Одно целое

«В моей голове музыки тонны,

Завтра исчезнут сны,

Исчезнешь и ты-ы-ы...

Но в душе останутся ноты»

Скоро намечался день рождения Яши — 23 июля. Проснувшись утром, Ангелина потянулась, чувствуя, как ноют мышцы после беспокойной ночи, и, щуря глаза от резкого света, произнесла: — Доброе утро Тишина ответила ей гулкой пустотой. Она нахмурилась, будто звук собственного голоса прозвучал чуждо и одиноко, и снова повторила чуть громче: — Доброе утро Снова молчание. Ни привычной ироничной реплики, ни тихого смешка, ни даже лёгкого ворчания — ничего. Только тишина, которая теперь казалась не спокойной, а давящей, словно воздух в комнате стал тяжелее. — Максим, ты обиделся? — уже без улыбки спросила она, вглядываясь в пустой угол комнаты, будто надеясь, что он вот-вот появится там, как всегда делал в её воображении. — Не молчи, пожалуйста. Она встала с кровати, и прохладный пол неприятно коснулся босых ступней, возвращая к реальности. Подойдя к зеркалу, Ангелина всматривалась в своё отражение, пытаясь разглядеть в себе хоть частицу него — в изгибе бровей, в линии губ, в глубине глаз. Но ничего не изменилось. Только голос исчез, оставив после себя звенящую пустоту, которая разрасталась с каждой секундой. — Левин, это не смешно! — уже начиная переживать, почти выкрикнула Изосимова, и собственный голос прозвучал в тишине слишком громко, почти отчаянно. Он не отвечал. Ангелина решила не обращать внимания на его молчание: ну мало ли что у него переклинило? Но эта мысль не успокаивала, а лишь царапала изнутри. Весь день Изосимова пыталась вести себя как обычно: пила кофе, листала ленту новостей, отвечала на рабочие письма. Но каждое действие давалось с усилием, будто она двигалась сквозь густой сироп. Она то и дело ловила себя на том, что хочет поделиться какой-нибудь мелочью — забавным мемом, странной фразой из статьи, даже просто погодой за окном. И каждый раз, едва успев подумать об этом, она осекалась, чувствуя, как внутри что-то сжимается от понимания: некому. По какой причине он с ней не разговаривает? Ответов не было, и эта неизвестность пугала больше, чем любая ссора. Вечер. Яша пришёл домой после прогулки с другом. В коридоре раздался знакомый грохот — он, как всегда, слишком сильно пнул рюкзак, и тот с глухим стуком ударился о шкаф. На кухне пахло остывшим супом и чем-то сладковатым, будто Ангелина пыталась испечь что-то днём, но так и не закончила. Зайдя на кухню, парень увидел мать, сидящую за столом. Она смотрела в одну точку, не замечая ни чашки перед собой, ни рассыпанных по столу крошек. Выглядела она так, будто у неё весь день не удался. Но, к сожалению, так и было. — Мам? — тихо начал Яков. — Да, Яшенька? — посмотрев на сына, ответила женщина, и в её голосе прозвучала такая грусть, что у Яши сжалось сердце. Он подошёл ближе и сел на стул, чтобы быть друг напротив друга. Между ними оставалось совсем немного пространства, но сейчас оно казалось непреодолимым. — Мам, что-то случилось? — сразу спросил он, не желая тянуть. Ангелина долго смотрела на него, будто подбирая слова. Пальцы её нервно стучали по столу, выстукивая какой-то рваный ритм, и в этом движении было столько напряжения, что Яша невольно сжал кулаки под столом. — Голос из головы пропал, — тихо, почти шёпотом, ответила Изосимова, будто признаваясь в чём-то постыдном. — Ну… — парень не знал, что на это сказать. — Это разве не хорошо? Ангелина снова посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то такое, что заставило Яшу внутренне съёжиться. — Хорошо, но… Я привыкла к нему. Без него как-то пусто, что ли, — говорила Ангелина, и голос её дрожал, выдавая ту самую уязвимость, которую она обычно прятала за иронией и бодростью. — Понимаешь, я привыкла каждый день просыпаться с его голосом. Каждый день мы с ним что-то обсуждали, спорили, смеялись… Мы стали как друзья… Или даже что-то больше… Когда Изосимова рассказывала о том, как ей теперь одиноко, по щеке скользнула одна маленькая слезинка, и она тут же смахнула её, будто стыдясь этой слабости. Сейчас у неё было состояние опустошения, как будто из неё выдернули что-то своё, что-то родное, и теперь внутри осталась только холодная пустота, которая разрасталась с каждым вдохом. Второй день. Сегодня не было желания что-то делать. Хотелось просто лежать и смотреть в потолок, наблюдая, как тени от ветвей за окном медленно ползут по белой поверхности, меняя очертания, но не принося никакого облегчения. Хотелось поговорить с ним. Но хотеть и осуществить — разное… К сожалению. Проснувшись, Ангелина не потянулась, как обычно. Она открыла глаза, и свет из окна, пробивающийся сквозь полупрозрачные шторы, казался раздражающим, почти агрессивным, а не бодрящим. Он резал глаза, подчёркивая нелепость того, что мир продолжает жить своей обычной жизнью, когда внутри у неё всё замерло. Она не встала сразу: смотрела в потолок, думала о нём, перебирала в памяти каждую фразу, каждое слово, пытаясь понять, где могла ошибиться, что могла сказать не так. Позже, всё-таки подняв себя с кровати, Изосимова двигалась как механизм, как робот, чьи шестерёнки скрипели от каждого движения. Будто ей не хотелось этого, но тело по инерции выполняло привычные действия: налить воды, поставить чайник, найти чистые вещи. Каждое движение давалось с трудом, будто гравитация стала сильнее. Третий день. Открыв глаза, женщина снова увидела тот же самый потолок. Снова встала. Убралась. Приготовила еду. На работу. Снова домой. Дни для неё казались одинаковыми, сливающимися в одну серую ленту, где не было ни ярких моментов, ни маленьких радостей. Безжизненными. Ужасными. А всё потому, что уже не было того голоса, который мог её поддержать или что-то посоветовать, поговорить, отвлечь от грустных мыслей, заставить улыбнуться даже в самый тяжёлый день.

