минхо. Пальцы влажные от холодной испарины, тянутся за ножом. Легкая дрожь пробегает по ним волной. – Можно мне? – спрашивает он. Минхо раскрывает рот. Челюсть почти касается ключиц скрытых за темным свитером. Его лицо сейчас сине-белое, оттенок меняется вместе с кадрами рекламы жвачки. В воздухе назойливо гудит хрипящий стон лежащего, нос щекочет металлическая солоноватость крови. Сынмин хлюпает языком о нёбо и обратно – на самом кончике ощущает умами – вписывает в воображаемое колесо дескрипторов. Стоны раздражают слух. Хочется вновь насладиться ворчанием гладенькой Ля Марзокко. Он хватает протянутый нож. Нагибается к лежащему и шепчет: – Это за Пак Се Уна и... за сорванное свидание. Нож входит прямо в сердце и остается торчать оттуда как поломанная стрела. Дальше – тишина. Только в ушах, сквозь сердечный набат, загнанным ишаком свистит чье-то дыхание. На затылок ложится ладонь. Сынмин даже не осознает что это его собственное дыхание и что Минхо впервые коснулся его. Длинные, тонкие пальцы погружаются в пряди почти медитативно, почти массажируя лихорадочный мозжечок, а холодное серебро колец приятно покалывает кожу. – Спокойно малыш. Ты в порядке? – он смотрит в глаза, как всегда открыто и прямо, но в этот раз в них плещется что-то новое, абсолютно незнакомое Сынмину, – Пора замываться перед сдачей смены, ага? Тот кивает. Действительно, совсем скоро рассвет. Еще немного, и густые, грязные тени уползут в трещинки стен и узкие подворотни. Утащат с собой Минхо до следующей ночи, а Сынмин останется здесь один на один с кровью и разъедающей горечью послевкусия. Он вновь кивает, совсем не замечая как непослушные пальцы хватают грубую ткань чужих штанов, поднимает тело за ноги, тащит вместе с Минхо сначала одного, затем другого на задний двор. Минхо вытирает руки бумажным полотенцем, им же касается замка на двери и тот с тихим Щелк – влетает в пазы, блокируя вход всем возможным затерявшимся полуночникам. Задний двор встречает их уколом холодного осеннего ветра, запахом мокрого картона и сырости гниющих листьев – этот резкий уличный микс моментально вышибает из ноздрей приторный аромат молотых зерен и удушливый запах железа. Сынмин застывает между скамейкой и мусорным баком, бездумно уставившись на свои испачканные белые носки конверсов. Голова кружится так, словно он за раз выкурил всю заначку марихуаны. Чуть поодаль, двумя безжизненными кульями развалились тела. Кровь поблескивает на кожаных куртках. Лица бледнеют во тьме. Рядом чиркает колесико зажигалки, на секунду выхватив из мрака острые скулы Минхо и его опасно сузившиеся зрачки. Он затягивается – даже это умудряется делать сексуально – пускает густой дым в предрассветное серое небо, а затем, не говоря ни слова, вкладывает дымящийся фильтр прямо между дрожащих губ Сынмина. Тот глубоко вдыхает. Наполняет полные легкие никотина. Далеко не его отменная травка, но все равно – тонкая, трепещущая на ветру вуаль спокойствия медленно окутывает его. Начиная с самых кончиков пальцев ног, она плавно поднимается до взъерошенных ежиком волос. Сынмин выкуривает чужую сигарету примерно за десять секунд. Минхо усмехается, когда тот наконец трезво вглядывается в его испачканное кровью лицо. Обсидиан зрачков хитро мерцая, зеркалит расширенные ониксы Сынмина. Ветер шелестит в кронах деревьев, одинокая ворона кричит где-то над головой, убаюкивающе потрескивает пламя на кончике сигареты. – Прикольный вечер получился. – Сынмин выдыхает смешок вместе с седым дымом. – Да, ты прав. Мне жаль что так получилось. – негромко роняет Минхо. Порыв ветра ласково треплет его челку. Сынмин с минуту молча глядит в выразительное, меловое