Раз, два, три, четыре, пять — я иду тебя искать

После смерти Пэнси Паркинсон Лондон стал тише После смерти Пэнси Паркинсон Лондон не изменился. Он всё так же просыпался в сизом тумане, вонял мокрым камнем, дешёвым кофе из магловских забегаловок и старой магией, застрявшей между кирпичами, как кровь под ногтями. Всё так же хлопали двери каминов в Министерстве. Всё так же скрипели перья в протоколах. Всё так же в газетах кричали заголовки, будто пытались перекричать саму смерть.

«СВЕТСКАЯ ЛЬВИЦА УБИТА В СОБСТВЕННОЙ КВАРТИРЕ»

«ПЭНСИ ПАРКИНСОН: ПОСЛЕДНЯЯ СТАТЬЯ, КОТОРУЮ ОНА НЕ УСПЕЛА НАПИСАТЬ»

«МАЛФОЙ ОБЪЯВЛЕН В МЕЖДУНАРОДНЫЙ РОЗЫСК»

Гермиона Грейнджер стояла у доски расследования и смотрела на фотографии Пэнси. На первой – Пэнси живая. Узкое лицо в форме сердца, тёмные волосы, которые идеальными прядями щекотали подбородок, помада цвета переспелой вишни, тонкая цепочка на шее, взгляд женщины, которая привыкла платить за правду чужой репутацией. Улыбка Пэнси была хищной. С фотографии на Грейнджер смотрела женщина, которая была уверена в себе, в своих силах и в том, что слово может ранить похлеще режущего заклинания. На второй – Пэнси мёртвая. Губы приоткрыты, будто она собиралась произнести последнюю гадость, но не успела. Глаза остекленели. На груди – рана. Неглубокая, но точная. Такая рана не выглядела делом ярости. И всё же ярость там была. Гермиона чувствовала её почти физически – в неровной линии разреза, в пятнах крови на паркете, в разбитом бокале у края ковра. Кончики пальцев Грейнджер почему-то подрагивали, когда она смотрела на второе фото, сделанное колдомедэкспертами. Хотя это был далеко не первый труп, который она видела за свою длительную в аврорате карьеру. — Ты опять не ночевала дома, – сказал Гарри, входя в небольшой кабинет, который больше походил на кабинку, но принадлежал исключительно Гермионе Грейнджер. Эта кабинка была местом её мыслей – запутанных, пыльных, но всегда чётких и рациональных. Он вошёл тихо. Слишком тихо для человека, которого весь магический мир называл героем, но Гермиона уже давно знала: Гарри умел появляться бесшумно, когда не хотел быть замеченным. В этом была его война, не ушедшая из тела. Эта война в каждом из них оставила свой кровавый мазок, который больше походил на разрез поперёк груди, не желавший заживать уже слишком долго. Он кровоточил и гноился. Опарышей лишь не хватало. Гермиона не обернулась. — Ночевала. — У себя на столе? — Стол тоже своего рода дом. — Для тараканов, Гермиона. Для её головы – осталось недосказанным. Она устало потёрла переносицу. Не хотелось рассказывать другу о том, что дома она больше не чувствовала себя в безопасности. Не хотелось говорить о том, что до сих пор будто в воздухе витал запах шоколада и апельсинов. Запах Драко Малфоя. Запах её новых ночных кошмаров и следов полумесяцев на внутренней стороне ладоней после сна. Он был причиной боли внизу живота от перевозбуждения. Она постоянно чувствовала внутренний голод с запахом секса. — Гарри, если ты пришёл прочитать мне лекцию о режиме сна, встань очередь. Перед тобой уже стоит мой организм, мой целитель и Рон. При имени мужа в комнате будто стало холоднее. Плевать. Грейнджер было глубоко плевать на то, что Рон практически каждый день звонил Поттеру, чтобы пожаловаться на Гермиону, вынося из их и без того неуютного дома последние крупицы её самообладания. Ты слишком много времени проводишь на работе, Миона. Ты слишком устаёшь, Гермиона. Ты снова не хочешь заняться со мной любовью! Чтобы заниматься любовью, нужно любить. А Рона она уже давно не любила. Гарри посмотрел на доску. На красные нити между фотографиями, протоколами, карточками свидетелей и магическими слепками следов. Его зелёные глаза мазнули по ориентировке Малфоя, которая была прикреплена в самом углу. На ней было множество небольших дырочек, сделанных самолично Гермионой острым кончиком пера. Почему-то от каждого прокола этого самодовольно лица Грейнджер ощущала тёмное и липкое удовлетворение. — Рон звонил мне утром. — Конечно. — Он волнуется. У Гермионы дёрнулось веко. — Рон волнуется только когда его взрывные ириски начинают взрываться не по расписанию. — Это несправедливо. Блядство! Каждый решил прочитать ей нотацию этим утром? Гермиона наконец повернулась к другу. Под глазами у неё залегли тени – не синяки, нет, а тёмные отпечатки бессонных мыслей, словно ночь, не сумев уйти, задержалась на её лице. Волосы были собраны в небрежный узел, из которого выбивались непокорные пряди. Аврорская мантия сидела на плечах безукоризненно, но в самой Гермионе чувствовалась усталость человека, слишком долго державшего спину прямо перед миром, который снова и снова норовил ударить под дых. Эта мантия будто тянула её вниз – к могильной земле. Она устала держать спину прямо. Зубы противно скрипнули. В который раз Гермиона дала себе слово: вот поймает Малфоя – и обязательно уедет в отпуск. Куда-нибудь к морю. Одна. Туда, где вместо запаха крови и пепла будет соль на губах, а вместо шороха протоколов – шёпот волн. — Несправедливо, – тихо повторила она. – Знаешь, что несправедливо, Гарри? Пэнси Паркинсон с ножом для колки льда в груди. Несправедливо то, что кто-то вошёл к ней, убил и вышел, не оставив почти ничего. Несправедливо то, что Малфой, похоже, был там раньше авроров. Несправедливо то, что каждый раз, когда я начинаю видеть узор улик и доказательств, кто-то поджигает его с краю. Несправедливо то, что этот больной ублюдок сбежал у нас из-под носа! Гарри помолчал. Он несколько раз моргнул, и в стёклах его очков Гермиона увидела собственное отражение: злое, измождённое, неприлично уставшее от всей этой неблагодарной работы. От дел, где мёртвые молчали слишком