Коллекционер теней

Зима в этом году выдалась злая. Холод пробирался не под куртку, а под кожу, застывал в костях, делал движения ржавыми и скрипучими. В маленьком городке Светлогорске, затерянном где-то между лесом и замёрзшей рекой, зима была не просто временем года, а приговором. Машина синего, выцветшего на солнце цвета стояла на въезде в город уже третий час. В салоне пахло дешёвым кофе, бензином и сухим теплом от газовой горелки. Родион Меглин сидел за рулём, неподвижный, как изваяние. Его глаза, светло-серые, почти прозрачные, были устремлены на дорогу, но видели они что-то другое. Что-то, что происходило там, внутри его головы. — Родион, — голос Есении разрезал тишину, как нож. — Если ты будешь так смотреть на этот столб, он либо загорится, либо признается в убийстве. Он моргнул. Медленно, словно просыпаясь, повернул голову к ней. На его губах появилась тень улыбки — неживой, механической. — Я думал о том, как холод влияет на вязкость крови. При минус пятнадцати она застывает за сорок минут. Если убийца хочет, чтобы жертва истекла кровью, ему придётся топить снег. Тратить время. Рисковать. Есения, закутанная в большой шерстяной свитер, из-под которого торчал воротник армейской куртки, фыркнула. Она уже привыкла к таким внезапным погружениям. Год назад это пугало её до чертиков. Сейчас — просто раздражало. — Мы здесь не для того, чтобы писать диссертацию по криминалистике. Мы здесь потому, что в этом городе за три недели пропало четыре девушки. А местные ищейки думают, что они сбежали с газовиками. — Они ошибаются, — голос Меглина был ровным, как поверхность замёрзшего озера. — Конечно, ошибаются. Иначе мы бы тут не мерзли. Есения выбралась из машины. Холод сразу же вцепился в щёки, защипало в носу. Она глубоко вздохнула, прогоняя остатки душного машинного воздуха. Она изменилась за этот год. Исчезла та неуверенная девушка, что тряслась над каждой деталью. Теперь в её движениях появилась резкость, а в глазах — та самая, меглинская, цепкость. Только если Меглин смотрел «внутрь» зла, она научилась смотреть «на» него. Видеть маску. — Идём? — крикнула она в салон. Меглин вышел не сразу. Сначала он аккуратно поправил зеркало заднего вида, потом провёл пальцем по приборной панели, стирая невидимую пыль. Ритуал. Без этого он не мог начать движение. Они пошли в город пешком. Светлогорск встретил их тишиной. Дома, украшенные гирляндами, которые горели впустую среди белого дня, казались декорациями к фильму ужасов. Людей на улицах почти не было. — Почему здесь? — спросила Есения, когда они остановились у витрины закрытого кафе. — С точки зрения географии, это тупик. С точки зрения социума — медвежий угол. Зачем такому сложному убийце прятаться здесь? Меглин не ответил. Он смотрел на своё отражение в стекле. Двойник по ту сторону витрины смотрел на него с тем же выражением — тоскливым и голодным. — Он не прячется, — наконец сказал он. — Он здесь дома. Их встретил капитан местной полиции, грузный мужчина с лицом, изъеденным куперозом, по фамилии Егоров. В участке пахло сыростью и равнодушием. — Товарищи из области? — спросил он, даже не вставая из-за стола. — А чего одеты так... не по форме? И документы? — Мы из благотворительного фонда, — спокойно соврала Есения, протягивая ему ксиву, которую им сделали «добрые люди» полгода назад. — Ищем пропавших. Родственники девушек наняли нас. Егоров хмыкнул, но документы взял. Посмотрел, повертел, отдал обратно. Денег за «благотворительностью» он не увидел, а значит, и интерес пропал. — Четвёртая вчера нашлась, — буркнул он, кидая на стол пачку фотографий. — В лесу, за лыжной базой. Мороженая. Есения взяла снимки. На них была девушка, лет двадцати, застывшая в причудливой позе. Она сидела, прислонившись спиной к стволу дерева, руки её были сложены на коленях, а голова чуть склонена набок. Казалось, она просто спит. Если бы не жуткий, синевато-белый цвет кожи и тонкая корка льда, покрывшая ресницы и волосы. — Замёрзла, напилась