в сумерках лицо, а затем словно решившись, приближает свое близко-близко. Губы находят чужую обветренную пухлость. Уста раскрываются, впуская последние клубы дыма прямо в Минхо. Тот покорно принимает все, что дает ему Сынмин. Будь это кофе, дым или нож в печень, он с радостью сохранит это под ребрами. Сынмин осторожен как дрессировщик тигров. Сначала мягко касаясь губ, пробуя на вкус – разбирая по палитре, он постепенно увеличивает напор. Язык проникает внутрь раскрывая чужие уста шире, зубы легонько покусывают нижнюю губу поглощенные желанием сожрать эту живую загадку. Минхо позволяет Сынмину вольность. Позволяет вести. Позволяет обмениваться слюной с привкусом кофе и табака. Любопытные пальцы тарантулами опускаются по шерстяному свитеру, проскальзывают внутрь, туда – где под нежной кожей сердце Минхо отстукивает кошачий ритм. Он находит маленькие колья сосков, легонько теребит, наслаждается тяжелыми выдохами еще какое-то мгновение. Пока холодная рука не перехватывает кисть заигравшегося Сынмина. – Малыш, ты слишком разошелся. – шепчет он севшим от желания голосом. И в противовес словам, разворачивает и вдавливает Сынмина щекой во сырость стены. – Ты никогда не оставляешь чаевые... За тобой должок... – сопит Сынмин в кирпичи. Внутри него все горит, словно кто-то опрокинул кастрюлю кипящего кордиала. Низ живота стягивает тугим, морским узлом. Пальцы ног сводит от едва сдерживаемого напряжения. Ему еще никогда в жизни не хотелось кого-либо Так сильно. – Черт, невежливо с моей стороны. – усмехается Минхо. Опаляет затылок горячим дыханием. Оно тонет в порывах ветра. Мажет по липкой испарине. Расползается островками мурашек. Ладони Сынмина ложатся на влажную стену, ощущая как чужие руки юрко находят пряжку ремня, стягивая джинсы и трусы. Минхо продавливает его спину – мол Нагнись, раздвигает ноги. А затем, опускается на колени. Прямо в размякшую, мерзлую грязь и перекись листьев с соседнего клена. По обнаженной коже Сынмина скачут мурашки, ветер хлещет, кусает внутреннюю сторону бедер, вызывает дрожь по всему телу. Он громко ахает когда пальцы Минхо разводят его ягодицы и горячий, влажный язык оказывается прямо у тугого входа. Он не ожидал этого. Честно. Ожидал чего угодно – непонятного флирта, двойного убийства, пропущенного матча, но не того как Минхо покорно опускается на колени прямо в грязь, не замечая ни сырости, ни холода. Не того, как его пальцы разводят ягодицы, а язык касается самого сокровенного места. Он двигается неторопливо и уверенно, почти так же как ступает в своих тяжелых ботинках по черному ламинату кофейни. Его язык – мокрый, горячий – скользит, почти смакуя. Губы периодически обхватывают кольцо мышц. Нос упирается прямо в тугую гибкость. Сынмин чувствует каждое движение – как он обводит кончиком языка, как надавливает, проникая внутрь. Из легких рвутся клочья выдохов, ногти скребут, собирая под ногтями бурые опилки. Над головой – темно-синее, размытое небо, которое медленно сереет, наливаясь утренним светом. – Минхо... – вырывается у него умоляюще. Тот не отвечает – рот занят чем-то поинтереснее – лишь усиливает давление. Когда его язык проникает еще глубже, обжигая стенки – мышцы Сынмина начинают расслабляться. Налитое возбуждение пульсирует, липнет к трикотажу рабочего поло. Тело требует разрядки. Мерцает в ночи красным сигнальным знаком или дымящимся динамитом. Он хочет Минхо. Хочет почувствовать внутри себя не только его язык, но и член. Он закусывает губу. Пирсинг звонко стукается о зубы. Вкус собственной крови – сладковатый, металлический – разливается по языку. – Я сейчас сдохну... Хватит тормозить... или