громко, а живые врали слишком умело. — Международный отдел прислал подтверждение. Драко Малфой объявлен в розыск, – наконец медленно проговорил Поттер, вновь переводя взгляд на ориентировку Малфоя. Гермиона посмотрела на фотографии и скрестила руки на груди. Почему-то защитная поза стала для неё привычной – как вторая кожа. Как броня, которую она забывала снимать даже дома. — Я знаю. — И? — И я найду его. — Чтобы арестовать? Грейнджер не ответила сразу. Её мысли, точно испуганные птицы, метнулись в темноту памяти — туда, куда она запрещала себе смотреть при свете дня. Его длинные пальцы на её коже. Его дыхание, горячее и почти злое, слишком близко к её уху. Её собственная слабость, предательская и постыдная. Запах секса, опасности и похоти – густой, тёмный, как дорогой яд, – запах, который мог принадлежать только одному мужчине. Драко Малфою. Гермиона сглотнула и вдруг поняла, что слюна стала вязкой, почти горькой. Корсет лифа будто сжался, и ей на мгновение показалось, что в кабинете не хватает воздуха. Она едва заметно поёрзала плечами, пытаясь стряхнуть с себя это напряжение, стереть его, как случайный след с места преступления. Но некоторые следы не стирались. Они словно татуировки под кожей – саднили и чесались так противно и липко, что терпеть не было мочи. — Гермиона, – Гарри снова напомнил о себе. Она моргнула, возвращаясь в кабинет, к доске, к снимкам, к мёртвой Пэнси, которая смотрела на неё с колдографии остекленевшими глазами. Укоризненно. — Чтобы узнать, что он видел, – сказала она наконец. Голос звучал ровнее, чем она ожидала. – У меня устойчивое чувство, что он видел намного больше, чем говорит. — Он напал на тебя, – произнёс Поттер. Иногда Гарри умел говорить очевидные вещи таким тоном, будто они становились уликами. Грейнджер закатила глаза, но взгляда от доски не отвела. — Да. И за это его задница объявлена в международный розыск. Довольно сексуальная задница, к слову – снова Грейнджер оставила реплику при себе. Она повернулась к другу, приподнимая брови в немом вопросе: «Что-то ещё?» Гарри смотрел на неё слишком долго. Так долго, будто пытался вскрыть её череп аккуратным аврорским клинком и вытащить оттуда то, что она сама не решалась назвать. От этого по рукам Гермионы липко и неприятно поползли мурашки. Неприятно. Будто её поймали не на лжи – на желании. Наконец Гарри покачал головой и покинул её место раздумий, плотно прикрыв за собой дверь. Тишина сомкнулась вокруг Гермионы сразу, как вода над утопленником. Брови Грейнджер сошлись, почти надломились, когда она вновь посмотрела на колдографию мёртвой Пэнси Паркинсон. Немой вопрос повис в воздухе слишком явственно, словно был написан кровью на стекле: Кто и зачем тебя убил, Пэнси? Пэнси Паркинсон молчала с фотографии. Но её смерть говорила. И Гермиона была почти уверена: кто-то из живых слишком хорошо понимал этот язык. К вечеру раздражение стало не чувством, а состоянием кожи. Оно жгло изнутри, забивалось под ногти, скрипело на зубах. Возвращаясь домой, Гермиона несла в себе холодный, бездонный океан ярости и бессилия. Улик не было. Зацепок – тоже. Пэнси Паркинсон убили ножом для колки льда. В её лондонской квартире не обнаружили следов взлома. Ни отпечатков. Ни магического остаточного следа, достаточно отчётливого, чтобы его использовать. Ни свидетелей. Ни внятного мотива. Ничего. Пустота вместо ответов раздражала сильнее любого крика. Пустота была слишком аккуратной. Слишком чистой. А всё слишком чистое в расследованиях всегда пахло грязью. Переступая порог квартиры, Гермиона уже кипела – бесшумно, опасно, как вода перед тем, как сорвать крышку с котла. Рон, как всегда, громко выглянул из кухни. Он глуповато улыбнулся, и уголки губ Гермионы поползли вверх слишком натянуто, чтобы это можно было назвать улыбкой. Рыжий, растрёпанный Рон – с пятном копоти на щеке и запахом сладкого дыма от очередной экспериментальной вредилки для магазина Уизли. Рон был родным. Рон был домом. Рон раздражал. В руках у Уизли замерла поварёшка. — Я готовлю ужин. Ты снова сегодня не ела? – спросил он вместо приветствия. Гермиона посмотрела на поварёшку в его руке так, словно та могла оказаться орудием преступления. — Было много работы, – ответила она, кладя на тумбу в коридоре дело Пэнси, которое успела прихватить из Министерства. На задворках сознания щекотала мысль: она что-то упускает. Что-то важное. Непростительно важное для аврора её уровня. Словно Пэнси шептала ей ответ с того света, но слова тонули в помехах, как голос в старом радиоприёмнике. — Как всегда, – пробормотал Уизли, скрываясь за стеной. В обычном настроении Гермиона наверняка проигнорировала бы его тихую реплику. Но Гермиона в таком – ужасном, колючем, почти ядовитом – настроении не могла оставить её без ответа. — Рональд, только не начинай, – проговорила она сквозь зубы, подходя к кухонной раковине, чтобы вымыть руки. На кухонном островке чернел след сажи, а пластиковая столешница слегка вздулась и поплавилась, словно её лизнуло маленьким, но злобным пламенем. Очевидно, Рон снова экспериментировал здесь для магазина брата. И снова — безуспешно. Грейнджер бросила взгляд на плиту. Там стояла кастрюля с чем-то неопределённым. Соусом? Супом? Зельем для изгнания аппетита? Пахло ужасно. — Это… ужин? – спросила она осторожно. — Почти, – с гордостью сообщил Рон, но когда он бросил взгляд на свой кулинарный шедевр, его улыбка забулькала в этом месиве. – Там просто нужно ещё немного… Что именно нужно было этому вареву – милосердие, заклинание очищения или торжественные похороны, – Гермиона решила не уточнять. Она выключила воду, провела ладонями по лицу и на мгновение закрыла глаза. И без того пустой желудок Гермионы совершил