и заблудилась, — зевнул Егоров. — У нас каждый год так. Меглин молча взял фотографии из рук Есении. Его пальцы дрогнули. Совсем чуть-чуть. Она заметила. — Можно посмотреть место? — Да смотрите, чего уж. Там сейчас катаются все кому не лень. Следов не осталось. Лыжная база встретила их ветром. Он выл в верхушках сосен, срывая снег с ветвей и превращая воздух в белую взвесь. Есения шла первой, Меглин чуть позади, не сводя глаз с тропинки. — Родион, это не похоже на несчастный случай, — сказала она, останавливаясь у старой ели, на коре которой ещё виднелась бирка криминалистов. — Поза слишком... правильная. Пьяный человек падает как мешок. А эта сидит, как королева на троне. Меглин опустился на корточки. Он не смотрел на дерево. Он смотрел на снег вокруг. Потом закрыл глаза. — Он долго ждал, — заговорил он тихо, и Есении пришлось наклониться, чтобы расслышать его сквозь ветер. — Он не нападал внезапно. Он заговорил с ней. Успокоил. Может быть, предложил выпить. Они шли вместе. Вот здесь, видишь? Его след глубже, он нёс рюкзак. В рюкзаке — термос. С алкоголем? Нет. С чем-то другим. Снотворное. Есения напряглась. Она тоже смотрела на снег, но видела лишь хаотичную мешанину из лыжни и следов от ботинок. — Он напоил её, — продолжал Меглин, не открывая глаз. — Она уснула. А он сидел рядом. Смотрел на неё. Ждал, пока температура упадет. Он не просто убивал. Он любовался. Он скульптор. — Скульптор? — переспросила Есения. Меглин резко открыл глаза и посмотрел прямо на неё. В его взгляде было то, от чего у неё по спине побежали мурашки, не имеющие ничего общего с морозом. — Это не четвёртая, Стеклова. Это первая. Та, которую он сделал идеально. Три предыдущие были пробами. Эскизами. Он учился замораживать их красиво. Есения выпрямилась. Сердце колотилось где-то в горле. Она не хотела признаваться, но эта логика, эта чудовищная эстетика убийства, которую считывал Меглин, была единственно верной. — Значит, он не остановится. — Нет. Он только начал. В этот момент у Есении зазвонил телефон. Телефон, номер которого знали только двое — она и один старый информатор в областном управлении. — Стеклова, — ответила она, отойдя на пару шагов. — Есения, это Семашко, — голос в трубке был взволнованным, сдавленным. — Вы где? В Светлогорске? Валите оттуда. Быстро. — Что случилось? — Только что нашли пятую. В городском парке. Там такое... Это не наш почерк. Это вообще не почерк. Это какой-то аттракцион. Местные уже паникуют. И ещё... Там люди из Москвы. Какие-то шишки. Они спрашивают про вас с Меглиным. — Спасибо, Семашко. Она убрала телефон и посмотрела на Меглина. Он стоял на том же месте, но теперь смотрел не на дерево, а вглубь леса, туда, где между стволами мелькал чей-то тёмный силуэт. — Родион, нам нужно уходить. — Там кто-то есть, — одними губами произнёс он. — Это ветер. Родион! Но он уже сделал шаг в сторону леса. Есения выругалась сквозь зубы и бросилась за ним. Они продирались сквозь сугробы минут сорок, пока не вышли на небольшую поляну. И тут Есения остановилась, как вкопанная. В центре поляны стояла ледяная скульптура. Это была не просто глыба льда. Это была идеально выточенная фигура девушки в полный рост. Прозрачная, как хрусталь, она переливалась в лучах заходящего солнца, отбрасывая радужные блики на снег. Девушка держала в руках букет замёрзших веток, а на её лице застыла безмятежная, почти блаженная улыбка. Только это была не скульптура. Внутри льда угадывались очертания человеческого тела. Реальность и искусство сплелись здесь в один чудовищный коктейль. Меглин подошёл ближе. Он протянул руку и коснулся ледяной поверхности. Она была гладкой, как стекло. Он провёл пальцем по контуру губ застывшей девушки. — Он гений, — прошептал он с благоговением, от которого у Есении похолодела кровь. — Он нашёл способ остановить время. Сохранить красоту навечно. Ты видишь, Стеклова? Он её не мучил. Он её обессмертил. — Родион, очнись! — Есения схватила его за плечо и с