Коллекционер теней

***

Синий «Мерседес» нёсся по ночной трассе, оставляя позади километры зимнего безмолвия. Меглин вёл машину, не сводя глаз с дороги. Есения дремала на пассажирском сиденье, укрытая пледом, но вздрогнула во сне и проснулась. — Сколько ещё? — спросила хрипло. — Час. Может, два. Зависит от погоды. — Куда мы вообще едем? Ты так и не сказал. Меглин помолчал, потом ответил: — В Москву. Нас вернули. — Кто вернул? — Генерал. Старый знакомый. Говорит, есть дело, с которым никто не может справиться. Предложил кабинет, официальный статус. Я отказался. Он сказал подумать. — И ты думаешь? — Я думаю, что «ТЫ МЕНЯ НЕ ПОЙМАЕШЬ» знает о нас всё. Он вышел на мой след год назад. Он знал, что мы будем в Светлогорске. — Меглин сделал паузу, глядя на мелькающие за окном огни. — И он знал про Морозова. Знал, что я сделаю с ним. Это не совпадение. Есения обдумала его слова. — А если в управлении есть его люди? — Тогда мы узнаем это быстро. Она посмотрела в окно. За стеклом тянулись заснеженные поля, редкие деревни, придорожные кафе с мигающими вывесками. Где-то там, в темноте, остался Светлогорск. Остался Морозов в своей ледяной галерее. И человек в шляпе, который знал, что они придут. — Хорошо, — сказала Есения. — Едем в Москву. Москва встретила их серым небом и бесконечными пробками. Меглин лавировал в потоке с привычной уверенностью человека, знающего каждый переулок. Они пересекли Москву-реку, проехали мимо высотки на Котельнической и свернули в сторону Метромоста. — Мы куда? — спросила Есения, вглядываясь в знакомые очертания набережной. — Домой. Он припарковался у старого заводского корпуса из красного кирпича. Здание стояло особняком, отделённое от дороги ржавым забором. Над крышей возвышалась фабричная труба, и в нескольких окнах горел тёплый жёлтый свет, несмотря на раннее утро. — Это здесь? — Есения вышла из машины, разглядывая мрачное строение. — Тут же завод. — Был завод. Теперь — мой дом. Они вошли внутрь. Есения ожидала увидеть разруху, холод, запустение — но ошиблась. Меглин создал пространство, которое было продолжением его разума. Огромный зал первого этажа был разделён на зоны не стенами, а расстановкой вещей. Слева — кухня с обеденной зоной: старая газовая плита, деревянный стол, стулья разного калибра. Над столом — подвесные полки, заставленные банками с крупой и странными мелочами: старые часы без стрелок, шестерёнки, детские рисунки, фотографии незнакомых людей. В центре — гостиная с рабочим столом, заваленным бумагами, и открытым камином, в котором уютно потрескивали дрова. Справа — спальня: кровать, изголовьем которой служил старый платяной шкаф, повёрнутый спинкой. Меглин прошёл к камину, подбросил дров. В свете огня его лицо казалось вырезанным из камня. — Будешь жить здесь, — сказал он, не вопрос, а утверждение. — Если ты не против. — Я всегда против людей в моём пространстве. Но тебе — можно. Есения кивнула. Утром они приехали в главное управление. Старое здание на Петровке встретило привычной суетой. Их провели по коридорам мимо любопытных взглядов — Меглина здесь знали, но боялись. Есению разглядывали с интересом: новая, молодая, и уже с самим Меглиным. Кабинет оказался в конце длинного коридора: две комнаты, соединённых дверью. В первой — стол для Есении, компьютер, телефон, сейф. Во второй — для Меглина: минимум мебели, только кресло, стол и стеллаж с делами. Меглин даже не зашёл туда. Сел на подоконник в коридоре и уставился в окно. — Ты будешь так работать? — спросила Есения. — Я буду работать, когда дадут дело. Дело дали через час. Генерал Яковлев, старый знакомый Меглина по прошлым годам, вызвал их к себе. Высокий, седой, с лицом человека, видевшего слишком много, он не стал тратить время на приветствия. — Рад, что вы вернулись, Родион, — сказал он, хотя в голосе радости не