мучительный кульбит, к горлу подступила тошнота. Она не успела совладать с лицом и поморщилась. Рон заметил. Гермиона почувствовала его раздражение за секунду до того, как он резко выдохнул и бросил поварёшку в кастрюлю. Тяжёлые брызги опалили плиту, пол и край кухонного островка, оставив на всём вокруг липкие, подозрительно тёмные кляксы. — Не нравится моя еда? Что ж, приглашаю тебя попробовать приготовить что-нибудь самой! – Уизли широким жестом указал на плиту, но Гермиона инстинктивно отступила на несколько шагов. Готовка пугала её куда сильнее, чем поиски самых опасных преступников и их последующее задержание. — А, ну да, я же забыл, – горько усмехнулся Рон. – Ты вечно на работе. Я прихожу домой – тебя нет. Просыпаюсь – тебя снова нет. Еды на плите нет. Секса нет. Семьи тоже нет. Эта фраза не была произнесена вслух, но повисла между ними – тяжёлая, как предсмертное признание, и ядовитая, как улика, которую слишком долго прятали в темноте. Она горела в воздухе недосказанностью так противно, что Грейнджер невольно передёрнула плечом. — Моя работа хотя бы остаётся на работе, Рональд. А ты превращаешь наш дом в лабораторию «Вредилок», – сказала она, указывая на чёрное пятно на расплавленной столешнице. И лишь краем сознания успела порадоваться, что папка с делом Пэнси так и осталась на тумбе в коридоре. — Потому что это и есть моя работа! – парировал Рон. — Моя – тоже, – едва слышно ответила Гермиона и отвернулась, собираясь уйти в ванную. — В последние годы наш брак стал для тебя чем-то вроде работы. Слова, брошенные ей в спину, впились, как дюжина ножей. Но Гермиона даже не споткнулась. Лишь медленно обернулась и увидела, как Рон проводит ладонью по лицу – устало, зло, отчаянно. — Я скучаю по тебе, – сказал он уже тише. Эта фраза должна была согреть: стать пледом, чашкой чая, тихим светом в окне. Но прозвучала так раздражённо, будто кто-то взял плохо заточенный нож и провёл им по ранам, оставленным прежней дюжиной клинков. — Я знаю, – Гермиона нахмурилась и только потом поняла: это было совсем не то, что муж ожидал услышать. — Нет. Не знаешь и не понимаешь. Ты смотришь на меня так, будто я часть хаоса, который нужно разобрать по полкам. А после дела Пэнси… ты… Все мышцы в теле Гермионы мгновенно напряглись. Рональд резко осёкся и отвернулся, будто сам испугался сорвавшихся с языка слов. Будто понял: сказал лишнее. — Что? – Грейнджер сделала шаг к нему. — Ничего. — Рональд, это ты в последние дни будто сам не свой, – осторожно произнесла она. По большому счёту ей было плевать на эмоциональное состояние Рона. Не из жестокости – из усталости. Его вспышки, обиды и внезапные истерики опустошали её внутренний запас сил, который должен был оставаться для работы. Для допросов. Для ночных отчётов. Для мёртвых девушек с пустыми глазами на посмертных фотографиях. — У людей бывает настроение, – Рон резко повёл плечом, сбрасывая ладонь Грейнджер, которую она успела положить на него. — У тебя бывает голод, злость, похоть и восторг от квиддича. Прости, Рон, – прощение вышло не слишком убедительным, – но хандра – это не твоя стихия. Рон медленно обернулся через плечо и уронил усмешку на залитый невесть чем пол. Ботинки Гермионы липли к нему, и это было омерзительно. — Приятно знать, что жена составила мой эмоциональный справочник. Уизли быстрым шагом покинул кухню и направился в коридор. У Гермионы не было ни сил, ни желания спорить, но и оставлять всё так было неправильно. Незавершённые дела она ненавидела почти так же сильно, как нестыковки в показаниях свидетелей. — Рон, – вопреки собственному желанию она поспешила за мужем. – Рон, куда ты? Он уже обувался, по привычке опершись о тумбу в коридоре. Неловким движением локтя Уизли задел папку. И тогда дело Пэнси Паркинсон рассыпалось по пыльному полу. Фотографии, протоколы, вырезки, пометки Гермионы, клочки чужой смерти – всё расползлось у их ног, как тёмная вода из вскрытой могилы. С посмертной фотографии на Рона уставились пустые изумруды глаз Пэнси: мёртвые, бездонные, слишком внимательные. Так смотрят не жертвы. Так смотрят те, кто успел узнать имя убийцы. Рон замер. Гермиона заметила, как резко дёрнулся его кадык, когда он сглотнул, не отводя взгляда от лица Паркинсон. Её пытливый ум, натренированный годами расследований, не мог не уловить деталей: затряслись кончики его пальцев, дыхание стало порывистым, почти рваным, по виску скатилась капля пота. Слишком много страха для простой фотографии. Слишком много молчания для невиновного человека. — Рон? – осторожно позвала Гермиона. Уизли вздрогнул, словно его выдернули из кошмара, и поднял на неё расфокусированный взгляд голубых глаз. — Я… мне… – слова путались, застревали, ломались на языке. – Я должен идти. Меня ждёт… Джордж. Дверь хлопнула. Гермиона осталась в квартире одна. Рональд Уизли сбегал от их ссор не в первый раз, поэтому щелчок дверного замка её не удивил. Удивило другое: тишина после его ухода стала не спокойной, а настороженной. Она будто прислушивалась вместе с ней. Грейнджер всегда мыслила рационально. Вне зависимости от ситуации она умела сохранять холодный ум, горячее сердце и тёплые руки. Поэтому, когда дверь за Роном закрылась, она опустилась на корточки и методично собрала материалы дела обратно в потрёпанную папку. Один лист задержался у неё в пальцах. Фотография Пэнси Паркинсон смотрела прямо на неё. Гермиона медленно перевела взгляд на дверь, за которой исчез её муж, и впервые за долгое время почувствовала не раздражение. Подозрение. Так что же было в мыслях Рональда Уизли? Что он скрывал за запечатанными замками своего разума? Гермиона Грейнджер любила взламывать замки, и эта загадка казалась ей, как никогда, интересной.