силой развернула к себе. — Это убийца! Это человек, который отнимает жизни! Меглин посмотрел на неё, и на секунду ей показалось, что она видит в его глазах отражение той самой пустоты, что была во льду. — А разве мы с тобой не этим занимаемся? — тихо спросил он. — Отнимаем. Только у других. У тех, кто уже не сможет причинить боль. — Мы их останавливаем! — почти выкрикнула она. — А он создаёт. В этом и есть разница между мной и ним. Я вижу зверя и хочу его убить. Он видит красоту и хочет, чтобы она не увядала. Сзади хрустнула ветка. Они обернулись одновременно. На краю поляны стоял человек в длинном чёрном пальто и надвинутой на глаза шляпе. Он не двигался, просто смотрел на них. А потом медленно поднял руку и поманил пальцем. — Не подходи, — прошептала Есения, но Меглин уже шагнул вперёд. Человек ждал. Когда между ними оставалось метров пять, он заговорил. Голос был низким, скрипучим, словно у старого граммофона. — Родион Меглин. Я много о вас слышал. Вы тот, кто может залезть в голову к монстру. Вы и ваша преданная ученица. — Кто вы? — спросила Есения, встав рядом с Меглиным. — Я? Я — зритель. Любитель прекрасного. Как и наш общий друг, что создал этот шедевр. — Он кивнул на ледяную статую. — Но его искусство — это детский лепет по сравнению с тем, что можете сделать вы, Меглин. Вы — высшее звено. Хищник, пожирающий хищников. Но вы ещё не раскрыли свой потенциал. — Зачем вы здесь? — голос Меглина был ровным, но Есения чувствовала, как напряжено его тело. — Чтобы пригласить вас на спектакль. Тот, кто сделал это, — человек с большим будущим. Но ему нужен учитель. Ему нужно вдохновение. И он его получит. А пока... наслаждайтесь Стеклянным городом. Здесь скоро будет жарко. Человек в шляпе улыбнулся, развернулся и исчез между деревьев так же бесшумно, как и появился. Меглин рванул за ним, но Есения повисла у него на руке. — Не надо! Это ловушка! Ты же сам учил меня не лезть в капкан с открытыми глазами. Он остановился, тяжело дыша. Его трясло. Не от холода. От предвкушения. — Это он, Стеклова. «ТЫ МЕНЯ НЕ ПОЙМАЕШЬ». Тот, кто вышел на мой след ещё год назад. Он здесь. — Знаю, — она прижалась к его плечу, пытаясь унять дрожь в собственных руках. — И теперь мы знаем, что он не просто наблюдает. Он собирает коллекцию. И мы в ней — главные экспонаты. Они стояли посреди заснеженного леса, рядом с ледяным надгробием, и понимали, что это только начало. Тени прошлого, от которых они бежали целый год, настигли их в самом сердце Стеклянного города. А вдалеке, на въезде в Светлогорск, у синей машины остановился чёрный внедорожник с московскими номерами. Из него вышли двое в штатском, оглядели пустую машину и один из них набрал номер: — Объекты на месте. Машина найдена. Начинаем прочёсывание. Лес молчал. Только снег поскрипывал под ногами, когда они возвращались к машине, то и дело оглядываясь. Человек в шляпе исчез, растворился в сумерках, но его присутствие чувствовалось физически — давящее, липкое, как холодный пот. — Он нас не тронул, — нарушила тишину Есения. — Почему? — Потому что мы нужны ему живые, — Меглин шёл быстро, почти бежал, но голос его оставался спокойным. — Он сказал: «зритель». Зритель не участвует в спектакле. Он наблюдает. Наслаждается. — А кто тогда актёр? Тот, кто делает ледяные скульптуры? Меглин остановился так резко, что Есения врезалась в него. — Актер — я, — тихо сказал он. — Ты слышала? «Высшее звено». Он хочет, чтобы я чему-то научил этого... скульптора. Или подтолкнул его к чему-то большему. — Тогда нам нельзя лезть в это дело. — Как это нельзя? Мы в нём уже по уши. Они вышли к дороге. Машина стояла на месте. Но рядом с ней, урча двигателем, замер чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Есения инстинктивно схватила Меглина за рукав, пытаясь оттащить назад, в спасительную темноту леса, но он стряхнул её руку и пошёл вперёд. Дверь внедорожника открылась. На свет вышел человек в дорогом пальто, с лицом человека, привыкшего отдавать