Коллекционер теней

Утро началось со звонка Яковлева. Голос у полковника был необычно сдавленный — не злой, не усталый, а какой-то растерянный. Таким Есения слышала его только однажды, когда нашли тело первого «Коллекционера голосов». — Меглин, выйди. Один. Есения, уже привыкшая к таким приглашениям, только повела бровью. Меглин молча надел пальто и вышел. Вернулся через двадцать минут с листком бумаги в руке и странным блеском в глазах. — Собирайся. У нас 48 часов. — Что случилось? — Анонимка. В даркнете всплыл дневник. Подросток, старшеклассник, готовит массовое убийство в школе. Точное место и время неизвестны. Известно только, что это Москва и что это будет скоро. — И Яковлев дал нам это? — Яковлев хочет отдать это ФСБ. Я сказал, что мы справимся сами. Он дал нам двое суток. Потом подключат тяжёлую артиллерию. — А если не справимся? Меглин посмотрел на неё долгим взглядом. — Тогда будет трупов больше, чем мы можем себе представить. Они начали с главного: мониторинг даркнета. Есения сидела за компьютером, Меглин стоял за спиной, заглядывая через плечо. Дневник был найден быстро — аккуратные записи, стихи, фотографии оружия. Никаких имён, никаких намёков на школу. — Он умный, — сказал Меглин. — Не хочет, чтобы нашли раньше времени. — Как мы его вычислим? — Будем искать не его. Будем искать тех, кто мог его не заметить. — Кого? — Учителей, родителей, друзей. Тех, кто должен был увидеть сигналы и не увидел. Они поехали по школам. Первая — престижный лицей на юго-западе. Директор — вышколенная женщина с идеальной укладкой — уверяла, что у них всё под контролем. — Наши дети — золото, — говорила она, пока Меглин молча разглядывал стенд с грамотами. — Никаких проблем, никаких отклонений. — А этот? — Меглин указал на фотографию в углу — мальчик с потухшими глазами, стоящий в стороне от остальных. — Это? — директор поморщилась. — Трудный подросток. Из неблагополучной семьи. Но он уже не учится, перевёлся. — Куда? — В обычную школу, в спальном районе. Меглин переглянулся с Есенией. Первый след оказался ложным — мальчик действительно перевёлся и жил теперь с бабушкой, далеко от Москвы. Но сам факт, что в престижном лицее не заметили его проблем, заставил Есению задуматься. — Они видят только тех, кто удобен, — сказал Меглин в машине. — Остальных — списывают. А списанные — идеальная почва для ненависти. Вторая школа встретила их запахом хлорки и казённой тоски. Здесь было проще, беднее, но учителя — живые люди, а не роботы. Они говорили о детях с болью, с тревогой. — Есть у нас один, — сказала классная руководительница, полная женщина с добрыми глазами. — Тихий, незаметный. Рисует странные картинки. Я вызывала родителей — они говорят: «Он у нас хороший, просто увлекается». — Можно посмотреть рисунки? Женщина принесла папку. Есения открыла — и похолодела. Чёрно-белые города, разрушенные здания, люди с пустыми глазами. И надписи: «Скоро все увидят», «Я покажу им», «Последний урок». — Где он сейчас? — Дома. Сказал, что заболел. Третий день. Меглин и Есения вылетели из школы. Адрес — панельная девятиэтажка на окраине. Поднялись, позвонили. Дверь открыл подросток — бледный, с синяками под глазами, в растянутой футболке. Увидев их, он попытался захлопнуть дверь, но Меглин успел подставить ногу. — Поговорить надо, — сказал он спокойно. — Не при исполнении, просто поговорить. Парень сдался. Впустил. Квартира была маленькая, запущенная, пахло табаком и одиночеством. На стенах — те же рисунки, что в папке. На столе — открытый ноутбук с перепиской в даркнете. — Ты готовишь что-то? — спросила Есения прямо. Парень молчал. Потом кивнул. — Но не успел. Вы пришли. — Что у тебя есть? — Муляжи. Пистолеты страйкбольные. Взрывчатка — глина с проводами. Я хотел напугать. Чтобы заметили. — А если бы не заметили? Парень посмотрел на неё. В глазах — пустота и боль. — Тогда бы я пошёл до конца. Не знаю. Я сам не знаю. Есения села напротив. Меглин остался у двери, наблюдая. — Расскажи, — сказала она. — Мы слушаем. И он рассказал. О том, как его травили в школе. Как учителя делали вид, что ничего не происходит. Как родители пили и не замечали. Как он находил утешение только в рисунках и в даркнете, где его понимали. Как решил, что единственный способ быть услышанным — сделать что-то страшное. — Я не хотел убивать, — сказал он под конец. — Я хотел, чтобы меня остановили. — Мы остановили, — сказала Есения. — Теперь всё будет по-другому. — Как? — Психолог, помощь, может быть, другой город. Но ты будешь жить. И сможешь рисовать по-настоящему. Парень заплакал. Есения обняла его, не думая, не боясь. Меглин смотрел и молчал. В машине, когда всё закончилось, Есения сидела молча. Меглин закурил, открыл окно. — Ты сегодня спасла не десятки жизней, — сказал он. — Ты спасла одну. Иногда этого достаточно. — А если бы у него было настоящее оружие? — Тогда бы я выстрелил первым. Но ты дала мне эти три секунды, чтобы решить. — Три секунды? — Когда ты села рядом, я уже достал пистолет. Если бы он дёрнулся — я бы стрелял. Но ты говорила, и я ждал. Ты дала ему шанс. Она посмотрела на него. В свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах было что-то новое. — Чему ты меня учишь, Родион? — Видеть. Не только монстров, но и тех, кто мог бы ими стать. И успевать до того, как они переступят черту. Она кивнула. За окном мелькали огни Москвы. Где-то в темноте спали тысячи подростков, каждый со своей болью, каждый со своим криком, который никто не слышал. Но этого они услышали. — Поехали домой, — сказала Есения. — Я устала. — Поехали. Синий «Мерседес» нырнул в ночь, увозя их в заводской дом, к рисункам на стенах, к кактусам на подоконнике, к тишине, в которой можно было просто молчать и быть вместе. Утром позвонил Яковлев. — Парня забрали в клинику. Родители дали согласие. Ты был прав, Меглин. Недострел. — Недострел? — переспросила Есения. — Термин охотников, — объяснил Меглин. — Когда зверь ранен, но не убит. Его можно вылечить и отпустить. — А если бы мы опоздали? — Тогда был бы выстрел. И труп. И десятки трупов потом. Разница в трёх секундах и одном разговоре. Она смотрела на него и понимала: это и есть его метод. Не только ловить, но и видеть. Не только убивать, но и спасать. И это сложнее, чем кажется. На подоконнике прибавился новый кактус — маленький, колючий. Сто двадцать четвёртый. Есения провела пальцем по колючкам. — За кого он? — За того парня. Который не стал монстром. — Их тоже считаешь? — Их — особенно. Она улыбнулась и пошла варить кофе. Впереди был новый день. И новые дела.