Раз, два, три, четыре, пять — я иду тебя искать

Входная дверь глухо щёлкнула. Гермиона вздрогнула так резко, что едва не выронила палочку. Второй рукой она всё ещё прижимала к груди полотенце – жалкий, ненадёжный клочок махровой ткани, державшийся из последних сил. Впрочем, её нервы держались примерно так же: на одном упрямстве, на одной тонкой нитке самообладания, натянутой до предела. В её квартире только что был Драко Малфой. Драко Малфой – человек, которого она объявила в международный розыск. Человек, который умудрялся оставлять за собой не следы, а загадки; не улики, а насмешки, аккуратно разложенные по местам, словно он приглашал её не расследовать преступления, а разгадывать шарады. Он снова издевался над ней. Играл. Подбирался слишком близко. Грейнджер медленно отступила к стене ванной, прижимаясь лопатками к холодной плитке. Холод отрезвлял, но не успокаивал. Сердце билось в горле – частое, глухое, предательски громкое. Ей казалось, что этот звук слышен во всей квартире. В коридоре послышались шаги. Тяжёлые. Глухие. Неторопливые. Гермиона перестала дышать. Это мог быть он. Драко мог уйти – или вовсе остаться. Разве не в этом был весь Малфой? Захлопнуть дверь, дать жертве вдохнуть, поверить, что опасность миновала, а потом снова появиться из темноты с улыбкой, от которой кровь превращалась в тонкий лёд. И лишь уголёк от его сигареты освещает небольшое пространство – его яркие глаза, острые скулы, две ямочки и кривую усмешку, как волны самого грозного океана на свете. Он любил паузы. Любил тишину между ударами. Любил заставлять её думать, просчитывать, сомневаться — а затем доказывал, что всегда оставался на полшага впереди. Гермиона подняла палочку, направив её в сторону двери. Но пальцы слушались плохо. Не от страха – нет, она упрямо отказывалась называть это страхом. Это было нечто иное: липкое, тёмное, ползучее ощущение, будто за тонкой дверью ванной стоит не человек, а сам вопрос без ответа. Малфой стал для неё именно таким вопросом. Досье без последней страницы. Преступлением без мотива. Тенью, которая знала её маршрут лучше, чем она сама. Он стал её зависимостью. Шаги приближались. Гермиона мысленно перебрала варианты. Обезоруживающее – первым. Затем связывающее. Если он под невидимостью – выявляющее. Если успеет атаковать – щит. Если попытается аппарировать – блокировка пространства. Комната маленькая, обзор ограничен, но угол выгодный. В аврорате их учили стрелять даже вслепую – не ради поражения, а ради разведки. Заклинание, брошенное в темноту, иногда говорило больше, чем десяток свидетелей. Она уже почти произнесла формулу. Почти. За долю секунды до этого из гостиной раздалось знакомое: — Я дома! Голос Рона. Простой, громкий, будничный – такой неуместно живой в этой квартире, ещё пропитанной чужим присутствием, чужой насмешкой, чужой опасностью. Гермиона опустила палочку не сразу. Ещё несколько мгновений она стояла неподвижно, вслушиваясь в эхо его слов, позволяя реальности медленно встать на место, как неверно сдвинутая картина. Рон. Не Малфой. Не серые глаза в полумраке. Не тонкая усмешка на грани издёвки. Не голос, произносящий её имя так, будто это пароль к запертой двери. Всего лишь Рон. И от этого облегчение почему-то оказалось горьким. Адреналин втянул свою безобразную голову, отступая место рациональности. Она выдохнула – слишком резко, почти беззвучно, и только тогда поняла, что всё это время не дышала. Полотенце съехало ниже, и Гермиона машинально поправила его, чувствуя, как возвращается в собственное тело: холодная плитка за спиной, влажные волосы на плечах, дрожь в коленях, тяжесть палочки в ладони. Запах шоколада и апельсина в воздухе, в глотке и в лёгких. Когда-то голос Рона был для неё чем-то вроде гавани. Не идеальной, не тихой – шумной, рыжей, пахнущей домом, подгоревшими тостами и квиддичными спорами, – но всё же гаванью. Теперь же он всё чаще звучал как скрип двери, которую забыли смазать. Неприятный, привычный, неопасный. Они были женаты десять лет. Целое десятилетие – достаточно долго, чтобы выучить человека наизусть, и достаточно мучительно, чтобы понять: наизусть выучены только его недостатки. Рональд Уизли так и не потрудился запомнить самые простые бытовые привычки собственной жены: где она оставляет рабочие документы, почему ненавидит, когда её чашку ставят не на ту полку, отчего молчит по утрам и зачем закрывает дверь ванной на два оборота. А Гермиона, в свою очередь, гордо носила свою девичью фамилию. Грейнджер. Не Уизли. Рона это бесило – она знала. Не по громким ссорам даже, а по мелочам: по короткой складке между бровей, когда в Министерстве её называли «миссис Грейнджер»; по слишком бодрой усмешке на семейных ужинах; по тому, как он однажды, якобы шутя, сказал, что «одной Гермионе мало быть самой умной, надо ещё и фамилию в рамочку поставить». Да, Рона это бесило. Но в нескольких вещах Гермиона была уверена совершенно. Во-первых, Уизли на планете и без неё было вполне достаточно. Во-вторых, ей было уже давно глубоко плевать на обиды Рона. И в-третьих, если Гермиона Грейнджер принимала решение и намечала план, она доходила до конца – даже если конец находился в темноте, за закрытой дверью, с палочкой у виска и чужим смехом в памяти. Она повернулась к зеркалу. По стеклу медленно стекали последние капли пара. Конденсат сходил, таял, уступал место мутному отражению: бледное лицо, расширенные глаза, мокрые пряди волос, прилипшие к вискам. А вместе с влагой исчезала и надпись, оставленная на запотевшей поверхности тонкими, уверенными линиями: «Сыграем?» Слово растворялось, будто его никогда не было. Но Гермиона знала: некоторые следы не нуждаются в том, чтобы оставаться видимыми. Они оседают глубже – под кожей, в дыхании, в мысли, которую уже невозможно прогнать. Она смотрела на зеркало до тех пор, пока последняя буква не расплылась и не умерла в серебристой мутной глади. Потом крепче сжала палочку. — Сыграем, Малфой, – прошептала Гермиона так тихо, что её голос мог принять за угрозу только тот, кому она предназначалась. – Но правила теперь напишу я. И в эту минуту, стоя босиком на холодном полу, в слишком тесной ванной, с полотенцем, которое вот-вот грозило соскользнуть, Гермиона Грейнджер дала себе слово: она найдёт Драко Малфоя. Найдёт, где бы он ни скрывался. Разгадает каждую его уловку, разорвёт каждую паутину лжи, снимет с него эту самодовольную маску и, когда он наконец окажется перед ней не тенью, не загадкой, не призраком из прошлого, а обычным человеком из плоти и крови, – она защёлкнет на его запястьях магические наручники.