Чешуя под формой.

Это случилось в четверг, глубоко за полночь. Элис не спала — уже привычно, уже почти нормально. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и слушала тишину дома. Дождь за окном барабанил по стеклу, ветер гудел в проводах. Она считала удары капель, пытаясь уснуть, когда из комнаты отца донёсся звук. Крик. Хриплый, испуганный. Элис вскочила с кровати, не чувствуя ног. Она выбежала в коридор и столкнулась с Каем — он был в одной футболке, босиком, растрёпанный. — Что? — выдохнула она. — Я не знаю, — ответил он и толкнул дверь в комнату отца. Такэси сидел на кровати, вцепившись в одеяло, и смотрел перед собой пустым, безумным взглядом. Он дрожал, что-то бормотал, его лицо было бледным, а пальцы судорожно сжимали ткань. Он не узнавал их. Кай шагнул к нему, протянул руку. — Папа, — сказал он мягко, — папа, это я. Такэси отшатнулся. Его глаза расширились, и он закричал — громко, сдавленно. — Нет! Не подходи! Где она? Где Лена?! Элис застыла. Это имя ударило её так, будто её ударили по лицу. Она смотрела на отца, который звал ту, кого не знал ещё несколько недель назад, и чувствовала, как внутри всё переворачивается. — Кто? — спросил Кай, пытаясь удержать отца. — Папа, кто тебе нужен? — Лена! — снова закричал Такэси. — Я хочу Лену! Она здесь! Она должна быть здесь! — его голос срывался, он хватал ртом воздух, руки тряслись, он уперся в стену, словно зверёк загнанный в угол. Кай повернулся к сестре. Их взгляды встретились. В его глазах — растерянность. В её — холод, за которым пряталось что-то другое. Элис молчала. Она смотрела на отца, который звал Лену — чужую девушку, рыжую, неорганизованную, которая появилась в их доме пару недель назад. И он хотел её. Не дочь. Не сына. Её. Такэси продолжал кричать, и Кай выбежал в коридор, сжимая в руках телефон. — Я позвоню ей, — сказал он, не глядя на сестру. — Я должен. Элис не ответила. Она стояла у входа в комнату, глядя на отца, и чувствовала, как внутри закипает что-то горькое, липкое, почти ядовитое. Она прикусила язык и медленно, скрываясь в темноте коридора, отступила. Лена приехала через полчаса. Она была растрёпанной, в накинутой поверх пижамы куртке, с мокрыми от дождя волосами. Она вбежала в дом, не глядя на Кая, и сразу прошла в комнату отца. — Такэси, — сказала она мягко, садясь рядом с ним. — Я здесь. Всё хорошо. Элис стояла в коридоре, на втором этаже, поодаль от перил наверху. Она смотрела, как Лена берёт отца за руку, как он сразу успокаивается, как его дыхание выравнивается. Он смотрел на неё и улыбался — слабо, почти детски. — Ты пришла, — сказал он хрипло. — Я всегда прихожу, — ответила Лена. — Ты же знаешь. Элис отвернулась. Она не могла больше смотреть на это. Не могла смотреть, как чужая девушка делает то, что не могла сделать она. Она ушла в свою комнату и закрыла дверь. С той стороны доносился тихий голос Лены, которая успокаивала отца, пока Кай стоял в коридоре и смотрел на закрытую дверь сестры. Утром Элис сказала Каю, что уезжает на два дня. — Интенсивные пары, — сказала она ровно. — Останусь у подруги. Кай не задавал вопросов. Просто кивнул, и она вышла из дома, чувствуя, как внутри всё сжимается. Элис нужно было уезжать. По работе. По службе. В свой змеиный клубок, с названием «Аспиды». Единственное место, где агрессия — оружие, а вымещать её на людях легально, можно и нужно. Кай же, приняв тяжелое решение, в этот же день написал смс красноволосой: «Собери свои вещи, отправь адрес. Я заеду. Ты нужна отцу тут, я повышу ставку». И с тяжелым выдохом отложил телефон, сидя на кровати. Он знал, она — не откажет, а отцу — будет легче. Лена переехала на следующий день. Кай приехал за ней утром, помог собрать вещи — их было так мало, что они поместились в одну старую спортивную сумку. Она не спрашивала, будет ли его сестра против. Ей просто нужно было куда-то идти, а этот дом стал единственным местом, где её ждали, да и всяко удобно спать на диване в