Коллекционер теней

После задержания Архитектора прошло три дня. Меглин не выходил из дома. Сидел у камина, глядя на огонь, и молчал. Есения приносила ему еду — он не прикасался. Наливала чай — остывал. Она знала: это откат. После каждого сложного дела он уходит в себя, переваривает, переживает заново. Но в этот раз было хуже. На подоконнике в гостиной стояли кактусы. Маленькие, большие, колючие, цветущие и нет. Она насчитала сто двадцать пять горшков. Сто двадцать пятый, посаженный после Архитектора, стоял чуть поодаль от остальных — Меглин всегда отделял «философов» от «обычных» маньяков, хотя сам не мог объяснить, по какому принципу. — И всё же, зачем тебе столько? — спросила она в первый день, когда заметила. — Счётчик, — ответил Меглин, не оборачиваясь. — Каждый кактус — маньяк, которого я отправил за решётку или в землю. Сто двадцать пять. Скоро будет сто двадцать шесть. — Архитектор — сто двадцать пятый? — Посмотрим. Архитектор не маньяк. Он философ смерти. Я посадил его отдельно. Она не стала спрашивать, откуда он знает. Меглин всегда знал. На третий день, ближе к вечеру, он вышел из оцепенения. Поднялся, подошёл к полке, достал пузырёк с таблетками. Высыпал на ладонь две, отправил в рот, запил коньяком. Есения наблюдала за этим ритуалом молча. — Скоро твой выход, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Яковлев звонил. Новый труп. И есть подозреваемый. Допросишь его сама. — Я? — Есения опешила. — Ты же всегда сам. — Научилась? Пора применять. Я буду рядом. За стеклом. Но вести будешь ты. — А если не справлюсь? — Справишься. Ты готова. Я тебя учил. Она хотела возразить, но Меглин уже надевал пальто. — Едем. Время не ждёт. Труп нашли в парке на окраине Москвы. Мужчина, сорок пять лет, бизнесмен средней руки. Смерть наступила от удушения, но странного — не верёвкой, не руками. Словно кто-то сдавил горло изнутри. Эксперты разводили руками: такого не видели. — Он его задушил страхом, — сказал Меглин, осмотрев тело. — Заставил смотреть в глаза, пока сердце не остановилось. Умеет. Профессионал. — Как такое возможно? — Есть люди, которые умеют внушать страх настолько сильный, что организм не выдерживает. Не гипноз, не манипуляция — нечто другое. Они находят в человеке точку страха и давят на неё, пока та не лопнет. — И этот бизнесмен оказался точкой? — Он пришёл к убийце сам. За помощью. За избавлением от страха. А получил смерть. Подозреваемого взяли быстро. Некто Валерий Петрович Знаменский, пятьдесят три года, бывший психиатр, лишённый лицензии за неэтичные эксперименты с пациентами. Жил один, работал сторожем в том самом парке, где нашли тело. На момент убийства у него было алиби — сидел в будке, пил чай, но камеры не работали, свидетелей нет. В кабинете для допросов Знаменский вёл себя спокойно, даже расслабленно. Интеллигентное лицо, седые виски, очки в тонкой оправе, руки сложены на столе. Он не походил на убийцу — скорее на профессора, случайно попавшего в переделку. Есения вошла в комнату, стараясь не выдать волнения. За стеклом, в темноте соседнего помещения, стоял Меглин. Она чувствовала его взгляд, как физическое давление. — Валерий Петрович, — начала она, садясь напротив. — Вы понимаете, почему вы здесь? — Догадываюсь, — голос у него был мягкий, вкрадчивый. — Кто-то умер, и вам нужен виноватый. Удобная кандидатура — псих, сторож, без связей. Что ещё надо следствию? — Расскажите о вашей работе. Вы лечили людей? — Лечил. Пытался. Но люди не хотят лечиться, знаете ли. Они хотят, чтобы их жалели, гладили по головке, говорили, что они хорошие. А я говорил правду. За это меня и выгнали. — Какую правду? — Что они больны. Что их страхи, их