приказы. Лет сорок пять, короткая стрижка, холодные глаза. — Родион Меглин, — констатировал он. — Майор, следователь по особо важным. А также Есения Стеклова, стажёр Следственного комитета. — Мы польщены, что нас так хорошо знают, — Есения вышла из-за спины Меглина, вставая рядом. — Но мы не припоминаем, чтобы заказывали встречу. Человек усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Меня зовут Игнат Борисович Воронов. Я частный детектив. Работаю на семью одной из пропавших девушек. Они наняли меня после того, как местная полиция списала всё на пьянку. Меглин слегка расслабился. Частник. Не Москва. Пока. — И что же вы хотите? Чтобы мы уехали и не мешали вам отрабатывать гонорар? — Я хочу предложить вам работу, — Воронов достал папку. — То, что вы нашли в лесу, — он кивнул в сторону парка, — это шедевр. Но я работаю не с этой. С первой. С девушкой, которую нашли у лыжной базы. Что-то в ней не так. Что-то, что местные не заметили, а областные эксперты проморгали. Он протянул папку Есении. Она открыла. Фотографии той самой девушки у дерева. Анализы. Заключение эксперта: «Смерть от переохлаждения». — И что здесь не так? — спросила Есения. — Посмотрите на её руки, — сказал Воронов. — На ногти. Есения всмотрелась. Ногти были идеально чистыми. На фотографии с места преступления, в грязи, в снегу — а ногти чистые. — Их отмыли, — тихо сказала Есения. — После смерти. Зачем отмывать ногти мёртвой девушке? — Вот именно, — кивнул Воронов. — Я навёл справки. Эта девушка работала маникюршей. У неё под ногтями всегда был гель-лак, блёстки, всякая дребедень. А здесь — стерильная чистота. Кто-то стёр её личность. Сделал из неё чистый холст. Меглин взял фотографию. Всмотрелся в лицо девушки. Закрыл глаза. — Он сидел рядом с ней всю ночь, — заговорил он. — Ждал, пока она замёрзнет. А когда она умерла, он взял её руки в свои. Долго и аккуратно обрабатывал каждый ноготь. Это был ритуал. Очищение. Он не просто убил её. Он превратил её в идеальный объект. Но на первой у него не хватило времени сделать всё идеально. Или он побоялся, что его застанут. — И поэтому он оставил её в лесу, а вторую выставил в парке как витрину? — спросила Есения. — Вторая не была второй, — Меглин открыл глаза. — Та, в парке, была пятой. Четвёртая ещё где-то ждёт. Три пробы, одна удачная, и одна — парадная, для публики. Воронов присвистнул. — Вы работаете быстрее, чем моя агентура. Я хочу нанять вас. У меня нет официального статуса здесь, а у вас, судя по машине, нет ничего. Пятьсот тысяч — аванс. Ещё полмиллиона — когда найдёте убийцу. — Мы работаем за идею, — ответил без промедления Меглин. — Но работаем по своим правилам. — Другого я и не ждал, — Воронов протянул визитку. — Звоните, если нужна крыша или информация. Я остановился в гостинице «Лесная». Он уехал. Есения повернулась к Меглину. Он стоял, глядя на заходящее солнце, которое окрашивало снег в багровые тона. — Ты знаешь, кто это сделал, да? — Нет, — ответил он. — Но знаю, где искать. Они приехали в Светлогорск, когда город утонул в темноте. Фонари горели тускло, нехотя. Меглин вёл машину не к гостинице, а к окраине, туда, где стояли старые деревянные дома, покосившиеся заборы и сугробы в человеческий рост. — Здесь живут те, кого город не замечает, — сказал он, глуша двигатель. — Старики, алкаши, бывшие зэки. И тот, кто любит тишину. Они вышли. Меглин шёл уверенно, словно бывал здесь сотни раз. Остановился у дома с заколоченными окнами. Снег на крыльце был утоптан. Кто-то здесь был недавно. — Он здесь живёт? — шёпотом спросила Есения. — Нет. Сюда он приходит думать. Меглин толкнул дверь. Она не была заперта. Внутри пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то — сладковатым, приторным. Есения включила фонарик на телефоне. Луч выхватил из темноты стены, увешанные фотографиями. Девушки. Много девушек. На улице, в кафе, на лыжной трассе. Снятые издалека, скрытно. — Его фотоальбом, — прокомментировал Меглин. — Он выбирал. В углу стоял