про-про-валивай со своими трупами... – стонет он, пытаясь выдохнуть. Кажется Минхо смеется. Глухо и опасно, но это только распаляет желание, подливает керосина в без того неукротимое пламя. Он отстраняется. Сынмин оборачивается и видит его лицо прямо перед глазами. Зрачки поглотили всю радужку, яркий румянец размазан по щекам, на губах блестит влага. Улыбка – кривая, хищная, мгновенно лишающая дара речи – не позволяет Сынмину отвести взгляд. Он не знает о нем ничего, кроме того, что Минхо пьет черный кофе; согревает вечно холодные ладони нагретой фарфоровой чашкой; и следит за приготовлением с выражением лица ребенка, впервые увидевшего фокус. Он носит черное; смотрит так – словно проникает под кожу; у него крохотная родинка на носу и милая впадинка над верхней губой. А еще, он судя по всему убивает людей, и ему очень сильно нравится Сынмин. Последний пункт самый главный – стирает все «за» и «против». Оставляет лишь распятого под искрящимся обсидианом Сынмина. – Ты странный, – хрипло отзывается Минхо, – Я люблю все странное. – И это... говорит мне ходячая головоломка...? – Сынмин ухмыляется, ладони тянутся к плащу, скидывают на деревянную скамейку для перекуров. Губы лихорадочно тянутся к Минхо. Скользят по шее, мажут по мочкам ушей, зубы постукивают о лабреты. Рваное дыхание проникает прямиком в уши. Темный трикотаж отлетает в сторону под безумием ладоней. – У тебя есть что-нибудь? – спрашивает Минхо с хрипотцой и ноткой безумия в голосе. – В кармане... Крем для рук... – отвечает Сынмин. Содрав с него свитер и чувство самоконтроля, он льнет губами к крепкой груди, соблазнительно причмокивая его твердые соски. Минхо замирает. Смотрит с усмешкой: – Крем для рук? А ты подготовился. – Это для работы, – бормочет Сынмин в промежутках между поцелуями. – У бариста кожа сохнет. Холодная вода, химия, кофе... – Конечно, – усмехается Минхо. – Холодная вода. Он ненадолго отстраняется, нащупывает среди прелых листьев и влажной травы джинсы Сынмина. Пальцы рыщут по ткани – не могут найти – в нижнем кармане у самого колена, обнаруживается маленький тюбик. Теплая ладонь сжимает его, вытягивает наружу. Минхо щурится, рассматривает этикетку. Улыбается. – Миндаль и кокос, – читает он. – Ты на вкус будешь как ваш авторский напиток. – Я лучше... – Сынмин вновь отворачивается, упирается взглядом в стену. Ноги широко расставлены. Грудь тяжело вздымается. Легкие гоняют студеный осенний воздух, пропитанный озоном. Минхо выдавливает немного на пальцы. Крем холодный. Сынмин чувствует как его кожа покрывается мурашками, когда чужие пальцы касаются его ягодиц. Но холод длится только мгновение – Минхо трет густую ароматную консистенцию, согревая, втирая в кожу, медленно готовится к проникновению. Пальцы не заставляют себя ждать, входят по очереди, гладко как по маслу. Мышцы сначала плотно сжимаются вокруг. Но Минхо терпеливо массирует, надавливает, втирает крем в мышцы, пока те не начинают поддаваться. – Ты такой горячий и тугой. – шепчет Минхо пока его пальцы свободно двигаются внутри. Ноги у Сынмина дрожат и подкашиваются каждый раз, как тот находит чувствительную точку – почти издевательски надавливая и тут же отстраняясь. Стоны поднимаются с самого нутра сладотрастной эхолокацией. Член истекая предсеменной жидкостью, болезненно пульсирует сжатый в собственном кулаке. – Я готов, – он закусывает губу, выпячивает по-мальчишески узкие бедра, подмахивает ими навстречу. По телу скачет галопом крупная дрожь, коленки стремятся соприкоснуться друг с другом. Слышится металлический стук пряжки и шорох денима. Минхо притягивает его к себе, отрывая от стены. Его ладони кольцами обхватывают