гостинной, нежели на матрасе в коморке. Она вошла в дом с сумкой через плечо, и впервые за все недели не подняла голову, проверяя, смотрит ли кто-то с верхнего этажа. Она не хотела знать, там ли та, кто наблюдала за ней всё это время. Она просто прошла в свою новую комнату — маленькую, с окном во двор, — и закрыла за собой дверь. Кай оставил её одну, сказав, что будет внизу, если что-то понадобится. Лена села на край кровати, огляделась. Комната была почти пустой: диван, старый шкаф, стол у окна. Чужая, но своя. Первая комната, которая принадлежала только ей, за последние несколько лет. Она не думала о той девушке из коридора. Не хотела думать. Она просто лежала на кровати, глядя в потолок, и слушала тишину. Но тишина была обманчива. Элис знала, что Лена переехала. Она знала это ещё до того, как Кай сказал ей, просто поставив перед фактом. Она слышала шаги в коридоре, звук закрывающейся двери, тихий голос Лены, теперь еще и поздними вечерами. Она не выходила из своей комнаты. Не спускалась вниз. Но она знала, что Лена здесь. Что она будет здесь каждый день. Каждую ночь. Что она будет ходить по дому, касаться вещей, дышать тем же воздухом. И Элис не знала, что с этим делать. Она стояла у двери своей комнаты, прислушиваясь, и ждала. Чего — она не знала. Шаги Лены были тихими, почти бесшумными. Она ходила по дому осторожно, будто боялась нарушить чей-то покой. Иногда она останавливалась в коридоре, и Наито замирала, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Но Лена не подходила к её двери. Она просто проходила мимо — в комнату отца, на кухню, в ванную. Она делала свои дела, и она не смотрела наверх. Элис выходила из своей комнаты только тогда, когда слышала, как дверь в комнату Лены закрывается. Она спускалась вниз, проходила по коридору, заглядывала в комнату отца — он спал спокойно, ровно дышал. И на стуле рядом с кроватью лежал чужой кардиган, забытый. Элис смотрела на него, но не касалась. Просто стояла и смотрела. Она заходила в ванную, которую теперь делила с ней, и видела её вещи — дешёвый шампунь, зубную щётку, расчёску с рыжими волосами. Она брала её в руки и рассматривала, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и липкое. Она не понимала, что это. Но не могла остановиться. Иногда по ночам она просыпалась от того, что дом дышал иначе. Она лежала в темноте, прислушиваясь к тишине, и знала, что за стеной, в маленькой комнате, спит хаос. И этого знания было достаточно, чтобы не сомкнуть глаз до утра. Лена вновь начала чувствовать чужой взгляд. Она не видела того, кто смотрел, но знала — он был здесь. В этом доме. В этой тишине. Он был тяжёлым, неотступным, почти осязаемым. В первый день она решила, что это просто её воображение. На второй — что это Кай, который проверяет, как она освоилась. На третий она поняла, что это не Кай. Кай смотрел на неё открыто, с улыбкой, и она всегда видела его, когда он был рядом. А этот взгляд был другим — скрытым, крадущимся, внимательным, пожирающим, словно хищник выслеживает добычу. Она стояла в коридоре, чувствуя, как кто-то смотрит на неё со второго этажа, и медленно подняла голову. Там было пусто. Только тень от приоткрытой двери. Но Лена знала, что кто-то был там. И этот кто-то наблюдал за ней. Она не знала, кто это. Может быть, та самая сестра Кая, о которой он говорил, но которую она никогда не видела. Может быть, кто-то ещё. Она не хотела знать. Она просто продолжала ходить по дому, делая свою работу, и старалась не замечать взгляд, который преследовал её повсюду. Элис смотрела на неё из тени. С верхнего этажа, из-за приоткрытой двери, из коридора, когда Лена выходила из ванной и шла к себе, закутанная в полотенце, с мокрыми волосами. Она смотрела, как Лена поправляет волосы, как она напевает себе под нос, как она улыбается, когда Кай говорит ей что-то смешное. Она смотрела, как Лена касается пальцами её кружек, её столов, её дверей. Как она оставляет свой запах на