было. — И вы. Надеюсь, вы не принесли с собой проблем. — Проблемы были всегда, — Меглин сел в кресло напротив стола. — Просто теперь они официальные. Яковлев хмыкнул, но спорить не стал. Кинул на стол папку. — Вчера нашли тело. Женщина, тридцать два года. Убита в собственной квартире. Рядом с телом — диктофон. На записи — её предсмертные крики. И голос, который говорит: «Это тебе, учитель». Меглин взял папку, пролистал фотографии. На них была женщина, уложенная на кровать в странной, неестественно спокойной позе. Руки сложены на груди, глаза закрыты. Никаких следов насилия, если не считать синей бледности кожи. — Как умерла? — Остановка сердца. Эксперты говорят, от страха. Такого сильного, что организм не выдержал. — Значит, он не прикасался к ней. Просто смотрел? Или говорил? — Слушайте запись. Яковлев включил диктофон. Из динамика полился звук — сначала тишина, потом женский голос, шёпотом: «Кто вы? Что вам нужно?». Пауза. И затем — крик. Такой, от которого у Есении похолодела кровь. Крик длился долго, переходя в хрип, в мольбу, в вой. А потом — тишина. И голос, спокойный, почти ласковый: «Это тебе, учитель. Третий этюд. Оценка — отлично». Меглин слушал с закрытыми глазами. Когда запись закончилась, он открыл их и посмотрел на Яковлева. — Учитель — это кто? — Меглин, пять лет назад мы поймали одного. Кличка Скрипач. Тоже записывал крики жертв. Но у него была шизофрения, он слышал голоса и думал, что записывает музыку. Сейчас он в психушке, строгий режим, ни контактов, ни передач. Не мог научить никого. — Не мог научить, но мог вдохновить, — Меглин встал. — Кто-то прочитал дело, услышал записи и решил продолжить. Этот кто-то — ученик. И он не просто убивает, он сочиняет. «Этюд» — он строит симфонию. Собирает коллекцию голосов. — Но зачем «учителю» посылать это тебе? — спросила Есения. — Затем, что «учитель» — не Скрипач. Это тот же человек в шляпе. Он использует маньяков как инструменты, а меня — как экзаменатора. Каждое дело — проверка. И он хочет, чтобы я знал: он наблюдает. Есения взяла фотографии, всмотрелась в лицо жертвы. — Почему она такая спокойная? Он уложил её после смерти? — Да, — Меглин подошёл, посмотрел на снимок. — Он провёл с ней время после. Причесал, поправил одежду, сложил руки. Для него она не просто жертва. Она — часть искусства. Инструмент, который издал нужный звук. Он благодарен ей. — Господи, — выдохнула Есения. — Не господи, а человек. Который нашёл способ превращать боль в гармонию. Яковлев устало потёр лицо. — Работайте. Все материалы получите у секретаря. Меглин, я надеюсь на тебя. Это уже третья за месяц. Пресса скоро начнёт выть. Они вышли из кабинета. Есения молчала, переваривая услышанное. Меглин шёл быстро, почти бежал. — Родион, куда ты? — На место. Нужно увидеть, где это случилось. Услышать тишину. Квартира находилась в старом доме на Патриарших прудах. Дорогой район, элитное жильё, консьерж в холле. Убитая, Лидия Андреевна Горская, была владелицей картинной галереи. Жила одна, ни мужа, ни детей, только работа и светские приёмы. — Богатая, красивая, одинокая, — перечисляла Есения, поднимаясь в лифте. — Идеальная жертва для того, кто ищет внимания? — Нет, — Меглин покачал головой. — Для того, кто ищет голос. Крик богатой женщины звучит иначе, чем крик бедной. В нём больше отчаяния. Потери. Она привыкла контролировать всё, а тут — полная беспомощность. Это ценный экземпляр. В квартире ещё работали криминалисты. Меглин прошёл мимо них, не здороваясь, и остановился в центре гостиной. Закрыл глаза. Есения замерла у двери, наблюдая. Она знала этот момент — сейчас он не здесь. Сейчас он там, в голове убийцы. — Он пришёл вечером, — заговорил Меглин тихо. — Часов в девять. Она открыла сама — ждала кого-то. Друга? Любовника? Нет. Она не ждала. Она удивилась, но впустила. Он умеет располагать