Одно целое

Ангелину выписали, и уже днём её забрала Вера. Солнце стояло высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь лобовое стекло машины, ложились тёплыми пятнами на приборную панель и на колени Ангелины. В салоне пахло чем-то сладким — Вера недавно повесила на зеркало ароматизатор. Сидя в машине, женщины обсуждали, что происходило за те дни, которые пропустила Ангелина, лёжа в больнице. Слова Веры лились плавно, будто она старалась заполнить тишину, не давая подруге провалиться в собственные мрачные мысли. Ангелина кивала, но слушала вполуха: её сознание то и дело спотыкалось о собственные обрывки воспоминаний, словно о острые камни. — А знаешь, Вер, — начала Изосимова, теребя край футболки. — у меня появился второй голос. Вера в недоумении посмотрела на подругу. Её брови чуть приподнялись, а в глазах мелькнуло то самое выражение — смесь тревоги и осторожного недоверия, какое бывает, когда боишься поверить, но ещё больше боишься не поверить. — В каком смысле? — Ну, в прямом. Я слышу мужской голос, могу с ним разговаривать, — объясняла Ангелина, сама чувствуя, как нелепо это звучит. Она сжала пальцы в кулаки, чтобы унять дрожь, и уставилась в окно, где мелькающие деревья сливались в сплошную зелёную полосу. — Ангелин, тебе во время аварии точно ничего по голове не стукнуло? — Ну, вообще-то стукнуло, но не в этом суть! — Ангелин, я тебя понимаю. Тебе просто нужен отдых, — говорила Сотникова, осторожно поглядывая на дорогу и на подругу, будто боялась, что Ангелина сейчас рассыплется на части прямо у неё на глазах. — Да я ж тебе правду говорю! — отстаивала свои слова Ангелина, и в её голосе прорвалась обида — та самая, колючая, от которой хочется кричать, чтобы тебя наконец услышали. — Хорошо-хорошо. Только Яшке об этом не говори, а то подумает, что мать с ума сошла. Ангелина обидчиво посмотрела на неё и отвернулась к окну. Стекло было чуть прохладным, и она прижалась к нему лбом, чувствуя, как тонкий слой тепла между ней и миром становится всё тоньше. «Если ты думаешь, что тебе кто-то поверит, то это точно будет не так», — заговорил голос в голове, спокойный, чуть насмешливый, будто знал о жизни больше, чем она сама. Ангелина резко повернулась к Вере. — Вот! Слышала? — Что именно? Что какой-то мудак просигналил нам? Да, слышала, — ответила она, стараясь говорить ровно, но в интонации проскользнула натянутость, как у человека, который изо всех сил делает вид, что всё нормально. — Да нет же! Голос мужской, — говорила Изосимова, вцепившись пальцами в плед так, что побелели костяшки. — Он сказал, что мне никто не поверит. — Ну, это он точно подметил, — ответила Вера и подмигнула подруге, пытаясь превратить всё в шутку. Но в этом подмигивании было столько заботы, что у Ангелины на мгновение защипало в глазах. — Дура! — без злости сказала Ангелина, скорее чтобы скрыть эту внезапную слабость. — С кем поведёшься, — ответила та, и в её улыбке мелькнуло облегчение: раз подруга может злиться — значит, она всё ещё здесь. Всё остальное время они ехали молча. Даже Максим, о голосе которого Ангелина пыталась рассказать, молчал, и эта тишина внутри неё казалась почти оглушающей. Вера высадила подругу возле подъезда и умчалась домой: сегодня её ждал очень многообещающий вечер, нужно было подготовиться заранее, чтобы выглядеть бесподобно. Хотя куда ещё краше… Ангелина смотрела ей вслед, пока машина не скрылась за поворотом, и только тогда почувствовала, как на плечи снова опускается тяжёлый груз одиночества. Она направилась к двери, как тут её окликнул мужчина. Она повернулась и увидела перед собой Игоря. Его фигура в лёгкой рубашке, небрежно расстёгнутой на верхней пуговице, казалась до боли знакомой — как старая рана, которая то затихает, то снова начинает ныть. Отвернувшись, она закатила глаза, предвкушая, что на этот раз он ей скажет. — Здравствуй! — с улыбкой сказал он, и эта улыбка была той самой, «примирительной», которую она знала наизусть: немного виноватой, немного настойчивой. — И тебе не хворать. Чего хотел? — ни капли интереса у неё не было. Её голос прозвучал жёстко, как сухая ветка, готовая сломаться от малейшего давления. — Ну ты чего такая злая-то? Устала? — ласково пытался пробить её защиту. — Да, устала. От твоих вечных походов к моему дому, — агрессивно отвечала женщина, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения, смешанного с усталостью. — Гель, ну хватит уже… — Слушай, ты либо говори сразу, что тебе надо, либо уходи к своей любовнице! — громко говорила Ангелина; в её словах было столько боли и яда, что хотелось просто задушить его своими же руками. Бесит прям. — Да всё, всё, говорю… Можно я в пятницу Яшку к себе возьму? — С какого это перепугу? У тебя есть определённые дни — суббота и воскресенье. Игорь опустил взгляд на асфальт, разглядывая мелкие камешки, будто они могли подсказать ему нужные слова. — Мы с Леной хотели его в парк аттракционов сводить, — сказал мужчина, и в его голосе прозвучала та самая искренность, которую Ангелина когда-то любила, а теперь боялась. — Я подумаю, — ответила Ангелина и вошла в подъезд. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком, отрезая уличный шум и оставляя её наедине со своими мыслями. Она медленно шла по лестнице, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тяжестью в ногах. Стены подъезда были выкрашены в тусклый бежевый цвет, а на перилах виднелись едва заметные царапины — следы чьих-то детских рук, когда-то скользивших по ним вниз. — Это твой бывший муж? — сказал Максим. Чуть вздрогнув, Ангелина вспомнила про голос. На мгновение ей показалось, что она сходит с ума, но потом она просто вздохнула, как человек, который смирился с неизбежным. — А… Да, — быстро ответила она, будто оправдываясь. — И что ты думаешь? — снова сказал он. — На счёт чего? — Отпустишь сына? Этот вопрос заставил Ангелину замереть в раздумьях. Перед глазами пронеслись картины: Яша, смеющийся на карусели; Яша, испуганно прижимающийся к её боку, когда гроза гремит над городом; Яша, который уже почти взрослый, но всё ещё её маленький мальчик. — Не знаю. Как ему захочется, — тихо ответила она сухо. Добравшись до квартиры, Ангелина решила сразу начать готовку. Она засыпала макароны в кастрюльку и включила газ. Пламя вспыхнуло с тихим щелчком, и комната наполнилась уютным, привычным светом. Чтобы не было скучно, включила телевизор. Яши дома не было: он ещё вчера ушёл на ночёвку к Диме. Сказал, что придёт к обеду. Время — 12:03. — Максим, — внезапно обратилась женщина, и её голос прозвучал в тишине чуть громче, чем нужно, словно она боялась, что её не услышат. Голос тут же ответил: — Да? — Можно у тебя спросить кое‑что, как у мужчины? — Спрашивай. — У сына скоро будет день рождения, и я не знаю, что ему дарить: у него уже, кажется, всё есть… Что бы ты попросил на день рождения? — спросила Ангелина, и в этом вопросе прозвучала не просто растерянность, а отчаянное желание сделать всё правильно. Максим задумался над её вопросом. В этой паузе было что-то почти осязаемое, как будто он перебирал в памяти осколки своего детства. — Ну… Я бы попросил щенка, — ответил он, и в его словах прозвучала детская мечта, давно похороненная под слоями взрослой реальности. — Нет-нет-нет! Только не животные! — резко ответила Изосимова, и её рука невольно сжалась на ручке ножа, которым она резала овощи. — Он же не будет за ним ухаживать, и вся ответственность будет на мне! — Я просто предложил. Дальше решай сама. Ангелина продолжала резать овощи для салата. Лезвие ножа ритмично стучало по доске, и этот звук странным образом успокаивал, возвращая её в реальность. Вдруг в коридоре послышался щелчок дверного замка — короткий, резкий звук, который в одно мгновение превратил тишину в ожидание. Парень заглянул в кухню и увидел мать. — Мама! — громко, с детской радостью крикнул Яша, и его голос, такой живой и тёплый, словно стёр все тени, скопившиеся в её душе. Он метнулся к ней и сразу начал обнимать. Его руки сомкнулись вокруг неё, и Ангелина на секунду закрыла глаза, впитывая это чувство. — Привет, сыночек, — сказала Ангелина и поцеловала его в макушку. Хоть он и был уже выше неё самой, но на цыпочках она могла дотянуться. Этот маленький ритуал, такой привычный, вдруг показался ей невероятно важным — как обещание, что, несмотря ни на что, они всё ещё вместе. — Я так испугался за тебя. Думал… Ладно… Ничего не думал, я не успел подумать, — быстро тараторил Яков, и в этой сбивчивой речи было столько искренности, что у Ангелины защемило сердце. — Так, Яш, скоро уже макароны сварятся, и будем кушать, — сказала Ангелина, отстраняясь от сына, но стараясь сделать это мягко, чтобы не разрушить хрупкое ощущение безопасности. — Хорошо, приду через десять минут, ладно? — Иди, — с улыбкой ответила Ангелина, и улыбка эта была настоящей, пусть и немного дрожащей. Изосимов убежал к себе в комнату, оставив Ангелину одну. Тишина снова опустилась на кухню, но теперь она была другой — не пустой, а наполненной ожиданием семейного уюта. — И когда ты думаешь ему рассказать? — заговорил голос Максима. — Какая разница, может, и не буду. — Ну так неправильно как‑то. — А кому правильно? Кому, Максим? — явно с горечью говорила женщина, и