подушках, на полотенцах, на одеялах. И с каждым днём это становилось сложнее. Она не хотела, чтобы Лена видела её. Но она хотела, чтобы она знала. Она хотела, чтобы Лена чувствовала её. И она знала — Лена чувствовала. Это было видно по тому, как она замирала в коридоре, когда думала, что она одна. По тому, как она поднимала голову, глядя на пустую лестницу. По тому, как она смахивала волосы с лица, будто пыталась прогнать это ощущение. Элис стояла в тени и смотрела. И не могла остановиться. Это было неправильно. Она знала это. Но не могла перестать. Лена стояла у окна в своей комнате, глядя на двор. Было уже поздно, и дом затих. Кай ушёл в свою комнату, и она осталась одна. Она слышала шаги наверху. Тихие, крадущиеся. Кто-то ходил по коридору второго этажа. Она не поднимала головы. Не пыталась посмотреть, кто там. Она просто стояла, чувствуя этот взгляд на своей спине, и не оборачивалась. Она знала, что за ней наблюдают. Но она не знала, кто это. И она не знала, что ей делать. Она просто стояла, чувствуя, как внутри закипает странное, тёплое напряжение, и смотрела в окно, пока шаги наверху не затихли. А на втором этаже, за приоткрытой дверью, Элис стояла в темноте и смотрела на её фигуру у окна. Она не двигалась. Не дышала. Просто смотрела. И чувствовала, как внутри поднимается что-то, чему она не могла дать имя. На следующее утро Элис вышла из дома затемно. Она не смотрела на дверь комнаты Лены, когда проходила мимо. Не позволила себе задержаться. Просто прошла по коридору, накинула пальто, и вышла в серое, мокрое утро. Город встретил её холодом и сыростью. Она села в машину и поехала в сторону окраины, туда, где старые промышленные здания сменялись унылыми жилыми кварталами. Наито знала эту дорогу наизусть. Каждый поворот, каждый светофор, каждую трещину на асфальте. Внутри неё всё ещё гудела та тишина, которая осталась дома. Тишина с чужим дыханием, с красными волосами и лёгкими шагами по коридору. Элис сжала руль и заставила себя выбросить это из головы. Она приехала в здание — высокое, серое, без опознавательных знаков. Оставила машину на парковке и прошла через металлическую дверь, которую открывала по отпечатку пальца. Никаких пропусков. Никаких имён. Только биометрия и молчаливые охранники в чёрном. «Аспиды». Так называлась их организация. Никакой вывески. Никакой официальной регистрации. Только кодовые имена, этажи, задания и строгие иерархии. Элис работала здесь уже три года. Азиатка была одной из лучших — аналитик, стратег, холодный ум, который просчитывал всё на три шага вперёд. Её идеально ровная жизнь здесь имела смысл. Сегодня всё ощущалось не так. С самого утра она чувствовала странное напряжение. Взгляды коллег казались слишком долгими, коридоры — слишком узкими, голоса — слишком громкими. Она шла по этажам, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках, и не могла понять, что с ней происходит. Всё было как обычно. Те же лица. Те же стены. Те же отчёты и бесконечные планёрки. Но внутри неё всё дрожало. Она зашла в свой кабинет, закрыла дверь, села за стол и несколько минут просто сидела неподвижно, глядя в одну точку. В голове — пустота. Только отголоски той ночи, хоть и прошло уже три дня, Элис помнила как отец в приступе звал ту, что приносит неприятности. Раздражало. Зеленоглазая фыркнула и постаралсь избавиться от этих мыслей. Она заставила себя открыть ноутбук. Заставила себя работать. Сверилась с расписанием, изучив его снова, досконально, словно не делала этого утром, поднялась и направилась в сторону тренировочного полигона. Завтра планировалось крупное нападение, заложники, что бы припугнуть военных. Ей было плевать на жизни людей, жто не было кровожадностью, скорее она просто хотела власти. Она заслуживает этого. К вечеру, когда она уже собиралась уходить, в кабинет без стука вошёл парень, что назвал её сукой около недели назад. Он остановился в дверях, разглядывая её с той холодной, самовлюблённой