Хозяйка голоса

--- Глава 2. Первая примерка --- Прошла неделя. Семь дней, за которые Аня успела возненавидеть и полюбить Викторию одновременно. Та не звонила, не писала, не интересовалась. Аня уже решила, что всё кончено — что она не прошла проверку, что её голос оказался недостаточно хорош, что та рука на горле была не началом, а концом. Она сидела в своей съёмной комнате на окраине, перебирала струны гитары и ругала себя за то, что вообще поверила. А потом пришло сообщение. Без подписи, без приветствия. Только адрес и время. Особняк за городом, завтра в девять утра. «Не опаздывай». Аня не опоздала. --- Особняк Виктории стоял на холме, в стороне от шумных улиц. Старое здание из серого камня, увитое плющом, с высокими окнами и коваными решётками. Внутри пахло деревом, дорогой кожей и чем-то ещё — сладковатым, как духи, которыми пользовались очень давно и которые въелись в шторы. Аня вошла в холл и замерла. Она ожидала увидеть студию, аппаратуру, людей. Но в доме было тихо. Только где-то наверху играла приглушённая музыка — что-то классическое, печальное. — Поднимайся, — раздался голос Виктории. Аня пошла по лестнице. Ступени скрипели под кедами — старыми, протёртыми, которые она не успела сменить. Она чувствовала себя здесь чужой — как воробей, залетевший в музей. Виктория ждала её в комнате на втором этаже. Это была не студия. Это была гардеробная — огромная, с зеркалами в полный рост, с вешалками, на которых висела одежда, и с туалетным столиком, уставленным баночками и флаконами. Пахло тканью, новыми вещами и тем же сладковатым парфюмом. Сама Виктория стояла у окна. Белая рубашка, чёрные брюки, часы на запястье. Ничего лишнего. Она повернулась, когда Аня вошла, и окинула её оценивающим взглядом. — Сними это, — сказала она, кивая на футболку и джинсы. — Что? — Ты меня слышала. Снимай свою одежду. Ты выглядишь как попрошайка. Я не пускаю попрошаек в свою студию. Аня покраснела. Не от смущения — от злости. Но спорить не стала. Стянула футболку через голову, сбросила джинсы. Осталась в простом белье — дешёвом, без кружев, которое носила уже год. Виктория смотрела на неё. Не как на женщину — как на материал. Она обошла Аню по кругу, оценивая фигуру, плечи, изгиб талии. — Хорошая кожа. Ключицы красивые. — Она протянула руку и коснулась плеча Ани. Пальцы были холодными — как всегда. — Но ты слишком худая. Ты ешь вообще? — Когда есть что. — Теперь у тебя будет что. — Виктория отошла к вешалке, сняла с неё открытый топ — тёмно-бордовый, с тонкими бретелями, — и бросила Ане. — Надень. Аня поймала вещь. Ткань была мягкой, дорогой — такой она никогда не носила. Она натянула топ через голову, поправила бретели, повернулась к зеркалу и замерла. Из зеркала на неё смотрела незнакомка. Худая, бледная, но... красивая. Открытые плечи, длинная шея, ключицы, на которых играл свет. Волосы, которые она всегда стягивала в хвост, теперь рассыпались по плечам — Виктория велела распустить их ещё утром. — Вот так, — сказала Виктория, подходя сзади. Она встала за спиной Ани, положила ладони на её плечи. Прикосновение было крепким, властным. — Ты выглядишь как мой проект. Как создание. Мне это нравится. Аня смотрела на их отражение. На себя — новую, незнакомую. На Викторию — взрослую, холодную, красивую той красотой, которая приходит с опытом и властью. И чувствовала, как внутри разливается тепло. Странное. Опасное. — Но знаешь, в чём твоя слабость? — продолжила Виктория. Её пальцы скользнули выше, к шее, и легли на горло — тем самым жестом, который Аня запомнила на всю жизнь. — Ты ещё не научилась принимать власть. Когда я сжимаю твоё горло, ты задерживаешь дыхание. А ты должна дышать. — Почему? — голос Ани чуть дрогнул, но она не отводила взгляд от зеркала. — Чтобы мне было легче, когда ты меня убьёшь? — Нет. — Виктория чуть усилила нажим. Не чтобы задушить — чтобы напомнить. — Чтобы ты могла смотреть мне в глаза, когда я делаю это. Потому что твой самый опасный номер на сцене — это когда ты выглядишь как жертва, которая готова убить в ответ. Научись дышать, когда я сжимаю твою шею. И тогда я научу тебя, как завоёвывать миллионы. Аня стояла