Годовщина

Максим узнал о своей годовщине почему-то от соседки. Это было, мягко говоря, неожиданно. Он спускался по лестнице с мусорным пакетом в руке, когда миссис Ларсен из третьей квартиры — пожилая женщина с пушистыми седыми волосами и вечной улыбкой остановила его на площадке. От неё пахло лавандой и свежей выпечкой, а в руках она держала жестяную банку с печеньем — видимо, как раз собиралась угощать кого-то из соседей. — Максимка, дорогой! — она всплеснула руками, и банка качнулась. — Я так рада тебя видеть! У вас же сегодня годовщина? Ну, с вашим молодым человеком? Помню, в прошлом году вы как раз заезжали в квартиру в это же время, и он тащил тот огромный шкаф, а вы на него кричали, чтобы он не поцарапал перила. Максим замер с пакетом в руке, мусор качнулся и чуть не вывалился на пол. Он вспомнил тот день: Илья, красный и потный, тащит на пятый этаж шкаф из икеа, а он стоит на лестнице и орёт, что они сейчас застрянут в дверном проёме. И ведь застряли же, ну, почти. Пришлось шкаф разбирать, чтобы пропихнуть внутрь, но об этом он предпочел бы умалчивать. — Я не помню точную дату, — признался он. — Ну ничего! — миссис Ларсен помахала рукой, и банка с печеньем снова качнулась. — Главное — отметить. Подари ему что-нибудь, он будет рад. Мой Карл, покойный, всегда дарил мне открытки. Сам рисовал, представляете? У него был ужасный почерк, но я хранила каждую. — Она вздохнула с обожанием вспоминая и поправила седой локон. — В общем, неважно что, главное — от души. Она ушла, а Максим остался стоять на лестнице с мусорным пакетом и чувством нарастающей паники. Годовщина! Да, еще и сегодня!  Он не купил подарок, он вообще не знал, что на годовщину дарят. Максим выбросил мусор, вернулся в квартиру, принял прохладный душ, оделся. Илья ещё спал — ворочался, но не просыпался. Максим постоял над ним, глядя на его разметавшиеся по подушке волосы и приоткрытые губы, потом тихо вышел и поехал в «Буквоед». Книжный был огромным, двухэтажным, с деревянными лестницами и запахом типографской краски и кофе. Максим не знал, куда идти, поэтому просто бродил между стеллажами, рассматривая обложки. Он думал, что, может быть, купит Илье книгу — тот любил фантастику, но потом понял, что не помнит, какие книги у него уже есть. Он стоял перед полкой с научной фантастикой и чувствовал себя полным идиотом. «Полный провал» — подумал Макс в голове, разочарование начинало волнами плескаться внутри. Он уже собирался уходить, когда заметил стойку с мягкими игрушками. Они стояли в углу, рядом с детскими книгами — звери всех мастей, от крошечных брелоков до огромных плюшевых медведей, а среди них сидел енот. Он был мягким, плюшевым, с круглыми чёрными глазами-бусинами и полосатым хвостиком, его морда выражала что-то среднее между любопытством и наглостью, как будто он только что стащил что-то со стола и ни капли не раскаивался.  Кого-то напоминает, не так ли, Максим?  Одно ухо у него было чуть примято, и Максим машинально поправил его, взяв енота в руки. Тот был мягким и приятным на ощупь, с коротким ворсом, который щекотал ладони. Хвост был набит чем-то шуршащим и приятно похрустывал, когда  его сжимали пальцами. Он сжал енота за живот, и тот издал тихий писк. В очереди на кассу перед ним стояла молодая мама с девочкой лет пяти. Девочка обернулась, увидела енота и дёрнула мать за рукав: — Мама, смотри, дядя купил енота! — ее голос был детским и скрипучим. Мать обернулась, посмотрела на Максима — двадцатилетнего парня с растрёпанной чёлкой и плюшевым зверем в руках и вежливо улыбнулась. Максим почувствовал, как вместо разочарования теперь разливается стыд, сжав игрушку покрепче он прочистил горло, откашливаясь.  — Это подарок, — сказал он зачем-то. — Конечно, — ответила мать и отвернулась. «Почему всем вечно нужно до меня доебаться на кассе?» — Максиму уже начинало казаться, что у всех какая-то тайная миссия «пристыдить его за покупки». // В квартиру он вернулся, пряча енота за спиной, а Илья уже проснулся и сидел на кухне — в старой домашней футболке, сонный, взъерошенный, с ароматной кружкой кофе в руках, кажется там было капуччино. Чеснок лежал на подоконнике и лениво следил за птицами за окном, изредка подёргивая хвостом. Уже и охотиться обленилось, чудовище. В этом доме вообще остался хоть один трудоголик?  — Ты где был? — спросил Илья, поднимая глаза. — Я проснулся, тебя нет. — В «Буквоеде», — сказал Максим и вытащил енота из-за спины. Илья замер с кружкой у губ,он посмотрел на енота, на Максима и снова на енота. Его брови — светлые, аккуратные  поползли вверх. Чеснок тоже повернул голову и уставился на нового зверя с выражением глубочайшего подозрения. — Это енот, — констатировал Илья. — Ага. — Максим почувствовал, как уши начинают теплеть, он мысленно уже тысячу раз успел пожалеть, что купил это. — Ты принёс мне енота. — кажется, Илья был в легком ступоре. — У него… хвост шуршит прикольно. Илья поставил кружку на стол, взял енота в руки и сжал — енот пискнул. Илья засмеялся коротко и отрывисто, а потом уткнулся носом в плюшевую макушку. — Чеснок, смотри, — сказал он. — У тебя теперь конкурент. Чеснок дёрнул хвостом и отвернулся к окну, всем своим видом показывая, что никакой плюшевый самозванец его не интересует, и он конечно же круче всех вместе взятых в этом доме, включая его нелепых «хозяев».  — Миссис Ларсен сказала, что у нас годовщина, — сказал Максим. — Я не помню точную дату… ээ.. но она сказала, что в прошлом году мы как раз заезжали. Помнишь, когда мы еще шкаф пытались втащить через дверь? — Я чуть не уронил его тебе на ногу, — вспомнил Илья. — И ты очень ругался на меня. — Ты чуть не поцарапал перила. — Перила были важнее моей жизни? — Илья с глубокой обидной ахнул, театрально прикладывая руку ко рту. — Перила были важнее, потому что миссис Ларсен за них переживала. Она тогда вышла и сказала: «Молодой человек, будьте осторожнее, это настоящий дуб!».  Илья фыркнул и откинулся на спинку стула, енот сидел у него на коленях и смотрел в потолок своими круглыми глазами-бусинами. — Я не помню точную дату, — сказал Илья. — Но я помню, как ты потом сидел на полу среди коробок и говорил, что мы никогда не соберём этот шкаф. — Мы собрали, но с пятой попытки. — Да, кому какая разница-то? Важно что вообще его собрали. Илья посмотрел на него, утренний свет падал из окна, и в нём плавали пылинки. Чеснок наконец спрыгнул с подоконника и подошёл к Илье — обнюхал енота, чихнул и слегка покачиваясь, ушел на диван. — С годовщиной — сказал Максим. — С годовщиной, придурок. Поцелуй вышел нежным и сладким, Илья пах кофе и сном, и Максим запустил пальцы в его спутанные блондинистые волосы на затылке. Илья что-то промычал ему в губы и ответил мягко, слишком податливо даже для него, и его ладонь легла на щёку Максима, большой палец погладил скулу. Отстранившись, Илья посмотрел на енота, все еще сидящего у него на коленях, потом на Максима, и вдруг сказал: — Давай приготовим попозже вечером настоящий ужин, как люди. — Мы, вроде, и есть люди, если ты не знал.  — Тогда как люди, которые умеют готовить.  — Тогда это не про нас. — Макс со скептически поднял бровь. — Вот и проверим! // Это была плохая идея с самого начала. Они решили сделать пасту с морепродуктами, рецепт нашли в интернете, красивый, с фотографиями — на картинке всё выглядело идеально: золотистые креветки, сливочный соус, базилик, лимонная цедра, разбросанная по тарелке художественными завитками. В реальности же все пошло не так с первой минуты. Илья поставил кастрюлю на плиту и забыл налить воду, кастрюля нагрелась и через пару минут по кухне поплыл запах горячего металла. Максим стоял у столешницы и пытался открыть упаковку с мидиями — жестянка не поддавалась, он нажал сильнее, и острый край крышки скользнул по указательному пальцу. Он зашипел сквозь зубы и уставился на порез: тонкая красная линия из которой тут же выступила кровь. Капля упала на разделочную доску и растеклась маленьким пятном. — Что там? Чего шипишь? — спросил Илья, оборачиваясь. — Ничего такого, просто порезался. — Максим сразу же сунул палец в рот, слизывая капли крови, спасая белый фартук от пятен, а язык почувствовал метатонический привкус. — Сильно? — Илья повернул голову смотря на Максима. — Нет, только салфетку дай.  