Ей снились родители. Кажется, Рождество, когда Гермиона была ещё совсем малышкой. Это было одно из тех счастливых Рождественских воспоминаний ещё до поступления в Хогвартс. Папа смотрел по плохо работающему телевизору старые фильмы и громко смеялся, а мама пекла пирог. Кажется, в тот раз она добавила слишком много апельсиновой цедры и слишком мало шоколада, поэтому тесто немного горчило. Настолько горчило, что стало першить в горле. Гермиона закашлялась, пытаясь понять, почему не может двигать ручкой. Маленькая кудрявая девчушка, замершая посреди родительского дома, хотела заплакать, когда поняла, что её сковывает нечто настолько сильное и противно-жёсткое. Она не могла двигаться. Хотелось кричать и позвать маму. Грейнджер резко распахнула глаза, втягивая воздух в сжавшиеся от ужаса лёгкие и снова закашлявшись от запаха. Белозубая усмешка с кресла напротив дивана в гостиной, на котором задремала Гермиона практически сразу после ухода Рона, порезала пространство пополам. Грейнджер задохнулась от осознания. Драко Малфой снова был здесь – в её квартире, в её лёгких. Это был не запах маминого шоколадно-апельсинового пирога. Это был запах блядского Драко Малфоя. Малфоя, который курил шоколадом. Таким шоколадом нельзя было кормить детей. Таким шоколадом кормили исключительно чужие зависимости. И обладатель этого запаха сейчас сидел в её квартире. В её кресле, нагло зажав сигарету, туго обтянутую дорогим коричневым пергаментом и курил. Курил и смотрел в упор. Курил и от него пахло так, как не пахнет от хороших мальчиков. От него воняло похотью и желанием. — Игра началась. Голос Малфоя был хриплым и липким, как подтаявшее шоколадное мороженое, которое даже ребёнку отдать жалко. Отравится. — Малфой, – Грейнджер дёрнулась и тут же поняла: её сковывали верёвки связывающего заклинания. Жёсткие путы обтягивали всё тело, впивались в кожу, не поддавались ни силе, ни злости, ни отчаянным, почти рефлекторным попыткам вырваться. Магия лежала на ней туго и холодно, как крышка гроба. Она метнула взгляд на журнальный столик у дивана. Оттуда, будто из тёмного угла морга, над ней тихо смеялась её палочка, лежавшая прямо поверх фотографии мёртвой Пэнси Паркинсон. Малфой громко цокнул языком, лениво меняя позу: до этого щиколотка одной его ноги была закинута на колено другой. Мужчина перед ней – в чёрном пальто с поднятым воротником, с сигаретой между пальцами – пах так, как преступникам пахнуть нельзя. Не страхом. Не кровью. Не дешёвым одеколоном и паникой. Он пах зависимостью. Зависимостью, от которой погибают не сразу – сначала начинают ждать следующей дозы. Грейнджер уже ждала её – дозу. Подсев, сама не осознавая, как. Длинные пальцы поддели снимок Пэнси. Казалось, Драко сделал это нарочно: взял фотографию так, чтобы палочка откатилась дальше от Грейнджер. Его серые, насмешливые глаза изучали снимок слишком внимательно для человека, который видел Пэнси мёртвой вживую. Для человека, который, как Гермиона не сомневалась, и убил её. — Смерть ей не к лицу, – наконец заключил Драко, возвращая взгляд к Гермионе и глубоко, гулко затягиваясь. Гермиона нахмурилась. Она была так зла, что всё это время не могла выдавить из себя ни слова. Наконец способность говорить любезно повернулась к ней лицом – и едко оскалила острые зубы. — Ты объявлен в международный розыск. Малфой уронил усмешку на фотографию трупа Пэнси. — Звучит почти как признание моих заслуг. — Это звучит так, что я тебя арестую, – Гермиона сузила глаза. Этот ублюдок бросил снимок обратно на журнальный столик, накрыв им её палочку, а затем откинулся на спинку кресла и широко развёл руки, будто сцена была уже готова, занавес поднят, а зрительница обязана аплодировать. Только вот руки у неё были связаны. — Я готов на это посмотреть. Гермиона снова дёрнулась – зло, обессиленно, с ненавистью к собственному бессилию, всё ещё лёжа на диване. После ухода Рональда она успела переодеться в свободную футболку и короткие шорты. Теперь от каждого движения горловина футболки всё ниже сползала по плечу, обнажая сначала острые ключицы, а после – верхнее полукружие груди. От цепкого взгляда Малфоя эта деталь не ускользнула. Он заинтересованно наблюдал за её попытками освободиться, лениво почёсывая большим пальцем едва заметную щетину. — Что тебе нужно? Малфой снова громко цокнул языком и наконец оторвал взгляд от её груди, когда она перестала биться в путах. Грейнджер поняла: это бесполезно. Своими движениями она только раззадоривает ублюдка. — Я удивлён. Ты с завидным постоянством, для аврора твоего уровня, задаёшь абсолютно не те вопросы, – Малфой тягуче поднялся на ноги, исчез из поля её зрения и направился к камину. Гермиона резко завертела головой. Однажды она пообещала себе, что больше никогда не упустит Малфоя из виду. И слово намеревалась сдержать, даже если для этого пришлось бы сломать себе шею. — А как же вопросы о твоём муже? – продолжил он. – Где Рон? Что ты с ним сделал? Разве не это должна спросить любящая жена? Я разочарован, Грейнджер. Тебе настолько похуй на него? Гермиона снова дёрнулась, следя за тем, как Малфой медленно подошёл к камину и снял с каминной полки одну из их с Рональдом фотографий. — Не играй со мной, – процедила она сквозь зубы. Усмешка Малфоя была настолько ядовитой, что каминное пламя, казалось, дрогнуло и стало ниже. Словно пугалось его. Даже свет боялся подступить к ногам Драко Малфоя. — Забавно, но я пришёл именно за этим. Драко потушил недокуренную сигарету прямо о лицо Рональда на фотографии, потом снова обернулся к ней через плечо. — Что тебе нужно? – повторила Грейнджер, и голос её стал тише, опаснее. Она дёрнулась, когда Малфой слишком долго смотрел ей в лицо. В его серых глазах плескалось что-то чужое, липкое, донное – не ярость и не желание даже, а тьма, которая уже выбрала себе форму. По её шее