старый холодильник. Есения подошла к нему, открыла дверцу. Внутри, на полках, аккуратными рядами стояли банки с водой. На каждой — наклейка с датой и именем. — Родион... — позвала она осипшим голосом. Он подошёл. Взял одну банку. Вода внутри замёрзла, но не полностью — лёд тронул только края, образовав причудливые узоры. — Он экспериментировал, — Меглин поставил банку на место. — Изучал, как замерзает вода при разной температуре. Хотел добиться идеальной прозрачности. Чтобы тело внутри было видно, как в витрине. — Он псих, — выдохнула Есения. — Хуже, чем мы думали. — Нет. Он учёный. Художник. И очень терпеливый человек. Сзади скрипнула половица. Они обернулись. В дверях стоял мужчина. Лет тридцати, невзрачный, в ватнике и ушанке. В руках он держал топор. Но не замахивался. Просто стоял и смотрел на них спокойно, даже с интересом. — Вы пришли, — сказал он. Голос был ровным, без эмоций. — Я думал, вы придёте раньше. После того, как нашли ту, в парке. — Ты знал, что мы придём? — спросила Есения, медленно опуская руку в карман, где лежал перцовый баллончик. — Он сказал, — кивнул мужчина на топор. — Человек в шляпе. Сказал, что придёт тот, кто поймёт. Что только вы сможете оценить мою работу по достоинству. Меглин сделал шаг вперёд. — Как тебя зовут? — Денис. Денис Морозов. Смешно, да? Морозов. — Не смешно, Денис. Покажи мне остальных. Морозов моргнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Вы первый, кто спросил про остальных. Все спрашивают: «Зачем ты это сделал?», «Как ты мог?». А вы спросили: «Покажи». — Потому что мне действительно интересно, — голос Меглина звучал гипнотически, мягко. — Ты создал красоту. Ты остановил время. Я хочу это увидеть. Есения с ужасом смотрела на эту сцену. Меглин говорил с убийцей на его языке. Влезал в его голову. И Морозов вёлся, как заворожённый. — Пойдёмте, — кивнул Денис и вышел в ночь. Они пошли за ним. Через дворы, через пустыри, к старому заброшенному холодильнику — огромному ангару, оставшемуся от советских времён. Морозов открыл тяжёлую дверь, жестом пригласил войти. Внутри было холодно. Очень холодно. Морозов включил свет — тусклые лампочки под потолком. И Есения увидела. Вдоль стен, на деревянных постаментах, стояли ледяные скульптуры. Четыре фигуры. Четыре девушки в разных позах. Одна читала книгу (книга была изо льда), другая играла на воображаемой скрипке, третья просто стояла, протянув руки к небу. И четвёртая — та, что сидела у дерева в лесу. Её он забрал. Доводил до совершенства. — Моя мастерская, — с гордостью сказал Морозов. — Здесь идеальная температура. Они не портятся. Они вечные. Меглин медленно прошёлся между скульптурами, касаясь их, словно скульптор, оценивающий работу ученика. — Ты прав, Денис. Это вечность. Но ты допустил ошибку. Морозов вздрогнул. — Какую? — Та, в парке. Ты сделал её слишком быстро. Хотел показать миру. Но настоящий мастер не спешит. Ты потерял контроль. Тебя увидят. Поймают. И все твои работы уничтожат. Распилят на куски. Сожгут. — Нет! — в голосе Морозова впервые прорезалась эмоция — страх. — Нельзя! Это же искусство! — Я знаю, — Меглин остановился напротив него. — Поэтому я здесь. Чтобы помочь тебе сохранить их. — Как? — спросил Морозов, глядя на Меглина снизу вверх, как на бога. Морозов стоял в центре своего ледяного пантеона и смотрел на Меглина с детским восторгом. — Вы правда понимаете, — повторил он. — Я сразу понял, когда увидел вас в лесу. У вас такие же глаза, как у меня. Только вы научились их прятать. Меглин молчал. Он медленно обходил застывшие фигуры, касаясь ледяных рук, заглядывая в замёрзшие лица. Есении здесь не было — она осталась снаружи, у ангара, на всякий случай прикрывать вход. Меглин настоял на том, чтобы войти одному. — Красиво, — сказал он наконец. — Ты правда талант. Морозов расцвёл. — Я знал! Знал, что вы оцените. Все эти полицейские, они ничего не понимают в искусстве. Для них это просто трупы. А для меня — вечность. — А для меня? — Меглин