улыбкой, от которой у Элис внутри всё сжималось. Дорогой костюм, идеально уложенные волосы, взгляд человека, который привык получать всё, что хочет. — У меня есть для тебя предложение, — сказал он, и голос его звучал мягко, почти ласково. — Прогулка. Сегодня вечером. Нам нужно поговорить. Элис подняла на него взгляд. Она хотела сказать нет. Но он смотрел на неё с той уверенностью, которая не допускала возражений. Он стоял выше неё в иерархии этого места. — Хорошо, — сказала она, чувствуя, как голос предательски дрогнул, не зная от чего, усталость? — Но, Иори, учти – прогулка недалеко от моего дома. В парке. Я не хочу ехать в центр. Он улыбнулся шире, но в его глазах мелькнуло что-то тёмное. — Как скажешь, моя холодная принцесса. Пара встретилась у входа в парк через час. Вечер опускался на город серым, тяжёлым полотном. Элис стояла у ворот, кутаясь в пальто, и чувствовала, как внутри нарастает тревога. Они пошли по главной аллее. Мимо них пробегали люди — пары, семьи, студенты. Кто-то смеялся, кто-то разговаривал. Жизнь кипела вокруг них. — Ты сегодня молчаливая, — сказал Иори, и в его голосе послышалось раздражение. — Что-то случилось? — Нет, — ответила Элис ровно. — Всё как обычно. Он усмехнулся. — Ты всегда такая. Холодная, недоступная. Знаешь, что мне в тебе нравится? Что ты никогда не просишь. Никогда не показываешь слабость. Это забавно — таких, как ты сложно сломать. Элис ничего не ответила. Она никогда не воспринимала эти подколки всерьёз, ей было плевать. — Ты хотел о чём-то поговорить. — холодно напомнила Наито. — Да. Я хотел извиниться, что назвал тебя сукой — сказал парень и повернул к ней голову, изображаю самую невинную гримасу. Любой бы поверил, но не азиатка, она достаточно долго его терпит, что бы распознать ложь. Но не подыграть — дорогого стоит. Поэтому она просто кивнула. Они углубились в парк. Свернули с главной аллеи на боковую дорожку, которая вела в лесную часть. Деревья смыкались над головой, скрывая небо. — Иори, — сказала Элис, останавливаясь. — Я не хочу заходить в лес. Он остановился и повернулся к ней. В его взгляде мелькнула насмешка. — Ты боишься? Ты, которая никогда ничего не боится? — Я просто хочу остаться на дорожке. Не хочу испачкать обувь — Мы пройдём немного, — ответил он, и его рука легла на её плечо — крепко, почти больно. — Не бойся. Со мной тебе ничего не угрожает. Она пошла за ним, чувствуя, как его пальцы сжимаются на её плече. Они отошли достаточно далеко от главной аллеи. Деревья стояли плотно, свет фонарей почти не пробивался сквозь кроны. Было тихо. Слишком тихо. Где-то вдалеке, на главной аллее, Лена разговаривала по телефону. Она стояла у скамейки, смотрела в сторону леса, но не видела ничего, кроме деревьев и темноты. Она не слышала криков. Не видела силуэтов. Она была слишком далеко, чтобы что-то заметить. Она просто стояла, говорила по телефону, и не знала, что в пятидесяти метрах от неё происходит что-то ужасное. В лесу было темно и сыро. Пахло прелой листвой и мокрой землёй. Иори резко развернул Элис к себе. Его пальцы сжались на её горле, и воздух перекрылся. Она задыхалась, чувствуя, как темнота начинает застилать глаза. — Смотри на меня, — сказал он, и его голос звучал раздражённо. — Не отвлекайся. Он швырнул её на землю. Она упала на мокрую листву, ударившись спиной о корягу. Боль обожгла позвоночник, и в глазах потемнело. Он навис над ней. Его колено вдавилось в её живот, и она почувствовала, как воздух выходит из лёгких, как рёбра начинают хрустеть под его весом. Он взял её лицо в свои руки, сжал пальцы так сильно, что она услышала, как хрустят кости скул. Боль была невыносимой — резкой, пульсирующей, заполняющей собой всё пространство. — Ты какая-то не такая сегодня, — сказал он, и в голосе послышалось обиженное недовольство. — Слишком напряжённая. Это меня бесит. Она попыталась оттолкнуть его, но он был слишком сильным. Он схватил её за запястья, вывернул их так, что