скатилась капля пота. Она взмокла. Было жарко. — Я пришёл, чтобы помочь тебе раскрыть дело Пэнси. От его тона сделалось невыносимо холодно. Воздух будто вынули из комнаты, оставив только пепел, тишину и запах недосказанной крови. Стало непонятно. Гермиона Грейнджер ненавидела, когда становилось непонятно. Малфой медленно обошёл диван, на котором она всё ещё лежала связанная, а затем сел перед ней на корточки и вытянул руку, не отрывая взгляда от её глаз. Его длинный палец поддел край горловины её футболки, сползшей так низко, что ткань едва не открывала сосок. Она ненавидела носить бельё дома. Сейчас эта привычка казалась уликой, оставленной на месте преступления: глупой, интимной, убийственно неуместной. Гермиона напряглась. Его прикосновение было словно сухой лёд. Пальцы Драко оказались удивительно грубыми на ощупь; костяшки всё ещё были сбиты, будто недавно он выбивал правду не словами. Место прикосновения стало саднить. Гермиона сжала зубы и продолжила смотреть ему прямо в глаза. Драко следил за движением собственного пальца. Тот скользил по шву горловины футболки так, как маньяки по вечерам гуляют в парках: медленно, задумчиво, выбирая жертву. Он мог сделать с ней всё, что угодно. И эта мысль ударила по нервам сильнее заклятия. Гермиона Грейнджер лежала перед Драко Малфоем беспомощная, как лужа тёмной воды у его ног, в которую он мог наступить – или нырнуть с головой, не думая о том, что на дне. Его серые глаза оставались абсолютно пустыми, как и лицо. Но запах – к шоколаду, табаку, лосьону после бритья и горькой цедре апельсина – теперь примешался другой. Тяжёлый. Животный. Опасный. Запах похоти. Драко Малфой неприкрыто хотел её и даже не пытался это скрыть. Ноготь его указательного пальца царапнул верхнюю часть соска Гермионы, и она резко втянула воздух сквозь зубы – не от боли, нет. От ярости. От унижения. От того, как тонко тело предало её, отозвавшись раньше, чем разум успел приказать ему молчать. Малфой поднял глаза. — Вот теперь, – тихо сказал он, – ты слушаешь. Его глаза потемнели на несколько тонов, и серый – стальной, привычно холодный – почти сгорел в черноте. Малфой вернул горловину футболки на место, и вместе с этим его взгляд вновь стал ледяным: острым, как лезвие, и таким же беспощадным. — Я пришёл, чтобы помочь тебе раскрыть дело. У меня есть догадки, а у тебя – пытливый ум и возможности аврората. И если ты пообещаешь мне, – дашь хвалёное слово Гермионы Грейнджер, — что не посадишь меня, пока мы не найдём настоящего убийцу Пэнси, я буду послушным мальчиком и поделюсь с тобой всем, что знаю. Губы Малфоя оказались слишком близко к её лицу. Настолько близко, что Гермионе пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем смысл сказанного пробился сквозь вязкий морок его присутствия. Грейнджер злилась и смотрела на него в упор, пытаясь отогнать наваждение как можно дальше – туда, где ему и место: в тень, под замок, за семь запечатанных дверей. Не хотелось признавать, но Рон был чертовски прав: секса у них не было слишком давно. А изменять мужу – даже в мыслях, даже на краю этой бездны – было совершенно не в стиле Гермионы Грейнджер. — Что с Роном? – сквозь зубы процедила она. Драко покачал головой, роняя усмешку на ковёр у своих ног. Он выглядел так, будто ему не место здесь – ни в этой квартире, ни в этом мире, ни даже в этой вселенной. От него исходила самоуверенность, густая и тёмная, как дым; зло плескалось в нём через край, будто все проклятия мира ластились к его ботинкам, признавая хозяина. — Ты задаёшь неверные вопросы. Снова. Я начинаю жалеть, что помогаю тебе, Грейнджер. Малфой тягуче поднялся на ноги. Бросил на неё ещё один долгий взгляд – пристальный, почти хищный, – а затем развернулся и направился в коридор. Гермиона вытянула шею, пытаясь понять, куда он собрался. И догадка пронзила её с такой очевидностью, будто всё уже было написано заранее кровью на стене. Он уходил. Драко Малфой действительно собирался уйти. Бросить её здесь – без ответов, связанной, униженной и возбуждённой на собственном диване в собственной гостиной. Но как известно, Грейнджер ненавидела оставаться без ответов. И в деле Пэнси она билась в стену – глухую и жёсткую. Без ответов. — Стой! – крикнула Грейнджер слишком отчаянно, едва услышала щелчок замка. – Стой. Я согласна. Тишина. Такая густая, что Гермиона на мгновение ощутила её вкус: горький, металлический — вкус паники, подступившей к горлу и готовой утопить её в собственных эмоциях. Он действительно ушёл. Действительно оставил её так. Гермиона зарычала и задёргалась на диване с новой силой, но верёвки будто смеялись над ней – в точности как их хозяин. Они впивались в кожу всё глубже, и Грейнджер с холодным ужасом поняла, что перестаёт чувствовать кончики пальцев. Щелчок из коридора донёсся почти незаметно, но всё равно разрезал тишину надвое. Потом – усмешка. И вслед за ней – её раздражение, вспыхнувшее сухим порохом. — Вот такой настрой мне нравится больше, – Малфой стоял в коридоре, прислонившись плечом к дверному косяку, в дверном проеме, ведущем в гостиную. Он снова курил. Щёлкнула его зажигалка. Курил в её квартире, будто имел на это право. – Только давай договоримся: мы будем играть в эту игру по моим правилам. Гермиона прищурилась. Она уже пообещала себе, что в эти игры с Малфоем будет играть только по тем правилам, которые установит сама. И нарушать собственное слово не собиралась. — И если ты сейчас раздумываешь, как меня обыграть, сообщу заранее, Грейнджер, – с каждым словом Малфой медленно пересекал гостиную, направляясь к ней тихой, бесшумной поступью. Он напоминал пантеру, которую заперли в клетке, пообещав взамен целое сафари. – Я изменю и разрушу все правила, которые ты только подумаешь установить. Сотру твои границы. Разобью твои барьеры. Я буду давать тебе ответы через один – дозированно, как