остановился напротив него. — Как думаешь, что это для меня? — Для вас... — Морозов задумался. — Для вас это отражение. Вы тоже видите мир иначе. Только вы ловите живых, а я замораживаю мёртвых. Мы почти коллеги. — Коллеги, — эхом повторил Меглин. — Ты прав. Мы с тобой очень похожи. Оба видим то, чего не видят другие. Оба знаем, что такое настоящая красота. Но есть одно отличие. — Какое? — Ты создаёшь красоту из чужой боли. А я уничтожаю тех, кто это делает. Морозов моргнул, не понимая. — Но вы же сказали, что понимаете... — Я понимаю. Это не значит, что принимаю. Меглин достал из кармана маленький шприц. Морозов отшатнулся. — Что это? — Тишина. То, что ты дарил своим жертвам перед тем, как заморозить. Только ты использовал холод, а я использую это. — Вы не можете! — Морозов попятился, наткнулся на ледяную статую. — Вы же мент! У вас есть правила! — Правила, — Меглин усмехнулся. — Мои правила отличаются от ваших. Ты прав: я вижу мир как ты. Но я выбрал другую сторону. И на этой стороне иногда приходится делать грязную работу, чтобы чистота победила. Он шагнул вперёд. Морозов закричал, но звук замер в ледяном воздухе. Меглин двигался быстро, точно, без лишних движений. Укол в шею — и тело обмякло. — Ты хотел вечности, — сказал Меглин, глядя на распростёртого убийцу. — Получишь её. Он поднял Морозова, отнёс к свободному постаменту. Раздел, уложил в ту же позу, в какой тот укладывал своих жертв — руки на груди, голова чуть набок. Потом подошёл к пульту управления холодильной установкой. Морозов сам показывал ему, как работает система, хвастался. — Идеальная температура, — бормотал он тогда. — Минус двадцать пять. Тела не портятся годами. Меглин выставил минимальную температуру и включил режим быстрой заморозки. Через несколько часов здесь будет ещё одна ледяная скульптура — последняя работа мастера. Он вышел из ангара, тщательно закрыв дверь. Есения ждала в машине, грея руки у печки. — Ну что? — спросила она, когда он сел за руль. — Вызвал группу? — Не потребовалось, — ровно ответил Меглин, заводя двигатель. — Он мёртв. — Как? — Есения резко обернулась. — Оступился. Ударился головой. Замёрз. Несчастный случай. Она смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — Родион, что ты сделал? — Правосудие. То, которое не дождалось бы суда. Ты знаешь, сколько таких, как он, получают психушку, а через пять лет выходят и убивают снова? Я не хочу, чтобы эти девушки замерзали во второй раз — в памяти живых как незаконченное дело. Есения молчала. Внутри неё боролись ужас и понимание. — Это неправильно, — сказала она наконец. — Возможно. Но это справедливо. — Он сказал, что человек в шляпе обещал ему твой приход, — тихо сказала она. — «ТЫ МЕНЯ НЕ ПОЙМАЕШЬ» знал, что ты найдёшь Морозова. Он подтолкнул его к этому. Знал, что ты сделаешь с ним именно то, что сделал. — Знал, — согласился Меглин. — Потому что он знает меня. — Зачем ему это? Меглин завёл двигатель. Машина вздрогнула, оживая. — Он хочет посмотреть, как я работаю. Ему нужно убедиться, что я действительно тот, кто ему нужен. Морозов был проверкой. Экзаменом. — Для чего? Меглин повернулся к ней. В свете утренней зари его лицо казалось высеченным из того самого льда, в котором застыли жертвы Морозова. — Для главного дела, Стеклова. Для того, ради чего нас с тобой свела судьба. «ТЫ МЕНЯ НЕ ПОЙМАЕШЬ» готовит спектакль, в котором мы будем не зрителями. Мы будем актёрами. Они уехали в ночь. А утром полиция нашла ангар. И внутри — шесть ледяных статуй. Пять женщин и один мужчина в центре, с застывшим на лице удивлением. Эксперты долго гадали: кто этот шестой? Почему он одет? Почему выглядит так, будто сам создавал эти скульптуры? Дело закрыли через месяц. Маньяк найден мёртвым при загадочных обстоятельствах. Предположительно — несчастный случай. Семья погибших вздохнула с облегчением. А синяя машина уже неслась по трассе в Москву. И в голове у Меглина тикал счётчик: сто двадцать третий. Скоро понадобится новый кактус.