«В сердце для слов не найдётся места,

Полосы стали,удары колес,

Вместо лабиринтов из улиц,

Вместо того, что мечтали»

Четвёртый день. Пусто. Пусто. Пусто. Ей не хотелось вообще вставать с кровати. Она почти не ела — забывала. Всё время она была очень задумчива, погружена в себя настолько, что даже привычные звуки — тиканье часов, шум улицы за окном, звонок телефона — доносились до неё будто сквозь толстое стекло, приглушённые и далёкие. Сын Ангелины заметил перемены в её образе жизни: она больше не делала зарядку утром, не напевала себе под нос любимые песни. Просыпалась от будильника только через пятнадцать минут, будто даже встать с кровати было для неё непосильной задачей. Почти не разговаривала, отвечала односложно, избегая смотреть в глаза. Глаза были не яркие, а тусклые, словно кто-то приглушил в них свет. Он смотрел на неё и понимал, что ей больно, и от этого понимания у него самого становилось тяжело на душе. Увидев её в первый раз в таком состоянии несколько дней назад, он сразу вспомнил развод родителей: она не жила, а существовала. Ей было ужасно тяжело пережить развод. Она много плакала, была отстранённой, будто весь мир стал для неё чужим и враждебным. И только Яша вытянул её из этого состояния, шаг за шагом возвращая ей желание жить, улыбаться, замечать хорошее. Он был её смыслом жизни, её опорой, её маленьким якорем в бушующем море боли. Пятый день. Услышав будильник за стенкой, Яша встал, чувствуя, как тревога сжимает грудь тугим кольцом. На цыпочках он подошёл к двери матери, прислушиваясь к тишине за ней — тишине, которая пугала его больше любого крика. Он аккуратно открыл дверь и увидел её: Ангелина сидела на кровати, под глазами были мешки от недосыпа, волосы растрёпаны, будто она ворочалась всю ночь, не находя себе места. Спина её была сгорблена, плечи опущены, а руки безвольно лежали на коленях, словно у неё не осталось сил даже на то, чтобы их поднять. Она была похожа на человека, который не спал несколько дней, на человека, у которого кончились все силы бороться с этой тишиной. — Мам? — тихонько, почти шёпотом, окликнул её сын, боясь нарушить хрупкое равновесие этого момента. Ангелина не отреагировала. — Мам? — уже громче сказал Яков, и голос его дрогнул, выдавая страх, который он так старался скрыть. Она вздрогнула и повернулась к нему, и в её взгляде мелькнуло что-то, от чего у Яши перехватило дыхание: смесь усталости, боли и такой отчаянной надежды, что ему захотелось немедленно обнять её и пообещать, что всё будет хорошо, даже если он сам в это не верил. — М‑м? — единственное, что она смогла вымолвить, и этот звук был таким тихим и беззащитным, что у парня защипало в глазах. Яша смотрел на неё с ощущением, что, если что-то сейчас не сделает, потеряет её точно. Он медленно подошёл к ней — будто, если пойдёт быстрее, вспугнёт, и она снова уйдёт в эту свою тишину, из которой так сложно её доставать. Сел на край кровати и распахнул руки для объятий, молча предлагая ей то единственное, что мог дать сейчас — своё тепло, свою близость, своё присутствие. Сначала Ангелина смотрела на его лицо, на руки, будто не веря, что это происходит, что кто-то всё ещё здесь, кто-то хочет её обнять, кто-то готов разделить с ней эту тяжесть. Вдруг слёзы, будто град, полились из глаз, смывая остатки гордости, остатков попыток держаться. Словно упав в объятия сына, Изосимова растаяла и разревелась в его футболку, и эти рыдания были такими горькими, такими искренними, что Яше стало ужасно трудно это вынести. Сейчас он был единственным, кто мог её поддержать, единственным, кто видел её слабость и не отвернулся, единственным, кто позволял ей быть не сильной, не стойкой, а просто уставшей и потерянной. Ей хотелось просто в нём раствориться, чтобы ничего её больше не волновало, чтобы эта пустота внутри хоть ненадолго заполнилась теплом. — Ты… Как его там… Максим? — хотел аккуратно спросить сын, подбирая слова так, чтобы не причинить ей новой боли. Ангелина не ответила; она лишь вцепилась в его тело, уткнувшись лицом в его грудь, будто боялась, что если отпустит, то снова провалится в эту бездонную пустоту. Яша гладил её спину, будто сейчас она была ребёнком, которого нужно успокоить после страшного сна. Спустя несколько минут он начал её укачивать, медленно, ритмично, как когда-то в детстве, когда она укладывала его спать. Это было больнее всего — видеть собственную мать в таком состоянии, чувствовать, как она дрожит в его руках, понимать, что все его взрослые попытки помочь разбиваются о эту невидимую стену её боли, и единственное, что остаётся, — просто быть рядом.

«Я готова простить жизни этот порог,

Ворох тёмных листьев, снег, мыслей поток.

Но снова сложит крылья ночь,

И снова рассвет...»