её пальцы снова вцепились в край столешницы, будто это была единственная опора в мире, который вдруг стал слишком шатким. — Этот человек настраивает его против меня! Говорит, что я его кинула, что из‑за меня мы развелись! Он слышал, как ей больно об этом говорить. Её слова были такие острые, что можно было случайно порезаться. — Я не хочу, чтобы сын считал меня предателем… — Послушай, никто не считает тебя предателем, — спокойно начал Максим, и в его спокойствии было столько силы, что Ангелина невольно прислушалась. — Если ты ему не расскажешь, то будет хуже. Если он узнает, что ты промолчала, он может обидеться. Он же любит отца? — Любит, — хрипло ответила Изосимова, и это короткое слово прозвучало как признание самой большой своей слабости. — Тогда действуй. Не лишай сына той детской радости… Пока есть возможность, — вдруг сказал Максим, и в его голосе проскользнула такая глубокая грусть, что Ангелина вдруг поняла: он говорит не только о Яше. — Я вот всю жизнь сирота, у меня из родных только сестра. Родителей я никогда не видел. У меня не было того детства, которое я бы хотел… Услышав такие секреты, Ангелина вдруг смягчилась. Её плечи опустились, напряжение, копившееся неделями, начало медленно таять. — Ладно… За обедом расскажу. — А вот это правильно, — похвалил её мужчина, и в этих словах было столько поддержки, что ей захотелось поверить: может быть, всё действительно будет хорошо. Ангелина разложила обед по тарелкам, поставила на стол салат, сок в стаканах и положила приборы. Хрустящая салфетка, аккуратно сложенная рядом с тарелкой, казалась маленьким островком порядка в бушующем море её переживаний. Ей не хотелось даже вспоминать про бывшего супруга, а отдавать сына на несколько дней было ещё хуже. Она постоянно за него переживала: всё ли с ним хорошо? Не кричит ли тот на него? Но это просто тревожность. Материнская тревожность — это состояние повышенного беспокойства и страха матери за благополучие ребёнка. Это не просто эпизодические переживания, а устойчивая эмоциональная реакция, при которой женщина постоянно ожидает какой‑то беды и фокусируется на возможных опасностях.

***

За столом чувствовалась тяжёлая тишина. Она висела в воздухе, как грозовая туча, готовая в любой момент разразиться дождём. — Яш… Я сказать хотела, — начала она, и голос её чуть дрогнул, но она заставила себя говорить ровно. — отец хотел тебя взять пораньше, в пятницу. — А почему раньше? — тут же спросил подросток, и в его глазах вспыхнул тот самый живой интерес. — Они с тётей Леной хотят отвезти тебя в парк аттракционов. Глаза пацана сразу загорелись игривым огоньком, и в этот момент он снова стал тем самым маленьким мальчиком, который когда-то тянул её за руку, умоляя купить сладкую вату. — Блин, круто! Я хочу поехать! — радостно говорил Яков, и его энтузиазм был таким заразительным, что даже воздух в комнате будто стал легче. — Правда? — Конечно, мам! — Хорошо, — ответила женщина, опуская глаза, чтобы сын не видел, как ей колит душу. Эта боль была такой острой, что казалось, будто в груди поселился маленький, но очень настойчивый осколок стекла. Но он заметил. — Мам, — сказал он спустя две минуты, накрывая её ладонь своей, и в этом жесте было столько взрослой заботы, что у Ангелины перехватило дыхание. — Всё хорошо… Если ты не хочешь, я могу не ехать. Такие слова может сказать не каждый. Такие слова говорят только люди, которые по-настоящему любят. Ангелина подняла на него свои зелёные глаза, внимательно вглядываясь, будто пытаясь запомнить каждую чёрточку его лица. Она положила вилку и взяла его лицо в ладони. Кожа его была уже не такой детской — чуть шершавой, с первыми намёками на взрослую жёсткость, но в ней всё ещё оставалось что-то бесконечно родное. — Сынок… Ты мой самый лучший и самый дорогой человек, который у меня есть. Но я не могу лишить тебя радости, понимаешь? — с нежностью говорила она, и каждое слово было как маленькое обещание, данное самой себе. Яков слегка кивнул. — Если ты хочешь этого, езжай. Я буду рада, если ты будешь счастлив, — продолжала женщина, и в её голосе звучала вся та любовь, которую невозможно выразить иначе, кроме как в готовности отпустить. Вдруг по её щеке скатилась предательская капля. Она хотела смахнуть её незаметно, но не успела. — Мам, не плачь… Пожалуйста, — сказал сын, и его голос вдруг стал таким взрослым, что у неё защемило сердце. Он встал со стула и подошёл к ней со спины. Его уже такие большие руки укрыли её, как щит, и в этом объятии было столько защиты, что все тревоги на мгновение отступили. — Мам, я люблю тебя. — И я тебя, мой дорогой.