фобии, их навязчивости — это не ошибка природы, а дар. Особый канал восприятия. Они могли бы видеть мир иначе, но боятся. А я учил их не бояться. Есения слушала, и внутри нарастало знакомое чувство — то самое, когда Меглин входил в голову убийцы. Она вдруг поняла, о чём он говорит. — Вы учили их смотреть в глаза страху? Знаменский чуть приподнял бровь. — Вы понимаете. Редко встречаются люди, которые понимают. Обычно — тупые исполнители, шаблонные вопросы: где были, что делали. А вы — другое дело. — Я не обвиняю вас, — голос Есении стал тише, спокойнее. — Я пытаюсь понять. Как вы это делаете? — Что именно? — Заставляете человека умереть от страха. В комнате повисла тишина. Знаменский смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулся. — А вы смелая. Обычно боятся даже спрашивать. Хорошо, расскажу. Это как настройка инструмента. Каждый человек — уникальный резонатор. У него есть своя частота страха. Если попасть в неё точно, тело не выдерживает. Сердце останавливается. Мозг отключается. Это не больно, если делать правильно. Даже приятно. — Вы проверяли на пациентах? — На добровольцах. Они приходили ко мне, потому что хотели избавиться от страха. А я показывал им, что страх — это дверь. Выход. Освобождение. Те, кто был готов, уходили. Остальные... остальные не поняли. — И бизнесмен в парке — понял? — Он пришёл ко мне за три дня до смерти. Сказал, что боится разорения, потери бизнеса, семьи. Я предложил ему избавиться от страха навсегда. Он согласился. Я не убивал его. Я помог ему уйти. Есения почувствовала, как внутри закипает гнев. Но тут же вспомнила уроки Меглина: гнев — плохой помощник. Надо оставаться холодной. — Как вы помогали? — спросила она ровно. — Садились напротив, смотрели в глаза и говорили: «Смотри на меня. Не отводи взгляд. Там, в моих зрачках, ты увидишь то, чего боишься больше всего. И когда увидишь — сделай шаг». Они делали. Есения смотрела в его глаза — пустые, спокойные, как у змеи перед броском. И вдруг поняла, что этот человек не просто убийца. Он фанатик. Он верит в то, что делает. И это страшнее любого психопата. — А если бы вы ошиблись с частотой? — спросила она. — Не ошибаюсь. Я чувствую. Как музыкант чувствует фальшивую ноту. Это дар. Или проклятие — как посмотреть. — Вы лечили людей от страха, убивая их? — Я лечил их от жизни. Жизнь — это страх. Смерть — покой. Я дарил покой. Есения откинулась на спинку стула. Она вдруг осознала, что разговаривает с ним на его языке. Что она не обвиняет, не давит, а пытается понять логику. Меглин учил её этому. И сейчас это работало. — Вы знаете, что будет дальше? — спросила она. — Тюрьма, психушка, пожизненное. Какая разница? Я сделал то, что должен. Спас несколько душ от страданий. Если меня запрут — я буду смотреть в глаза надзирателям. Может, кто-то тоже захочет уйти. — Не захочет. Потому что они не добровольцы. — Все мы добровольцы, милая девушка. Просто не все знают об этом. Есения почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она встала, собрала бумаги. — Допрос окончен. Вы всё сказали. — Нет, — Знаменский подался вперёд. — Это вы не всё сказали. Вы чувствуете то же, что и я. Я вижу. В ваших глазах есть тьма. Вы тоже можете видеть частоты. Только боитесь признаться. Есения замерла. — Я не боюсь, — сказала она твёрдо. — Я выбираю другую сторону. — Выбирайте. Но выбор не отменяет того, что вы есть. Она вышла из комнаты, захлопнув дверь. В коридоре её трясло. Меглин стоял у стекла, не оборачиваясь. — Ты слышал? — спросила она, подходя. — Видел. Ты справилась. — Он сказал, что я такая же, как он. Меглин повернулся. В его глазах было что-то странное — смесь ужаса и