к себе. Интеллигентный, вежливый. Может быть, с цветами. С бутылкой вина. Меглин медленно прошёл по комнате, ведя пальцем по стенам, по мебели. — Они сели здесь, на диване. Он говорил, она слушала. Потом она встала — хотела пройти на кухню. И тут он сделал это. Что-то, от чего её сердце остановилось. Не оружие, не руки. Взгляд? Голос? Что-то, что она увидела в его глазах. Он остановился у кровати в спальне. — Она упала здесь. Он перенёс её на кровать, уложил. Достал диктофон, включил запись. Ей было уже всё равно, но он хотел, чтобы её голос звучал. Он поставил запись и слушал, сидя в том кресле. Слушал её крик снова и снова. И улыбался. Есения подошла к креслу. На подлокотнике лежал маленький предмет — воск. Капля застывшего воска. — Свечи, — сказала она. — Он зажигал свечи? Меглин взял воск, потёр между пальцами. — Да. Ему нужен был особый свет. Не электрический, живой. Для ритуала. — Он псих, — повторила Есения. — Он художник. Самый опасный вид убийцы. В этот момент Меглин вдруг покачнулся. Схватился за голову. Лицо его исказилось гримасой боли. — Родион! — Есения бросилась к нему, подхватила под руки. — Что с тобой? — Голоса, — выдохнул он. — Я слышу их. Всех. Кричат. Много. Он сполз по стене на пол, зажимая уши. Тело его била дрожь. Есения опустилась рядом, обхватила его, прижала к себе. — Это приступ, — шептала она. — Это просто приступ. Ты не слышишь ничего. Это в твоей голове. — Они здесь, — он смотрел на неё расширенными зрачками. — Женщины. Все, кого он убил. Они кричат. И он слушает. Ему нравится. — Ты не он, Родион. Ты не он. Ты на нашей стороне. Дыши. Просто дыши. Минута, две, пять. Дрожь постепенно утихала. Меглин открыл глаза — обычные, серые, усталые. — Сколько я был в отключке? — Минуты три. Никто не заметил. Он поднялся, опираясь на её плечо. — Я видел его лицо. На секунду, когда проваливался. Молодой, лет тридцать. Очки, тонкие губы, светлые волосы. Он стоит в комнате, полной аппаратуры. Много динамиков. И слушает. — Где эта комната? — Не знаю. Но он там. Где-то в Москве. Ему нужно место с хорошей акустикой. Старое здание, толстые стены. Подвал или чердак. Они вышли из квартиры. На лестничной площадке стояла соседка — женщина лет пятидесяти, с любопытными глазами. — Вы следователи? — спросила она. — Я вчера видела, кто к ней приходил. Меглин мгновенно оказался рядом. — Кто? Опишите. — Молодой человек. С цветами. Я ещё подумала — наконец-то у Лидочки кто-то появился. Вежливый такой, в очках. Спросил, где тут мусоропровод. А я ответила. — Во сколько это было? — В девять. Ровно в девять. Я «Время» смотрела, как раз реклама началась. Меглин и Есения переглянулись. — Спасибо. Если вспомните что-то ещё — позвоните. Он быстро пошёл к лифту. — Он был здесь в девять, — сказал он, когда они вышли на улицу. — А тело нашли в одиннадцать утра следующего дня. У него было много времени. Он не торопился. Он наслаждался. — Куда теперь? Меглин посмотрел на набережную, на воду, на старые здания вдоль реки. — Он живёт у воды. Я чувствую. Вода успокаивает его после того, как он слушает крики. Поехали вдоль набережной. Будем искать старое здание с толстыми стенами. Они сели в «Мерседес» и поехали. Меглин вёл медленно, вглядываясь в каждое здание, в каждую подворотню. Есения смотрела по сторонам, пытаясь увидеть то, что видел он. — Там, — сказал Меглин внезапно, указывая на трёхэтажный дом из красного кирпича, стоящий в отдалении от других. — Антенна на крыше. Не телевизионная. Для усилителя звука. Они подъехали ближе. Дом казался заброшенным — окна заколочены, дверь заперта. Но на двери висел новый, современный замок. — Он здесь, — Меглин вышел из машины. — Стеклова, вызывай группу. — А если он уйдёт, пока мы ждём? — Не уйдёт. Он сейчас слушает. Пятый этюд. Или шестой. Он в своём мире. Он достал пистолет и