яд, чтобы ты не умерла слишком рано и не выжила слишком легко. Если вздумаешь обмануть меня – я обману тебя раньше. Предашь меня? Я стану первым. Запомни, Грейнджер: ты моя игрушка. И я всегда буду на два шага впереди. Гермиона снова прищурилась. Он мог говорить что угодно. Как, впрочем, и она. Она могла пообещать ему всё – и солгать. А он даже не поймёт. По крайней мере, ей хотелось в это верить. Сжав зубы, Гермиона кивнула. Произносить вслух, что она якобы согласна с условиями Малфоя, ей не хотелось. Драко усмехнулся, слегка наклонился к ней и демонстративно прислушался. — Что? Не расслышал, как ты говоришь: «Конечно, мистер Малфой. Как скажете, мистер Малфой». Или может быть, ты хочешь обращаться ко мне «хозяин»? Он явно чувствовал себя хозяином положения, но Грейнджер была не из тех, кто не умеет приспосабливаться. Иногда, чтобы победить хищника, нужно позволить ему решить, будто ты уже в его зубах. — Я согласна, Малфой. А теперь развяжи меня! – она в очередной раз зло дёрнулась на диване. Драко прищурился, глядя на неё сверху вниз. Рассветные лучи мягко очертили его силуэт, скользнули по широким плечам, будто сама утренняя мгла решила обнять чудовище перед тем, как выпустить его в день. — Конечно, – Малфой быстро кивнул, словно соглашался не с ней, а с собственными мыслями. – Только для начала возьму страховку. Он опустился на корточки и схватил её за руку так резко, что Гермиона даже дёрнуться не успела. Это касание совсем не походило на ту мучительно медленную прогулку пальцев по краю её футболки, от которой тело предательски отзывалось жаром, а колени сжимались сами собой. Это прикосновение было другим: грубым, собственническим, лишённым всякого сексуального подтекста. Холодным, как подпись под смертным приговором. Малфой достал палочку и пузырёк для зелья из внутреннего кармана чёрного пальто, затем быстро полоснул по предплечью Гермионы. Она едко зашипела сквозь зубы, пытаясь выдернуть руку из его хватки, но он был сильнее. Намного сильнее – даже несмотря на годы её аврорской службы, тренировок, дуэлей и ночных погонь по самым грязным переулкам магического Лондона. Его пальцы сомкнулись на её запястье железным капканом, и в этот миг Гермиона с ледяной ясностью поняла: игра, в которую он её втянул, началась не сейчас. Она началась в ту секунду, когда Пэнси Паркинсон умерла. Кровь закапала быстро: сперва – на пальцы Малфоя, затем – на пошарпанный ковёр под ногами, и только после – в маленький бутылёк, послушно наполняя его тёмной, вязкой, металлически поблёскивающей жидкостью. Воздух в комнате мгновенно сгустился, будто кто-то накрыл её стеклянным колпаком: резко запахло яростью, сигаретным дымом и железом – тем самым запахом, который всегда витает рядом со смертью. — Какого хрена, Малфой?! – Грейнджер дёргала рукой так яростно, насколько позволяли путы. Верёвки впивались в кожу, оставляя багровые следы, но она будто не замечала боли. Драко громко цокнул языком и медленно поднял на неё недовольный серебристый взгляд – холодный, как лезвие ножа, только что вынутое изо льда. — Снова неверные вопросы, Грейнджер, – процедил Малфой, сжимая сигарету зубами. Он отпустил её руку так резко, что Гермиона по инерции ударилась затылком о спинку дивана и снизу-вверх бросила на него очередной испепеляющий взгляд. Малфой закупорил бутылёк деревянной пробкой, поднял его на уровень глаз, к свету, и с удовлетворением покатал между пальцами, наблюдая, как внутри пляшут красные всполохи её крови. Казалось, в этом стеклянном пузырьке он держал не просто несколько унций жидкости, а улику, приговор и ключ к какой-то чудовищной двери. Больной ублюдок. Удовлетворённо кивнув тому, что сумел разглядеть в алых глубинах, Малфой убрал бутылёк обратно – во внутренний карман пальто. Потом снова наклонился над Грейнджер и провёл кончиками пальцев вдоль раны, не отрывая взгляда от её глаз. Его ногти впились в нежную кожу прямо рядом с разрезом, но Гермиона даже не дёрнулась. Не моргнула. Не подарила ему удовольствия увидеть свою боль. Ублюдок медленно потянул уголок рта вверх. Наслаждался зрелищем. Пил её боль, как виски со льдом, не спеша, смакуя каждую каплю. Заживляющее заклинание Малфой произнёс невербально. Рана затянулась – слишком быстро, слишком аккуратно, оставив после себя лишь фантомное жжение и унизительное знание: он мог причинять боль и стирать её следы так же легко, как заметать кровь с места преступления. Медленно стряхнув пепел на ковёр, Драко наконец взмахнул палочкой, освобождая Гермиону от пут. Ей хватило одной секунды, чтобы вскочить на ноги. В следующую она метнулась к журнальному столику, чтобы схватить собственную палочку. Но под фотографией мёртвой Пэнси её уже не было. Грейнджер зло зашипела, когда увидела, как Драко лениво перекатывает её палочку между длинных пальцев. Он делал это почти небрежно, с омерзительной грацией фокусника, заранее знающего финал трюка. — Ты довольно предсказуема. Я ожидал от тебя большего. Она действовала на инстинктах, когда бросилась на него, намереваясь обезоружить так, как учили в аврорате: физически, жёстко, без лишних слов. Позже, оглядываясь назад, Гермиона даже могла бы гордиться собой. Ей удалось ударить его в солнечное сплетение так сильно, что из широкой груди Малфоя вырвалось сдавленное «ох». Но палочку, к её разочарованию, он так и не выронил. Грейнджер лягнула его в голень, однако Драко будто был полностью соткан из её сожалений – болезненных, живучих, неуязвимых. Он перехватил её руки, когда она нацелилась ему в лицо, и снова громко цокнул. Малфой резко дёрнул Гермиону на себя, затем перехватил поперёк талии и прижал к столешнице, которая, казалось, видела уже куда больше, чем когда-либо хотела. Толкнув её между лопаток, он заставил их оказаться в позе, слишком хорошо знакомой по допросной аврората: Гермиона была