Одно целое

Проснувшись утром, Изосимова обнаружила свою ладонь на лице подруги. Одна нога Веры свисала с кровати, неловко вывернутая, как у куклы. Почти всё одеяло лежало на полу. Лучи солнца, резкие и беспощадные, словно специально искали самые уязвимые места, осветили всю комнату, из‑за чего потревожился сон Ангелины. Она поморщилась, будто свет был не светом, а наждачной бумагой по глазам, и, щурясь, посмотрела на электронные часы, которые стояли прямо на подоконнике, отбрасывая на стену тонкую голубую тень. 11:28. — Вот и доброе утро… — хрипло, ещё не отойдя от сна, сказала Ангелина, и собственный голос показался ей чужим — скрипучим, надтреснутым, будто кто-то провёл ногтем по стеклу. — И тебе доброе утро, — отозвался голос в голове, спокойный, собранный, будто и не было этой безумной ночи. — Как спалось? Изосимова потёрла глаза, пытаясь стереть из них остатки сна, и медленно оглядела комнату, прежде чем ответить. Взгляд цеплялся за детали, которые хотелось не замечать: на полу валялся мусор — обёртки, смятые салфетки, осколки чего‑то стеклянного, поблёскивающие в солнечном свете, как злые искры; бутылки, пустые и полупустые, стояли, как молчаливые свидетели, а рядом с ними — недоеденные чипсы, рассыпавшиеся по полу. — Какой ужас, — проведя ладонью по лицу, будто пытаясь содрать с себя эту ночь, сказала Изосимова. — Ну‑у‑у, видимо, вашу пьянку помню только я, — начал Максим, и в его тоне слышалась не насмешка, а какая‑то усталая забота, будто он был не голосом в голове, а старшим братом, который всю ночь сидел в углу и смотрел, как младшие натворили бед. Чтобы не разбудить Веру, Ангелина медленно встала с кровати, каждое движение давалось с трудом, будто тело налилось свинцом. Мир перед глазами резко поехал в сторону, пол качнулся, как палуба корабля в шторм, и женщина, не успев ничего сообразить, легла на мягкий ковёр — это выглядело так, будто она попала в замедленную съёмку, где каждое движение растянуто, преувеличено, неестественно. Лёжа на белом ковре, который уже не казался таким безупречно чистым, Ангелина пыталась вспомнить, как же так получилось напиться, если алкоголя не было… Вроде бы. Но память была как мутная вода — сквозь неё проступали обрывки образов, но схватить ни один не получалось. Спустя минуту Ангелина снова встала — более аккуратно, на этот раз прислушиваясь к каждому шороху собственного тела, чтобы снова не упасть. Она вышла из спальни, и прохлада коридора ударила по разгорячённой коже, заставляя вздрогнуть. — Тебе рассказать, почему ты ничего не помнишь? — спросил Макс, и в этом вопросе было столько терпения, что Ангелина на мгновение почувствовала себя ребёнком, который разбил вазу и теперь ждёт, будет ли его ругать тот, кто всё видел. — Давай… И поподробнее, — согласилась она, и голос её прозвучал тише, чем хотелось бы, будто она боялась услышать ответ. Максим начал рассказ с того, как они досмотрели фильм. Потом они приступили к роллам. Но Вера решила, что просто с соусом будет не так вкусно, и вместо него налила шампанское в маленькую пиалу, будто это был какой‑то изысканный ритуал. Попробовав такое комбо, ей стало мало, и она заменила шампанское вином, уже не спрашивая, не думая, двигаясь по какой‑то своей, только ей понятной траектории. Как оказалось, Ангелине она не сказала про алкоголь, будто хотела сохранить это в секрете, как маленькую шалость. Увидев бутылки, Изосимова была немного удивлена, но спорить не стала и тоже попробовала окунуть ролл в необычный соус, этот вкус, сладкий и колючий одновременно, стал той самой точкой невозврата. Позже, когда они съели всё рыбное изделие, решили разбавить обстановку душевными разговорами. Ну а какие душевные разговоры без выпивки? Правильно, никаких. Пока они жаловались друг другу на жизнь, вино закончилось, и осталось шампанское, пузыри которого щекотали горло и разгоняли кровь. Но потом и оно вошло в дело, как компотик. Но тут Ангелина предложила включить музыку и потанцевать, и в этой идее было столько отчаянной энергии, будто она хотела вытрясти из себя все тревоги одним резким движением. Вера сказала, что не сможет танцевать так, как Изосимова, и предложила быть в роли зрителя. Ангелина согласилась и, чтобы выглядеть эффектно, переоделась в вечернее платье, которое висело в шкафу как напоминание о каком‑то давно забытом празднике, и начала танцевать — почти стриптиз. Вера охотно хлопала и поддерживала подругу, крича: «Давай, моя девочка!». — Так! Стоп, стоп, стоп! — Ангелина остановила Максима, и её голос прозвучал резко, почти испуганно. — Я так и не поняла, почему я так напилась, что ничего не помню? Если бы я выпила одну бутылку вина и шампанского, память бы так не отбило. — Так я не договорил, — спокойно ответил Макс, будто знал, что сейчас ей нужно услышать всю правду, какой бы горькой она ни была. Он продолжил свой рассказ. Когда Ангелина закончила танец, Вера предложила подруге сходить в бар, так как