Илья бросил кастрюлю обратно в раковину вместе с попытками оттереть ее от горелых следов и подошел к нему. Взял его за руку осторожно, за запястье и осмотрел палец. Кровь уже начинала сворачиваться, но порез был глубоким и неприятно саднил, илья  нахмурился и потянулся за аптечкой, которая стояла на холодильнике. — Дай сюда, нужно обработать. — сказал Илья одновременно пытаясь одной рукой открыть замочки на аптечке. — Само заживет. — Максим попробовал отдернуть руку, но хватка Ильи оказалась крепкой. — Макс. — Илья недовольно на него посмотрел из под светлых, немного пушистых бровей и с нажимом повторил.  — Ладно.  Приняв свое поражение против любящих и порой через чур волнующихся рук, Макс стоял и смотрел, как Илья промывает порез и аккуратно накладывает пластырь, как его пальцы тёплые и уверенные касаются его кожи. Пластырь лег немного криво, и Илья пригладил его большим пальцем, проверяя, хорошо ли все держится. — Все — сказал он. — Теперь готовь дальше, только аккуратнее, если еще раз порежешься, я тебя свяжу и буду готовить сам. — Ты так-то забыл налить воду в кастрюлю. Ты без меня угробишь всю кухню, а то и дом. — Я не забыл, я просто... проверял, работает ли плита. И что значит один? Лучше если бы мы угробили ее вдвоем?  — Ага, проверяльщик херов.  Вернувшись к готовке соус убежал прочь из кастрюли, видимо, поняв что повара из них никудышные и стать их ужином, это дело гиблое — они оба не заметили, как он начал кипеть, и теперь плита была залита белой лужей с вкраплениями чеснока. Запах стоял одуряющий — смесь сливок, чеснока и чего-то горелого. Сыр, который Максим попытался натереть одной рукой, рассыпался по полу, и теперь они оба ходили босиком по крошкам пармезана, которые прилипали к пяткам. Илья, пытаясь спасти ситуацию, добавил в соус слишком много соли, потому что перепутал банки. — Это катастрофа, — сказал Максим, глядя на остатки соуса. У него болел порезанный палец, и настроение стремительно портилось. Он чувствовал, как в висках начинает стучать, а плечи сами собой поднимаются к ушам. — Это весело, — возразил Илья. Он попробовал то, что осталось в кастрюле, и задумчиво прожевал. — На вкус нормально, только соли многовато. — Ты сам сыпал соль. — буркнул Максим. — Я думал, это сахар. — Сахар в банке с надписью «соль»?  — Я не смотрел на надпись! И вообще, у тебя все банки одинаковые, купи нормальные, с наклейками. — принялся защищаться Илья. — Это ты купил эти банки так-то. — Максим скрестил руки на груди и прислонился плечом к холодильнику с самым осуждающем выражением лица, на которое он только был способен.  — Я купил их, потому что они красивые, я не думал, что мы будем ими пользоваться. — Зачем покупать банки, если ты не собираешься ими пользоваться? — Для эстетики! Они решили заказать пиццу. Сев на пол (потому что стол был завален посудой, кастрюлями и рассыпанной мукой), поставили коробку между собой и открыли с шипящим звуком холодную бутылку колы. Чеснок тут же пришел на запах и уселся рядом, требуя свою долю по законному кошачьему праву. Илья отломил кусочек сыра с пиццы и протянул коту, тот обнюхал, фыркнул и отвернулся с оскорбленным видом. — Он не ест моцареллу, — заметил Максим. — С каких это пор? — удивился Илья. — С тех пор, как ты в прошлый раз дал ему кусок, и он подавился. — Максим взмахнул вилкой, как указкой, наверно, пытался таким видом заставить поверить в его экспертность по кошачьему настроению. — Он не подавился, он просто кашлял. — Он кашлял десять минут. Я думал, мы поедем к ветеринару и ты, между прочим, паниковал и орал, как мамашка над своим чадом. — У меня не было никакой паники, Макс! И вообще-то я и в правду его мама. Ну, или отец. Я же его вырастил!  — Ага, вырастил таким жирным, наглым и неблагодарным. Ты держал его тогда на руках и говорил: «Чеснок, не умирай, малышочек, я еще не готов стать отцом-одиночкой!». — услышав в свой адрес такие нелестные слова от Максима, Чеснок недовольно мяукнул в его сторону, откуда-то из другой комнаты. — Я такого не говорил. — сказал Илья и потянулся за новым куском пиццы. — Говорил. Я запомнил все слово в слово. Поняв что спорить с Максом бесполезно, Илья фыркнул и откусил кусок. Максим смотрел на него, на то, как он жует, как слизывает соус с уголка губ, как морщится, когда сыр обжигает небо и чувствовал, как раздражение уходит.  — Мы бездарны, — сказал Илья с набитым ртом. — Не мы, а ты. — Максим почувствовал неприятный толчок под ребра — Тц, ладно, мы.  — Это звучит как тост. — засмеялся Илья. Они чокнулись стаканами с колой, Илья доел свой кусок, вытер руки о джинсы и посмотрел на Максима. Его глаза блестели в тусклом свете кухонной лампы, и на губах была та самая полуулыбка. За окном уже темнело, и кухня освещалась только лампой над столом и оранжевым светом фонаря с улицы. — Слушай, — сказал он. — Давай сегодня просто вместе. Без... ну, ты понял. Просто спать, как в тот раз, когда у тебя была температура. — Я не против всегда, Илюш. Ты тоже можешь ко мне приходить спать, я же не кусаюсь. — Ты храпишь ночью. — Я не храплю, это Чеснок. — Чеснок спит обычно в ногах, а храп раздаётся с твоей стороны. — Илья захихикал. — Значит, он переполз. — Он не переползал, он вообще не шевелился. Я проверял!  — Ты серьезно проверял кота? — выгнул бровь Макс. — Я проверял тебя, ты спал, а я смотрел. — хмыкнул Илья. Максим повернул голову, илья лежал рядом, и в темноте его глаза блестели. — Ты смотрел на меня, пока я спал? — спросил он. — Иногда.  — Это странно. — Это романтично. — фыркнул Илья, покрепче кутаясь в одеяло. — Это странно, Илья. — Ты мне просто нравишься, даже когда храпишь. — Я не храплю. — Максим почувствовал, как щеки потеплели от такого банального комплимента. Мысленно, он конечно, себя потом покарает, но потом. — Храпишь, совсем чуть-чуть, как котёнок. — Откуда ты знаешь, как храпят котята? — У меня есть Чеснок, он сопит во сне, ты чуть громче, но один фиг— одно и тоже. Максим засмеялся и пихнул его локтем, со стороны ильи донеслось ойканье и он прижался ближе, закидывая на него ногу. — Ладно, — сказал он. — не храпишь, просто громко дышишь. — Это называется «жить», для особо тупых поясняю. — Живи потише, пж.  Максим не нашел, что ему ответить, он лежал и чувствовал, как уголки губ ползут вверх. Илья устроился удобнее — голова на плече, рука поперёк живота и вздохнул. — Хорошо лднако — сказал он. — Что? — Максим повернул голову чуть вниз, смотря на макушку на своей груди. — Да, все: ты, я, енот, все хорошо. — Ты странный, Илья. — Я знаю, но ты меня таким и полюбил. —  Ой, даже не знаю, к сожалению это или к счастью. — вздохнул, как-то устало Максим. — К счастью конечно же, иначе тебе бы было смертельно скучно. — К счастью, — согласился Максим и закрыл глаза. Максим чувствовал, как веки наливаются тяжестью, Илья же уже почти спал, его дыхание стало ровнее и глубже, рука на животе Максима потяжелела. Максим повернулся на бок и прижался к нему всем телом — к его теплу и запаху, и уткнулся носом в волосы. Утром Максим проснулся первым, солнце только начинало пробиваться сквозь шторы, и комната была залита мягким золотистым светом. Илья еще спал — лежал на боку, поджав колени, и одна рука все еще лежала поверх солнечного сплетения Макса. Его волосы разметались по подушке, и в утреннем свете они казались почти белыми, с золотистым отливом. Чеснок спал в ногах, свернувшись в рыжий большой клубок. Повернув голову, Макс увидел сидящего плющевого енота на тумбочке — Илья, видимо, забрал его из гостиной перед сном. Максим лежал и смотрел на Илью, на его фарфоровую кожу с россыпью веснушек на носу, на родинку у губы, на то, как его ресницы чуть подрагивают во сне. Он думал о том, что прошел ровно год с тех пор, как Илья впервые остался на ночь, и с тех пор он оставался каждую ночь. Он протянул руку и коснулся щеки Ильи, почти невесомо, тот не проснулся, только вздохнул глубже и прижался ближе, уткнувшись носом в его плечо. Максим улыбнулся и закрыл глаза.