прижата животом и лицом к столу, а Малфой стоял позади, удерживая её всем телом. Апельсиново-шоколадное дыхание скользнуло по её щеке грязным мазком, а шёпот ударил в ухо – тихий, интимный, мерзкий в своей уверенности. — Моя любимая поза. Гермиона дёрнулась. Безуспешно. Малфой навалился на неё практически всем телом, лишая пространства, воздуха, выбора, свободы. — Оставь меня. Я поняла. Грейнджер добавила в голос столько жалобных ноток, что не пожалеть её было почти невозможно. Следующей ступенью в этой градации беззащитности мог быть только крошечный котёнок под ледяным дождём. Но Гермиона не учла одного: Малфой был безжалостен. Он и котёнка бы пнул, а не забрал домой. — Не думаю, что ты достаточно поняла, Грейнджер. Я думаю, что должен пояснить: Я. Всегда. На. Несколько. Шагов. Впереди. Чётко. Отдельно. Разделяя слова не просто паузами, а целыми каменными глыбами. Малфой вдалбливал ей очевидное прямо в ухо своим проклятым, блядским шёпотом. Гермиона даже дёргаться перестала – ещё в допросной она поняла: сопротивление его лишь заводит. Драко толкнулся бёдрами к ней, и Грейнджер зашипела, заставляя себя оставаться неподвижной. — Если бы ты, как послушная девочка, дала мне договорить, то поняла бы: кровь я взял для собственной перестраховки. Ответь мне, отличница, сколько тёмных зелий можно сварить с твоей кровью? Грейнджер замерла, когда Малфой перехватил её запястья одной рукой, а второй стал медленно вести по её бёдрам, едва прикрытым короткими хлопковыми шортами. Его длинные пальцы скользнули под край слишком большой футболки и коснулись резинки шорт. Не двигаться. Нельзя двигаться – и ему станет неинтересно. Это была её новая стратегия. Хрупкая, как паутина. И такая же обречённая. — Я не слышу, – снова прошептал Малфой, в очередной раз толкнувшись к ней бёдрами. — Двадцать четыре, если мы говорим о тех, что зарегистрированы в Британии, – сквозь зубы ответила Гермиона. Её речь звучала недостаточно внятно: одна щека всё ещё была прижата к грязной столешнице, пахнущей пылью, дешёвым алкоголем и чужими тайнами. — Молодец, – промурлыкал Драко ей на ухо. – А теперь подумай, о скольких знаю я. Он выдержал паузу – липкую, мрачную, как тишина в морге перед вскрытием. — О, можешь даже не гадать. Число превышает названное тобой больше чем в два раза. Некоторые из них уже готовы и ждут меня дома. Осталось лишь добавить твоё ДНК для активации, а после… Его голос стал ниже, опаснее. В нём зашевелилось что-то тёмное – не угроза даже, а обещание. — После, Грейнджер, начнётся настоящая игра. Зелье сработает на ура, если ты хотя бы подумаешь предать меня, сдать властям или обмануть. Поняла? Мы играем только по моим правилам. Гермиона сжала зубы. Их скрип, казалось, мог докатиться до другого конца Лондона – туда, где туман по ночам цепляется за мостовые, а чужие тайны прячутся в сточных канавах. Вопреки ярости, унизительной беспомощности и всей абсурдности происходящего она вдруг почувствовала, как между ног собирается горячая влага. От этого стало ещё злее. Тело, предательское и живое, словно решило сыграть против неё в ту же грязную игру, что и Малфой. — Я не слышу ответа, – тихо произнёс он. В его голосе не было крика, и именно поэтому он звучал опаснее. – Ты меня поняла? Его рука скользнула по её талии выше, неспешно, почти лениво, будто он проверял не кожу, а границы дозволенного. Кончик указательного пальца едва задел нижнее полукружие груди — вскользь, как лезвие, которое ещё не режет, но уже обещает кровь. Гермиона быстро закивала, когда слёзы выступили у неё на глазах. Ну уж нет. Этот ублюдок не увидит её слёз. Не дождётся. Она скорее прокусит себе язык, чем подарит ему такое удовольствие. Казалось, Малфой ловил её настроение быстрее, чем снитч меняет траекторию. Он резко отпустил её и сделал несколько шагов назад. Гермионе понадобились две секунды, чтобы втянуть воздух в лёгкие, трижды моргнуть, загоняя слёзы обратно, и выпрямиться. Потом она повернулась лицом к этому бесстыжему ублюдку. Малфой стоял к ней спиной, словно вовсе не опасался, что она бросится на него и выцарапает эти наглые серые глаза. Или, что было хуже, словно точно знал: не бросится. Словно он понимал, что Гермионе ничего не осталось, кроме как признать правила игры. Его правила. Его игры. Грейнджер снова скрипнула зубами, затем скрестила руки на груди. Ей хотелось пить, но даже воде в собственной квартире она больше не доверяла. Что он успел подмешать в графин, пока она спала? Сонное зелье? Сыворотку? Яд с отсроченным действием? Неизвестность стояла в комнате третьим участником разговора – безмолвная, липкая, с холодными пальцами на её затылке. — Зачем тебе это? – наконец спросила Грейнджер, сумев облечь в слова вопрос, который мучил её с той самой секунды, как Драко Малфой вновь ворвался в её жизнь. Она была горда собой – голос даже не дрогнул на долю унции. Он не отреагировал. Не обернулся. Не дрогнул плечом. Будто не слышал. Будто намеренно выводил её из себя, по крупице вытаскивая терпение, как жилу из свежей раны. — Ты снова задаёшь вопросы, ответы на которые не захочешь услышать, – сказал он. Гермиона нахмурилась. Ей хотелось спросить, почему он играет с ней, почему ходит кругами, почему в его словах всегда прячется второй смысл, а за ним – третий, острее и темнее. Но она почти наверняка знала: Малфой не ответит. Или ответит так, что ей захочется стереть услышанное из памяти. Поэтому она спросила другое: — Почему ты хочешь помочь? На этот раз плечи и спина Малфоя, затянутые в чёрное пальто, заметно напряглись. — Потому что Пэнси была моей. Гермиона почувствовала неприятный укол где-то под рёбрами – короткий, глупый, ревнивый. И тут же разозлилась на себя за него. — В каком смысле? — В прошлом, – ответил он после паузы. – В памяти. В списке тех, кого я не спас, но почему-то пережил. Снова щёлкнула