гордости. — Ты не такая, — сказал он. — Ты можешь видеть, но не становишься. Это главное отличие. Он видит и становится. Ты видишь и остаёшься собой. — А ты? — А я балансирую на грани. Каждый день. И когда-нибудь упаду. — Я не дам тебе упасть. Он усмехнулся — горько, устало. — Ты не сможешь. Но попытка — уже подвиг. Вечером они вернулись в заводской дом. Меглин молча прошёл к подоконнику, взял новый горшок — пустой, приготовленный заранее — и посадил в землю маленький кактус. Сто двадцать шестой. — Это за него? — спросила Есения. — За тебя, — ответил он, не оборачиваясь. — За твой первый самостоятельный допрос. Ты поймала маньяка. Пусть растёт. Есения подошла, посмотрела на колючий шарик. — Ты покупаешь их после каждого? — После каждого, кого мы останавливаем. Чтобы помнить. Чтобы не забывать, ради чего всё это. — А если их станет слишком много? — Тогда я перестану видеть окно. И буду видеть только их. Колючки. Защиту. Молчаливых стражей. Она обняла его со спины, прижалась щекой к пальто. — Ты не один. Я рядом. Он накрыл её руки своей ладонью — холодной, сухой. — Знаю. Это и страшно, и спасительно. Ночью Есения проснулась от тишины. Камин догорел, в комнате было темно. Она встала, прошла в гостиную. Меглин сидел за рабочим столом, склонившись над какими-то бумагами. Перед ним стоял коньяк и пузырёк с таблетками. — Опять не спишь? — тихо спросила она. — Думаю. — О чём? — О том, что сказал Знаменский. О частотах. О даре. Он прав в одном: мы видим то, чего не видят другие. Вопрос — зачем нам это дано. — Чтобы останавливать таких, как он. — Или чтобы стать такими, как он. Тонкая грань. Один шаг. Есения подошла, села на подлокотник его кресла. — Ты не сделаешь этот шаг. — Почему ты так уверена? — Потому что ты покупаешь кактусы. Потому что ты помнишь каждого. Потому что ты страдаешь после каждого дела. Маньяки не страдают. Маньяки наслаждаются. Меглин поднял на неё глаза. В них было что-то, чего она никогда не видела — надежда. — Ты умнее меня, Стеклова. — Я просто рядом. И вижу то, что ты не даёшь себе увидеть. Она взяла рюмку, отпила глоток коньяка — обожгло горло. Поставила обратно. — Идём спать. Завтра новый день. Новые маньяки. — Ты так спокойно об этом говоришь. — Привыкла. Ты научил. Они ушли в спальню, и в эту ночь Меглин спал без кошмаров. А на подоконнике, в ряду колючих стражей, появился новый жилец — маленький, но уже колючий, как напоминание о том, что даже в самой тёмной душе может вырасти что-то живое. Утром позвонил Яковлев. — Меглин, Знаменский повесился в камере предварительного заключения. Ночью. Соседи по камере говорят — смотрел на них долго, улыбался, а потом лёг и не проснулся. Экспертиза покажет, но похоже — сердце остановилось. Меглин слушал молча. Потом положил трубку и посмотрел на Есению. — Он ушёл сам. Своим методом. Смотрел на кого-то или просто внушил себе. — Неважно, — ответила Есения. — Важно, что мы его нашли. Остановили. Дальше не наша ответственность. — Наша. Всегда наша. Каждый убитый, каждый спасённый — наша. Она подошла к подоконнику, провела пальцем по колючкам нового кактуса. — Тогда будем помнить. И делать своё дело. Меглин кивнул и надел пальто. — Поехали. В управлении новые дела. И, кажется, я знаю, кто будет сто двадцать седьмым. Они вышли из дома, сели в синий «Мерседес» и уехали в утреннюю Москву. В голове у Меглина снова щёлкнул счётчик. Сто двадцать шестой. Но где-то глубоко внутри пульсировала мысль: «Знаменский говорил о частотах... О даре... Он не единственный, кто умеет это делать. Ветров тоже умел. Громов тоже. И они где-то рядом». Ответа пока не было. Только тишина и новый день, который принёс новые тени.