тонкие предплечья Сынмина и тянут за собой. Голая задница Минхо шлепается на отсыревшую скамью. Крепкие руки – под кожей бугрятся нити вен – удерживают Сынмина в сантиметре от влажной горячей головки. – Садись, – хрипит Минхо, усаживая его на колени. Тот обхватывает его бедра ногами, прижимается спиной к его груди. Находит член рукой, направляет и медленно опускается. Ноги дрожат. Он чувствует жар чужого тела у своих ягодиц. Выдыхает сипло, рвано. Когда длина постепенно наполняет его, Сынмин ярко ощущает все до последней капли: как его мышцы растягиваются принимая твердость, как чужое дыхание шпарит загривок а руки цепко сжимают бедра оставляя алые полумесяцы, как под ногами хрустит листва, и как его тело раскрывается навстречу. Нутро отзывается так, словно только и ждало этого всю жизнь. Каждая одинокая ночь и лишенная смысла смена оказывается не пустой тратой времени, а долгой тропой к этому самому моменту. Когда небо пляшет над головой, дыхание сбивается и ноги сводит от усталости, внутри сметая с пути любые «но» разливается пожирающее пламя. Тело Сынмина принимает Минхо так правильно, так идеально обхватывает его, что оба захлебываются своими приглушенными стонами. – Ты пахнешь кофе. – шепчет Минхо глубоко вдыхая, – Тебе хорошо? – Д-да, – почти хнычет Сынмин, скользя ладонью по собственной длине, – Минхо? – М? – он насаживает его еще глубже. Характерные шлепки эхом разлетаются по двору, перекрывают даже крик вороны и шорох ветра по углам. – Чем ты... а-ах... на самом деле занимаешься? – с ломанными всхлипами спрашивает Сынмин. Пожираемый сладкой истомой, он растекается под губами Минхо. Влажные и горячие, они касаются шеи, а зубы почти по-вампирски цепляют кожу, оставляя фирменные маркеры его присутствия. – Мне платят за то... – он делает мощный толчок. – Чтобы я отправлял... – руки крепко удерживают узкие бедра. – В преисподнюю некоторых плохих людей... – с тихим утробным рыком, он приподнимает Сынмина. – А еще, я слишком подсел на кофе... – со смачным шлепком он опускает его до упора. – И на одного бариста... В этот момент его член так удачно давит на простату, что перед глазами у Сынмина взрывается атомная бомба. Минхо не отпускает, удерживает себя внутри, плотно прижимается к чувствительному месту, удерживая в капкане объятий тело бьющееся почти что в агонии. Кульминация настигает его резко, выдергивает из реальности, вышибает воздух. Сынмин громко стонет и разливается себе на живот крупными брызгами. Мышцы пульсируют и сжимаются вокруг Минхо, который кончает почти мгновенно после соблазнительного в своей похабности стона. Глубину обжигает плотная струя тепла. Стекает по стенкам вниз. Мажет чужие крепкие ляжки. Впитывается в почву вместе с дождевой влагой. Атомный гриб в голове медленно оседает, оставляя после себя выжженную пустыню и звенящую тишину. Синеватое небо над задним двором кажется теперь чужим, слишком огромным. Сынмин обессиленно роняет голову назад, тяжело и хрипло вбирая ртом озоновый воздух. Тело еще подрагивает, мышцы сводит сладкой судорогой, а колени кажутся налитыми свинцом. ‎ ‎Минхо не отстраняется сразу. Он дышит в ему затылок, пока сердце прижатое к чужой влажной спине отбивает дикий, первобытный ритм. Ладонь скользит вверх, зарывается в короткие пряди на затылке и мягко, успокаивающе поглаживает. Все так естественно и идеально в своей обыденности. Что даже мертвецы в паре метров от них, кажутся всего лишь частью кофейного интерьера. ‎ ‎С тихим, влажным звуком Минхо наконец приподнимает его и аккуратно выходит. Сынмин инстинктивно сжимается от непривычной пустоты и утреннего холода, но Минхо тут же подхватывает