неподвижно. Она чувствовала пальцы Виктории на своём горле — холодные, сильные, — и своё сердце, колотившееся где-то в горле. Но она не задерживала дыхание. Она дышала. Медленно. Ровно. Глядя Виктории прямо в глаза через зеркало. — Вот так, — прошептала Виктория. — Умница. Она убрала руку. Отступила на шаг. Аня повернулась к ней лицом. Внутри неё боролись два чувства: страх и что-то ещё, чему она пока не могла дать название. Что-то горячее, тёмное, разливавшееся внизу живота. — Я буду дышать, — сказала она. Голос был тихим, но твёрдым. — Но когда я перестану быть твоей ученицей, я буду держать твою глотку. И ты будешь дышать по моей команде. Виктория прищурилась. На секунду в её глазах мелькнуло что-то — не гнев, нет. Скорее — удивление, смешанное с азартом. Она не привыкла, чтобы ей отвечали. Тем более — так. — Ты смелая, — сказала она. — Это хорошо. Смелые либо становятся великими, либо умирают первыми. Посмотрим, кем станешь ты. Она развернулась и пошла к двери. — Завтра в студию. К десяти. Будем записывать твой первый трек. И надень то, что я тебе дала. — А если я захочу надеть своё? — У тебя больше нет своего. — Виктория остановилась в дверях. Обернулась через плечо. — У тебя есть только моё. Привыкай. И вышла. Аня осталась одна в огромной гардеробной. Она стояла перед зеркалом, глядя на себя — новую, незнакомую, красивую, — и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Она больше не была уличной певицей с гитарой. Она становилась кем-то другим. Кем-то, кого создавала Виктория. И она ещё не знала, нравится ей это или пугает до смерти. --- В студии на следующий день Виктория была другой. Не той, что в гардеробной — властной, но почти нежной. Здесь, за микшерным пультом, она превращалась в машину. Холодную, точную, безжалостную. — Ещё раз. С начала. Аня стояла перед микрофоном, уже час как охрипшая. Горло саднило. Она спела этот куплет раз двадцать, но Виктории всё было мало. — Ты тянешь «а» на полсекунды дольше, чем нужно. Это не джаз. Это поп-музыка. В поп-музыке нет места импровизации. Ещё раз. Аня закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. И запела снова — чисто, точно, как требовала Виктория. — Хорошо. Теперь второй куплет. К концу записи Аня была выжата как лимон. Она сидела на стуле в углу, пила тёплую воду из бутылки и смотрела на Викторию, которая переслушивала запись в наушниках. Лицо продюсера было непроницаемым — маска, которую Аня уже начинала ненавидеть. — Ты злая, — сказала Аня. Виктория сняла наушники. Подняла бровь. — Я не злая. Я требовательная. Это разные вещи. — Ты никогда не улыбаешься. — Улыбка — это слабость. В этом бизнесе слабость убивает. — Но ты же человек, — Аня подалась вперёд. — Ты должна что-то чувствовать. Виктория долго смотрела на неё. Потом встала, подошла к Ане и остановилась прямо перед ней. — Я чувствую, — сказала она тихо. — Но не тогда, когда ты думаешь. Я чувствую, когда слушаю твой голос. Когда он чистый, настоящий, без фальши. В эти моменты я чувствую... — она запнулась, подбирая слово, — ...голод. Голод по чему-то настоящему. У меня не было этого много лет. Аня смотрела на неё снизу вверх. На бледное лицо. На тёмные глаза, в которых на секунду мелькнула та самая пустота, о которой говорили все, кто знал Викторию. Пустота, которую она заполняла работой, деньгами, властью. И которая никогда не исчезала. — Я могу быть настоящей, — сказала Аня. — Для тебя. Если ты перестанешь быть машиной. — Машина — это то, что спасло мне жизнь. — Виктория выпрямилась. — Не проси меня перестать. Просто будь настоящей. И я буду... терпимой. Она развернулась и пошла к двери. Но на пороге остановилась. Обернулась через плечо — точно так же, как вчера в гардеробной. — Ты хорошо спела сегодня. Отдыхай. И вышла. Аня осталась сидеть в студии. Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри неё что-то теплеет. Виктория никогда не хвалила. Никогда. И это «хорошо» было дороже, чем овации целого зала. Она улыбнулась — устало, но искренне. И пошла домой, чтобы завтра снова стоять перед микрофоном и доказывать этой женщине, что она достойна. Не сцены. Не славы. Её. --- КОНЕЦ ГЛАВЫ 2 ---