напарники

аарон никогда не хотел напарника. всю жизнь он был один: мать ушла, оставив море долгов, брат сбежал в европу, даже не попрощавшись и единственное что оставалось аарону - учиться жить. он слышал о союзе двух одиноких ковбоев –старые истории, которые рассказывали в салунах под скрип половиц и звон стаканов. о том, как двое мужчин заключали молчаливую сделку: делить палатку, спать под одним одеялом, чтобы не замёрзнуть в ледяной прерии, есть из одной миски и, самое главное, – прикрывать друг другу спины. это называлось напарничеством, и в этих историях всегда звучала какая-то странная, почти запретная нежность – преданность, которая крепче крови, сильнее клятв, страшнее любой пули. но миньярд никогда не грезил о таком. он не хотел делить еду, оружее, палатку и куда хуже - мышление. он вообще не хотел никого. ни семьи, ни друзей, ни человека, который будет спать рядом. он привык к одиночеству. оно было понятным. безопасным. доверять людям он разучился ещё до того, как научился говорить полными предложениями. одиночество не требовало объяснений. оно не смотрело на него зелёными глазами и не спрашивало, почему он проснулся в три часа ночи и сидит, глядя на луну. одиночество не ворчало на него за то, что он неправильно чистит лошадь или переваривает яйца. одиночество не пахло кожей и потом, не прижималось к его спине в холодную ночь, не говорило шёпотом.

***

окончательно. воздух прохладный, пропитанный запахом сухой травы и едва уловимой горечью полыни. небо на востоке медленно меняет цвет — от глубокого фиолетового к нежно‑розовому, а потом к золотистому, словно кто‑то осторожно подливает в темноту капли расплавленного солнца. первые лучи солнца касаются земли, вытягивая длинные тени от невысоких растений. роса, осевшая за ночь, вспыхивает крошечными бриллиантами на травинках, но уже через несколько минут начнёт испаряться под нарастающим теплом. в воздухе витает ощущение ожидания — словно степь затаила дыхание перед тем, как день окончательно вступит в свои права. над землёй стелется лёгкий туман, похожий на полупрозрачную вуаль, и в нём очертания дальних холмов становятся размытыми, почти призрачными. изредка пробегает по траве тень от пролетевшей птицы, и снова всё замирает. тишина здесь особенная — не пустая, а наполненная едва слышными звуками: шорохом крыльев, тихим треском сухой веточки, далёким криком степного зверя. зайдя в пустой кафетерий, аарон надеялся в одиночестве попить кофе и поспать в любой коморке, но у судьбы были другие планы. – Миньярд, сколько лет, сколько зим! старый шериф встал из за столика и протянул аарон крепкую ладонь. – и вам доброе утро,– он ответил на рукопожатие и присел напротив. – Бесси! принеси парню кофе!- Ваймак обернулся к барной стойке лишь на мгновение.— Миньярд, слышал о кевине дэе? о, аарон о нем слышал и не мало. буквально в каждом месте он слышал о этом кевине, даже если говорили не ему. — вобщеи, зима будет суровая, хуже, чем когда либо, никто не выживет в одиночку. — я смогу, не впервой — Майкл, ты не осознаешь всю серьезность ситуации,— ваймак прикрыл лицо руками и проложил.— мне уже пятый десяток лет, и я в жизни не видел такой зимы, будет трудно. твой единственный вариант - искать кевина, он правда хорош, ручаюсь за него, и… — шериф, почему вы так ищете ему место? чем он отличается от остальных? — мгх, Майкл, он мне как сын, пойми меня, я хочу чтобы выжили все. — ммм, блатерскит?— аарон почти прошептал прозвище неугодного. — молю, правда, он мне дорог. у тебя никогда не было семьи, но ведь и у меня тоже, пойми меня, он мне сроднился, прошу… — я не нанимаюсь в няньки. — он не ищет няньку, он ищет того, кто не сдохнет в первую неделю, а у тебя репутация самого живучего среди нас всех. это не комплимент. зима будет лютой. один ты не выживешь, и ты это знаешь. а дэй – он лучший из тех, кто есть в этих краях. не дурак, не пьяница, не трус. у него было два напарника, и обоих он похоронил. но не потому что он плохой, а потому что прерия – она не щадит никого. аарон молчал. он смотрел в чашку и думал, о том, что шериф прав – он ненавидел это признавать, но старый пёс знал своё дело. зима будет холодной. в прошлом году он едва не замёрз в собственной палатке, и только чудом добрался до ближайшего ранчо с обмороженными пальцами и белым лицом, похожим на маску. он не хотел повторять это. но он ещё больше не хотел делить с кем-то одеяло. одеяло. – где он? – спросил аарон,вставая из за стола и его голос прозвучал так, будто он выплёвывал слова через силу. – на ранчо маккормиков, в трёх днях пути на юг. его легко узнать.

***

кевин дэй стоял у коновязи и чистил седло. и в этом было что-то гипнотическое – движение его рук, уверенное и отточенное, будто он делал это не в сотый раз, а в первый, будто каждое касание щётки к коже имело значение. он был высоким – выше аарона на голову, с широкими плечами, которые не прятались даже под потёртой кожаной курткой. его тёмные волосы выбивались из-под шляпы, падали на лоб, и он то и дело смахивал их движением головы – нервным, почти раздражённым. и его глаза – зелёные, как изумруды, которых у него не было, яркие и такие пронзительные, что аарону захотелось отвернуться, спрятаться, исчезнуть. но он не отвернулся. он никогда не отворачивался первым. – ты миньярд? – спросил кевин, даже не подняв головы. его голос был низким, ниже чем у блондина – а ты дэй? – ответил аарон, и в его голосе зазвенела привычная язвительность, защитная колючка, которую он отращивал годами. – слышал, ты ищешь няньку. кевин поднял глаза. и аарон понял, что ошибся – эти глаза не были холодными. они были колючими, да, но внутри них горел огонь, такой же тёмный и голодный, как у самого аарона. и в этом огне было узнавание – они оба знали – я ищу напарника, – сказал кевин, и в его голосе появилась сталь. – того, кто не будет ныть, не будет красть, не будет убегать при первом выстреле. ты подходишь, миньярд. я наводил справки. ты не пьёшь, не играешь, стреляешь метко. но это ещё не всё. – что ещё? – ты должен уметь молчать аарон посмотрел на него. он подумал о матери, о брате, о всех тех, кто ушёл, оставив его одного. он подумал о том, что кевин, скорее всего, тоже уйдёт – или умрёт, или предаст, как все. но еще он подумал ещё о холоде. о том, как дрожал в прошлом году, прижимая к груди револьвер, потому что это было единственное тепло, которое он мог себе позволить. о том, как ненавидел себя за слабость, за желание чужого дыхания, чужого плеча, чужой спины. – идёт, – сказал он, и его голос прозвучал хрипло.