зажигалка. Короткая вспышка выхватила из полумрака его бледные пальцы, резкую линию скул, тень под глазами. Малфой снова закурил. Гермиона снова разозлилась. — Знаешь, диалог удобнее вести, если оба собеседника смотрят друг другу в лицо, – проговорила она, прожигая взглядом его спину. – Ты бы мог развернуться. — Удобнее для тебя, – Малфой пожал плечами. – Вот ты и обходи. Гермиона не была гордой. Сейчас гордость была роскошью, а она слишком хорошо знала цену роскоши: ею расплачиваются те, кто не успел выжить. Она сделала несколько широких шагов и остановилась перед Малфоем, теперь лицом к лицу. Его глаза были обычного серого цвета. Никакого мрака, никакого расплавленного серебра, никакого хищного блеска, который она видела, когда он играл с ней. Сейчас его лицо напоминало чистый лист пергамента – пустой, безупречный и оттого пугающий. Сплошная пустота среди правильных черт. — Мне нужны ответы, если мы собираемся сотрудничать, – медленно произнесла Грейнджер. Когда в глазах Малфоя вспыхнул бриллиантовый отблеск, холодный и острый, как грань ножа, она поспешила добавить: — По твоим правилам. Драко усмехнулся. Окинул её взглядом – быстрым, цепким, почти осязаемым – и сказал: — Ответы – худшая валюта. За них всегда платишь дороже, чем рассчитывал. Грейнджер не разделяла его философского настроя. Она медленно опустилась на диван. Пружины под ней жалобно скрипнули, будто тоже знали больше, чем должны. Под пытливым взглядом Малфоя Гермиона взяла блокнот и ручку. Драко прищурился. — Я всегда записываю то, что узнаю во время расследования, – пояснила она медленно, словно говорила с загнанным в клетку зверем. – Старая привычка. Он внимательно посмотрел на неё и, наконец, кивнул. Гермиона перевернула страницу. Бумага шуршала сухо, нервно – как крылья насекомых где-то в темноте. — Ты сказал, что прибыл в квартиру Пэнси раньше авроров. Сигарета едва заметно дрогнула между пальцами Малфоя. Кадык дёрнулся и скрылся от её пытливого взгляда за воротом чёрной кофты. Он не ответил. Но его тело уже выдало «да» громче любого признания. — Что ты видел? – спросила Грейнджер. — Очевидно, мёртвую Пэнси. Она закатила глаза. — Если мы хотим сотрудничать, Малфой, мне нужны ответы. Настоящие. Что ты видел, кроме тела? Малфой перевёл взгляд на огонь в камине. Пламя металось по поленьям, будто кто-то запер в нём маленькое адское сердце. Затем он стряхнул пепел; тот лениво сорвался с сигареты и упал вниз серым, почти погребальным снегом. — Кровь. Бокал. Лёд, который начал таять. Запах вербены. И отсутствие страха. — Отсутствие? — Пэнси открыла убийце сама. Она не боялась. Была раздражена, возможно. Зла. Но не напугана. — С чего ты взял, что она не боялась? – Гермиона торопливо записала слова Драко, чтобы позже составить возможный портрет убийцы. Возможно – восстановить момент смерти до последнего вздоха, до последнего дрожащего удара сердца. — Потому что я знал Пэнси. Знал её привычки, её страхи, её любовников, её врагов… и её дивное умение делать из чужих секретов ожерелья, – голос Малфоя был тихим, почти ленивым, но в этой лености скользило лезвие. – А ты знаешь только протокол. — Я знаю людей. — Нет, Грейнджер. Ты знаешь, какими люди должны быть. А это, чёрт возьми, совсем не одно и то же. Гермиона нахмурилась. Она никогда не думала об этом под таким углом. За годы расследований, допросов и следственных мероприятий ей приходилось иметь дело с самыми разными людьми: лжецами, убийцами, жертвами, свидетелями, которые дрожали от страха или слишком убедительно делали вид, что дрожат. Она всегда считала, что разбирается в людях достаточно хорошо. Именно это чутьё – острое, как скальпель, – и сделало её первоклассным аврором. Но разве она не ошиблась насчёт Драко Малфоя уже на первом допросе? Грейнджер снова окинула взглядом его лицо – слишком правильное, слишком холодное, будто выточенное из бледного мрамора рукой безжалостного скульптора. Она цеплялась взглядом за каждую черту: за тонкие шрамы, за едва заметные морщины у глаз, за напряжённую линию рта. Споткнулась о кадык, скользнувший под кожей, когда он сглотнул. Гермиона медленно моргнула – и только тогда поняла: Малфой смотрит на неё так же. Изучающе. Испытывающе. Опасно. Его взгляд был не прикосновением – допросом без слов. Он рушил невидимые стены, сдирал старую пыль вражды с их имён, сметал роли, в которых они увязли по горло: аврор и подозреваемый, охотница и зверь, правда и ложь. И под всем этим, под пеплом прошлого, под кислым запахом табака и страха, теплилось то, что им обоим было запрещено чувствовать. Влечение. Щелчок замка расколол момент, будто выстрел в тёмном переулке. Гермиона резко обернулась к коридору. Входной двери из гостиной не было видно, но она готова была поклясться: вернулся Рон. Она вздрогнула, когда Малфой оказался рядом – в одну долю секунды, бесшумный, как проклятие, сорвавшееся с чужих губ. Его влажный язык собственнически скользнул по её губам, оставляя на них горьковато-сладкий привкус табака и шоколада. Он целовал её, не закрывая глаз. Гермиона застыла, зачарованно моргнув, когда вслед за этим ощутила на коже вкус апельсина и терпкий след лосьона после бритья. Поцелуй был не нежностью. Уликой. Драко отстранился так же резко, как вторгся в её личное пространство, будто не целовал – пометил место преступления. Он сунул ей между пальцев сигарету, его губы дрогнули в тени почти насмешливой улыбки, а затем с тихим хлопком исчез. Грейнджер моргнула и медленно повернулась к дверному проёму. Там застыл Рон – удивлённый, растерянный, с ещё не погасшим шумом улицы за спиной. Очевидно, он успел увидеть только её: Гермиону Грейнджер, стоящую посреди гостиной с сигаретой в руке и смотрящую в пустоту так, словно эта самая пустота только что поцеловала её в рот. — Гермиона? – брови Рона поползли вверх. – Ты что, куришь?