направился к двери. Есения выругалась сквозь зубы и бросилась за ним, на ходу набирая номер Яковлева. Дверь поддалась не сразу — Меглин выбил её плечом с третьего раза. Внутри было темно, пахло сыростью и ещё чем-то сладковатым, приторным. И звучала музыка. Странная, диссонирующая, похожая на вой ветра и человеческие стоны. Они прошли по коридору, поднялись на второй этаж. Звук становился громче. Есения чувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. Огромный зал бывшего заводского цеха был превращён в студию звукозаписи. Стены увешаны акустическими панелями, в центре — пульт, мониторы, динамики. А вокруг — фотографии женщин. Тех самых, чьи голоса звучали из колонок. За пультом сидел человек в наушниках. Он не обернулся на их шаги — слушал, закрыв глаза, покачивая головой в такт музыке. Музыке криков. Меглин подошёл ближе. Встал за его спиной. Ждал. Наконец запись закончилась. Человек снял наушники, повернулся и посмотрел на них. Молодой, лет тридцать, очки, тонкие губы, светлые волосы. Точно такой, каким Меглин видел его в приступе. — Вы пришли, — сказал он спокойно. — Я знал, что вы придёте. Учитель говорил, что вы поймёте. — Какой учитель? — спросила Есения, держа пистолет наготове. — Тот, кто научил меня слушать. Он сказал: «Когда придёт Меглин, отдай ему это». Он протянул руку. На ладони лежала кассета — старая, аудиокассета, каких давно не делают. На ней было написано одно слово: «Меглин». Родион взял кассету, повертел в руках. — Кто он? — Он сказал, вы знаете. Человек в шляпе. Меглин замер. «ТЫ МЕНЯ НЕ ПОЙМАЕШЬ». Снова. — Ты арестован, — сказала Есения, подходя к убийце. — За убийства. — Я знаю, — кивнул тот. — Я сделал всё, что хотел. Шесть этюдов. Симфония не закончена, но главное — вы пришли. Он говорил, что вы придёте. И я услышу ваш голос. — Мой голос? — Да. Ваш крик. Самый красивый. Он улыбнулся и замер. Глаза его остекленели, голова дёрнулась. Есения бросилась к нему, но было поздно. Ампула с ядом, зашитая в воротник, сделала своё дело. — Нет! — крикнула она, но тело уже сползало с кресла. Меглин стоял неподвижно, глядя на кассету в своей руке. «ТЫ МЕНЯ НЕ ПОЙМАЕШЬ» снова был на шаг впереди. Он принёс им убийцу на блюдечке, чтобы они могли его поймать. Но заплатил за это шестью женскими жизнями. И оставил послание. — Что там? — спросила Есения, кивая на кассету. Меглин долго смотрел на неё. Потом сунул в карман. — Узнаем дома. В тишине. Они вышли из зала, оставляя за спиной тело Коллекционера голосов и звучащую из динамиков симфонию криков. Внизу уже выли сирены — группа захвата подъезжала к зданию. Синий «Мерседес» ждал их у входа. Меглин сел за руль, завёл двигатель. И только отъехав на безопасное расстояние, остановился у набережной. — Ты как? — спросила Есения. — Я слышал его голос, — ответил Меглин, глядя на воду. — В том зале. Сквозь крики женщин. Он говорил со мной. — «ТЫ МЕНЯ НЕ ПОЙМАЕШЬ»? — Да. Он сказал: «Это только начало, Родион. Ты даже не представляешь, какие голоса тебе предстоит услышать». Есения молчала. Вода плескалась о гранит набережной. Где-то вдалеке, за рекой, горели окна старого завода из красного кирпича — их дома, их убежища. Там ждала тишина. И кассета, на которой, возможно, был записан ответ на главный вопрос: кто такой «ТЫ МЕНЯ НЕ ПОЙМАЕШЬ» и чего он хочет на самом деле. — Поехали домой, — сказала Есения. Меглин кивнул и нажал на газ. Синий «Мерседес» растворился в потоке машин, унося их в ночь, навстречу новым теням прошлого. В голове у Меглина снова щёлкнул счётчик. Сто двадцать четвёртый. И где-то в глубине сознания пульсировала мысль: «Учитель»… это не Скрипач. Это кто-то другой. Кто-то, кто знал о Скрипаче, знал о Морозове, знает о нас. И он использует этих маньяков как ступени. Для чего? Ответа пока не было. Только тишина и голос, обещавший новые этюды.