ничего крепкого у них не осталось. Изосимова дала Вере своё другое вечернее платье. Вместе они пошли в клуб, который находился недалеко от дома, но дорога туда растянулась в целую вечность: они смеялись над каждой мелочью, останавливались, чтобы сфотографироваться на фоне неоновых вывесок, и каждый шаг казался началом чего‑то великого. Уже там они заказали коктейли, яркие, как ядовитые цветы, и начали танцевать. Спустя десять минут пляски к ним присоединился мужчина, который предложил им переспать с ним за деньги… Но, так как всё‑таки разум ещё чуть‑чуть присутствовал, они быстренько смотались из этого клуба, будто очнулись от дурного сна. По дороге они зашли в магазин, где ОЧЕНЬ аккуратно попытались украсть бутылку виски. — Так‑так, а на моменте кражи поподробнее, — внимательно слушая Левина, сказала она, и в её взгляде читалось не столько любопытство, сколько попытка собрать осколки своей памяти, склеить их хоть как‑то, чтобы увидеть полную картину. Он начал рассказывать, как Вера отвлекала молодого парня, который сидел за кассой и был весь во внимании происходящего, будто весь мир сузился до этой маленькой точки — до кассы, до парня, до их маленькой, но такой важной миссии. Вера, как истинная кокетка, решила отвлечь его комплиментами: «У вас такие красивые руки… Жаль, что я не могу их потрогать», — говорила Сотникова, и голос её звучал так искренне, что даже Ангелина, слышавшая это со стороны, на мгновение поверила в эту игру. Парень был заворожён её голосом и решил не отказывать ей: он протянул руку к ней, будто хотел подарить ей что‑то ценное. Но тут Вера услышала голос подруги и медленно, как кошка, грациозно ушла от молодого человека, оставив его с протянутой рукой и растерянным взглядом. Уже стоя возле подруги, Вера увидела в сумке Ангелины две банки пива — помятые, холодные, будто они были там всегда, как нечто само собой разумеющееся. — Ангелин, ты дура, что ли? У тебя видно, что в сумке пиво, блин! — в шёпоте Веры смешались раздражение и восхищение: как можно быть такой безрассудной и такой свободной одновременно? — Ну тогда сама придумывай что‑то! — шёпотом, но громко ответила Ангелина, и в этом шёпоте была вся их дружба — бесшабашная, отчаянная, готовая на любые авантюры. Изосимова протянула ей свою сумку и пошла на кассу вместо. Настоящее время. — Так, ладно. Давай уже ближе к сути, — с нетерпением сказала Ангелина, и в её голосе слышалась усталость, смешанная с каким‑то мрачным любопытством: ей нужно было знать всё до конца, даже если это знание будет тяжёлым. — Ну, короче, по итогу вы просто спёрли две бутылки вискаря и вбухали его в две хари. Я ахуел — сколько в вас может влезть алкоголя! — закончил историю Максим, и в его словах не было осуждения, только констатация факта, сухая и оттого ещё более пугающая. — Пиздец… — выдохнула Ангелина, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень. — И я о том же, — тихо согласился Макс. Ангелина сидела на диване в гостиной, и каждая деталь комнаты — пылинки, кружащиеся в луче света, трещина на стене, старая фотография на полке — казалась ей обвинением. Она не могла поверить в то, что они стащили из магазина бутылки, которые, наверное, стоили как их две зарплаты, и самое страшное было не в самом поступке, а в том, что она не помнила его, будто часть её жизни была стёрта ластиком. Вдруг из спальни Изосимова услышала громкий стон — протяжный, полный страдания, как крик раненого животного. И, зайдя в комнату, Ангелина увидела Веру, которая корчила лицо от боли, будто сама мимика могла помочь справиться с этим физическим и моральным надрывом. — Блять… Почему мне так хреново? — сказала Сотникова, и в этом стоне было столько отчаяния. — Ты в курсе, что мы с тобой вчера магазин ограбили?! — начала Ангелина, и слова звучали нелепо, как строчка из плохого комедийного скетча, но это была правда, и от этого становилось только хуже. — Не помню. Дай мне воды лучше, — страдальческим голосом сказала Вера. Спустя час Вера пришла в себя и начала нормально мыслить, хотя голова у неё всё ещё болела, и эта боль была как якорь, который удерживал её в реальности. За кружкой кофе, горячий пар которого поднимался вверх, растворяясь в воздухе, Ангелина рассказала ей всю историю, и каждое слово давалось с трудом, будто она вытаскивала их из какой‑то тёмной ямы. — Подожди, а как ты всё помнишь? — перебила рассказ Сотникова. — Так я же тебе говорила, что у меня второй голос есть, хотя бы он был трезвый, — ответила Ангелина, и в этой фразе было столько горечи, что Вера молча кивнула, принимая эту странную, но спасительную правду. — Прекрасно, — ответила Вера, и это «прекрасно» прозвучало как «хоть что‑то в этом хаосе имеет смысл». Весь день они тоже провели вместе, сидя на кухне. После сегодняшней ночи им даже вспоминать слово «алкоголь» было тошно, и в этом общем отвращении была какая‑то странная, горькая близость, которая держала их вместе крепче любых клятв.