лежащий на скамье плащ и набрасывает его на оголенные, покрытые мурашками плечи. Невесомая, дорогая ткань, пахнущая свежестью и легкой горчинкой, мгновенно окутывает уютом. ‎ ‎Минхо встает, на ходу застегивая брюки. Наклонившись, он поднимает с земли свою майку, совсем недавно сорванную Сынмином. И аккуратно, с шорохом хлопка о теплую кожу, обтирает бедра Сынмина, убирая свои следы. ‎ ‎– Ну вот, – негромко говорит Минхо, пряча румянец и блеск глаз за опущенной головой, – Теперь вполне можно вернуться к кофемашине. Есть силы стоять? ‎ ‎Сынмин кивает, хотя ноги держат с трудом. Он кутается в плащ. Какая-то странная иллюзия безмятежности крепко удерживает его в своих объятиях. Отчего по лицу у него расплывается блаженная улыбка. ‎Минхо коротко целует его в висок – легким мазком закрепляя их негласный контракт. Затем облик его снова приобретает загадочный флер, покрытый узорчатым инеем. Он разворачивается к кульям, которые час назад были людьми. Достает из кармана связку ключей и направляется к припаркованному где-то вдали рендж роверу. Глухой звук открывающегося багажника разрезает тишину двора, когда он паркуется рядом с мусорными баками. Сынмин уже оделся. Пальцы сжимают струящийся габардин плаща. Легкие гоняют студеный, предрассветный воздух. Язык подслащивает вкус поцелуев, ноги дрожат как после сотни приседаний, тело ноет – фантомно ощущая недавние прикосновения. – Прости за беспорядок, – говорит Минхо. Звучит правда виновато. В хитрых глазах проглядывается рассеянность, – Ты сможешь сам прибраться в том зале? – Да, не проблема. – заученным кредо отвечает Сынмин, – Эй... А как же камеры наблюдения? – нотки беспокойства подскакивают лишними децибелами, волнуют лоснящийся воздух. – А, об этом можешь даже не париться. Я выключаю их каждую ночь перед тем как войти. – он подмигивает, но выходит забавно – моргают сразу два глаза, слишком мило для человека с такой профессией. Все, на что хватает Сынмина это: – Охринеть... – выдох и пауза. Не слишком длинная, но такая, чтобы Минхо заволновался. – Что ты делаешь вечером? – палит он неожиданным, холостым патроном. – Работаю... А ты? – Пью кофе, а дальше посмотрим. Обсидиан находит оникс. Взгляды поглощенные надвигающимся рассветом, спящим уголком Сонсу-дона и крепкой цепью связавшей двоих, замирают. Тьма притягивает тьму. Они – как две черные дыры, чья гравитация сминает пространство вокруг, обрекая их на вечное, неразрывное слияние. Минхо кивает на прощание. Плащ зажат в пальцах Сынмина как залог, что тот обязательно вернется. Еще пару минут, он смотрит вслед красным огням удаляющегося автомобиля и возвращается в помещение, где в воздухе царит стойкий дух кофе. Что бы ни случилось: смена персонала, любовь или убийство, кофе всегда будет жить в этих стенах. Через полчаса, когда по небу растекается слабенькая, болезненная рыжина восхода, Сынмин водит тряпкой по лужице крови. В ведре с едким и почему-то родным хлором, чужая кровь превращается в ядовитую мешанину. Он наводит порядок, а глаза его неизменно обращаются к часам на стене. Осталось двадцать часов – думает он. На другом конце города, среди глухих пустырей Магока, Минхо вглядывается в объемные часы на правой руке. Перед ним пляшет пламя старой, промышленной печи заброшенной кочегарки. В ней тлеют остатки тех, кто некогда пытался отомстить наемнику только за то, что он выполняет свою работу. Но любая попытка подобраться к нему равносильна самоубийству. И никто в этом мире не посмеет испортить его ночь за чашкой горячего фильтра, пока из-за стойки на него смотрит этот колючий ониксовый взгляд. Взгляд Его бариста. Осталось двадцать часов – думает он.