она почувствовала резкую, острую боль в суставах, Наито попыталась дотянуться до пневматики, а Иори вдавил ее руку с хрустом в спину, ломая запястье. После чего прижал её руки к мокрой земле над головой. Его пальцы сжимались на её коже с такой силой, что она чувствовала, как лопаются сосуды под его пальцами, как синяки начинают разрастаться на её бледных запястьях. — Ты портишь мне настроение, — сказал он, и в голосе его послышалось детское, капризное недовольство. — Я хотел провести вечер приятно, а ты делаешь всё, чтобы я злился. Он снова ударил её — по другой щеке, и она ударилась головой о древесину рядом. Боль пронзила затылок, и на мгновение она потеряла сознание. Когда она пришла в себя, он уже рвал на ней одежду. Он не снимал её аккуратно — он рвал ткань, как ребёнок, который ломает игрушку. Пуговицы разлетелись в разные стороны, впиваясь в мокрую землю. Пиджак был разорван на плече, рубашка — на груди, на спине. Холодный воздух коснулся её кожи, и она почувствовала, как начинают подниматься мурашки, как тело покрывается гусиной кожей от холода и страха. Он наклонился к ней, и его язык прошёлся по её шее — влажный, липкий, оставляющий за собой мокрый холодный след. Она чувствовала его дыхание на своей коже — горячее, влажное, отвратительное. Он втянул в себя воздух, вдыхая её запах, и усмехнулся. — Ты пахнешь страхом, животным страхом.— сказал он, и в его голосе послышалось почти детское удовольствие. — Я люблю этот запах. Он начал целовать её тело — грубо, без разбора. Его губы касались её кожи там, где ему было удобно: на груди, на животе, на бёдрах. Он оставлял влажные липкие следы, и она чувствовала, как её тело покрывается слюной, холодной и липкой, как воздух на открытой коже обжигает, как она хочет отодвинуться. Она пыталась вывернуться, отползти — но он схватил её за волосы, дёрнул так, что боль пронзила кожу головы, и прижал её лицо к мокрой земле. Она чувствовала, как в ноздри забивается грязь, как она задыхается от земли и прелой листвы, как пытается вдохнуть, но не может, потому что его рука держит её за затылок, прижимая к земле. — Не двигайся, — сказал он, и его голос звучал ровно, почти скучающе. — Ты только раздражаешь меня. Поссмотрим теперь кого выкинут за шкирку. Он перевернул её на спину, раздвинул ей ноги коленом. Его руки сжимали её бёдра, впиваясь в кожу так сильно, что она чувствовала, как лопаются капилляры, как под его пальцами расползаются синяки. Он вошёл в неё без подготовки. Резко, грубо, одним движением, разрывая её изнутри. Она закричала — не от боли, а от ощущения того, как он разрывает её плоть, как влагалище наполняется острой, режущей болью, которая разливается по всему телу. Он зажал ей рот ладонью, грубой, пахнущей табаком. Её крик превратился в сдавленный хрип, в звук, похожий на предсмертный всхлип животного. Она чувствовала, как её слёзы смешиваются с грязью на его руке, как она задыхается от его ладони. Он начал двигаться внутри неё. Грубо, безжалостно, как кусок мяса. Каждое движение отдавалось болью — острой, пульсирующей, разрывающей её изнутри. Она чувствовала, как он входит в неё снова и снова, как его бёдра ударяются о её тело, оставляя синяки, как её голова бьётся о древесину с каждым толчком. — Ну же, — сказал он, и его голос звучал с обиженным недовольством. — Почему ты лежишь как бревно? Я стараюсь для тебя. Ты должна получать удовольствие. Ты должна меня любить. Как своего котёнка. После этой фразы он укусил ее, за ключицу, кожа хрустнула под зубами, а с его рта стекала кровь. — Теперь я точно, как котёнок. — он вошёл глубже и с новой силой. Стало больнее. Иори смотрел ей в глаза с улыбкой. А её зеленые, в свою очередь бегали в поисках помощи— Да? Парень схватил её за грудь, сжал так сильно, что она вскрикнула, но крик застрял в горле, потому что его рука всё ещё была на её лице. Он сжимал её так, словно пытался раздавить, размять, сломать. Она чувствовала, как его пальцы впиваются в кожу, оставляя синяки и ссадины. Он двигался быстрее, и каждое его движение было как удар ножом. Она чувствовала, как её внутренности разрываются, как она начинает кровоточить, как с каждым толчком боль становится всё сильнее, всё невыносимее. — Почему ты не смотришь на меня? — спросил он, и в его голосе послышалась обида. — Я хочу видеть твои глаза. Я хочу видеть, что ты любишь меня. Он вытащил руку из её рта, схватил её за волосы и дёрнул так, что она приподняла голову. Её глаза встретились с его глазами, и она увидела в них пустоту. Абсолютную, ледяную пустоту. Он не чувствовал ничего. Он просто брал то, что хотел, как ребёнок, который ломает игрушку и не понимает, почему она перестаёт работать. — Ты моя, — сказал он, и в голосе его послышалось детское, почти капризное удовлетворение. — Ты всегда будешь моей. Неважно, хочешь ты этого или нет. А иначе тебя выкинут на улицу, как ненужный хлам. Он снова начал двигаться, и она чувствовала, как с каждым толчком часть её умирает. Как её тело перестаёт быть её телом. Как она исчезает внутрь себя, в ту пустоту, где нет боли, где нет страха, где нет его. Где-то на главной аллее Лена закончила разговор по телефону. Она убрала телефон в карман и пошла в сторону выхода из парка. Она была в двадцати метрах от того места, где Иори насиловал Элис. Она слышала странные звуки — крик, хрип, всхлип. Она остановилась на мгновение, прислушалась. Но звуки стихли. И она решила, что это всего лишь ветер. Она развернулась и пошла дальше, не зная, что за деревьями происходит что-то ужасное. Когда всё закончилось, Иори встал. Он смотрел на Элис, которая лежала на мокрой земле, глядя в небо пустыми глазами. Её одежда была разорвана, тело покрыто синяками, ссадинами, укусами, следами его пальцев. Она не плакала. Слёз не было. Он поправил одежду, провёл рукой по волосам и посмотрел на неё сверху вниз, как на кусок испорченного мяса. — Ты всегда всё усложняешь, — сказал он, и в голосе его послышалась капризная обида. — Почему ты не можешь быть нормальной? Почему ты сопротивляешься? Завтра млжешь не выезжать на службу, считай выходной. Шлюха. Он помолчал, ожидая ответа. Но Элис молчала. Он пожал плечами и ушёл, не оглядываясь. Элис лежала на мокрой земле, глядя в небо через ветви деревьев. Она чувствовала боль — во всём теле, в каждом суставе, в каждой клетке. Она чувствовала холод, который проникал в неё через открытые раны. Она чувствовала кровь, которая стекала по её бёдрам на мокрую землю. Но внутри неё было пусто. Она слышала, как где-то вдалеке шумят люди. Слышала смех, голоса, шаги. Кто-то проходил мимо, не замечая её. Где-то там, на главной аллее, Лена уже вышла из парка. Она шла по улице, чувствуя, как в кармане вибрирует телефон. Она не обернулась. Не посмотрела в сторону леса. Она просто ушла, не зная, что Элис лежит там, на мокрой земле, и ждёт, когда кто-нибудь её спасёт. Никто не пришёл. Элис закрыла глаза. Она не знала, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, два. Она просто лежала, глядя в небо, чувствуя, как холод проникает в каждую клетку её тела, как боль становится частью её, как пустота внутри разрастается и заполняет всё собой. Она не плакала. Слёз не было. Когда она наконец встала, она почувствовала, как дрожат ноги, как каждый шаг отдаётся болью. Элис подняла с земли остатки одежды, накинула их на себя, насколько могла. Черноволосая не смотрела на свои руки, которые были покрыты грязью, ссадинами, кровью. Наито вышла из леса, прошла по главной аллее и вышла из парка. Люди проходили мимо и не замечали её. Зеленоглазая была невидимой. И это было именно то, чего она хотела. Она села в машину, нажала на газ и поехала домой. Внутри неё — пустота. И где-то в глубине, там, где раньше билось сердце, — осколки идеально выстроенных годами стен. Она чувствовала их, острые, холодные, впивающиеся в плоть. Она знала, что никогда не станет прежней. И это было самое страшное.