Коллекционер теней

Осень в этом году пришла рано. Москва утонула в жёлтой листве и моросящих дождях, которые не прекращались третью неделю. В заводском доме Меглина камин горел круглосуточно — сырость проникала даже сквозь толстые кирпичные стены. Есения сидела за рабочим столом, разбирая старые дела. Кожаная куртка висела на спинке стула, тяжёлые ботинки стояли у входа. За прошедшие месяцы она привыкла к этому пространству, к запаху старой бумаги и табака, к тишине, которую нарушал только треск дров и редкие шаги Меглина. Он сейчас сидел в кресле у камина, укрытый старым пальто, и смотрел на огонь. Фляжка с коньяком лежала на подлокотнике — он прихлёбывал из неё каждые полчаса, чтобы заглушить шум в голове. Есения уже научилась не комментировать это. — Ты долго будешь копаться в этой пыли? — голос Меглина раздался из темноты, хриплый, с привычной каркающей ноткой. — Это дело двадцатипятилетней давности, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Серия убийств в Подмосковье. Все жертвы — сотрудники детских домов и интернатов. Никто не пойман. — Мало ли нераскрытых дел. — Это не просто нераскрытые. Посмотри. Есения подошла к камину, протянула папку. Меглин взял, пробежал глазами по фотографиям. На снимках были женщины и мужчины, убитые с особой жестокостью — связанные, с кляпами во рту, в странных позах. Рядом с каждым телом — кукла. Старая, потрёпанная, словно из детства. Пальцы Меглина дрогнули. Совсем чуть-чуть. Есения заметила. — Кукольный домик, — тихо сказал он. — Я помню это дело. Мне тогда было двадцать пять, я только начинал. Мой первый не пойманный убийца. — Твой? — Я тогда работал в области, помогал старшим. Мы нашли четыре тела за два года. А потом всё прекратилось. Убийца исчез. Дело закрыли, списали на случайного гастролёра. — А ты не поверил? Меглин усмехнулся — криво, без веселья. — Я никогда не верю в случайности. Но начальство сказало — забудь. Я забыл. До сегодняшнего дня. Он отложил папку и посмотрел на Есению. В свете камина его лицо с вечной щетиной казалось выточенным из камня. Глаза — пустые, но цепкие, как у хищника, который уже взял след. — Где нашли новое тело? — В заброшенном интернате в Тверской области. Вчера. Местные вызвали полицию, когда почувствовали запах. Женщина, лет шестьдесят, бывшая воспитательница. Убита так же, как те. И рядом — кукла. Меглин встал, подошёл к подоконнику, где в ряду кактусов уже красовалось сто двадцать шесть горшков. Провёл пальцем по колючкам. Это был его ритуал — после каждого пойманного маньяка появлялся новый колючий страж. — Двадцать пять лет, — сказал он задумчиво. — Он ждал четверть века. Или не ждал, а просто не мог остановиться. Но тогда почему перерыв? — Может, сидел? — предположила Есения. — Может. А может, ждал, пока страсти утихнут. Или пока не созреет для чего-то большего. Он резко повернулся, запахнул пальто. — Собирайся. Едем в интернат. Хочу увидеть своими глазами. Дорога до Тверской области заняла три часа. Синий «Мерседес» резал лужи, поднимая веера воды. Есения вела, Меглин сидел сзади, уставившись в окно. Он не проронил ни слова за всю дорогу — только иногда доставал пузырёк с таблетками, глотал одну, запивал коньяком из фляжки. Есения косилась на него в зеркало заднего вида. Она уже научилась различать оттенки его состояний. Сейчас он был в фазе погружения — когда мозг уже начал сканировать картину преступления, собирать детали, входить в резонанс с убийцей. В такие моменты лучше не говорить. Он всё равно не услышит. Интернат встретил их серым, облупившимся фасадом. Трёхэтажное здание из красного кирпича стояло на отшибе, окружённое старыми липами. Окна были заколочены, но в некоторых местах доски выломаны — местные подростки, видимо, использовали заброшку для своих игр. Есения вышла из машины, поправила воротник косухи. Дождь перестал лить, но воздух был сырым, тяжёлым. Она достала сигарету, закурила — привычка. У каждого свой способ заглушать шум. У входа дежурил наряд полиции. Молодой лейтенант козырнул, пропуская. На Меглина посмотрел с тем особенным выражением, которое Есения уже научилась распознавать: смесь страха и любопытства. Легендарный Меглин. Безумный Меглин. Тот, кто ловит зверей. Они поднялись по скрипучей лестнице. Запах смерти здесь смешивался с запахом сырости, плесени и ещё чем-то — сладковатым, приторным. Есения поморщилась. — Знакомый запах, — сказала она. В спальне, где когда-то стояли десятки кроватей, сейчас была только одна — старая, железная, на которой лежало тело. Женщина лет шестидесяти, одетая в казённое платье, руки связаны за спиной, во рту кляп из тряпки. Глаза открыты, смотрят в потолок с выражением ужаса. Рядом, на тумбочке, сидела кукла. Старая, с выцветшими волосами, в когда-то нарядном платьице. Кукла смотрела на тело стеклянными глазами. Меглин подошёл ближе, не обращая внимания на криминалистов. Опустился на корточки перед тумбочкой, всмотрелся в куклу. Потом перевёл взгляд на тело. Глаза его закрылись — он вошёл в контакт. Есения замерла, наблюдая. Она знала этот процесс. Сейчас он не здесь. Сейчас он там, в голове убийцы. Чувствует его запах, его страх, его предвкушение. Минута, две, три. Тишина. Потом Меглин открыл глаза. — Он знал её, — сказал тихо. — Это не случайная жертва. Это личное. — Откуда ты знаешь? — Кукла. Она одета в форму этого интерната. Видишь? Такие же платья носили воспитанницы. Он принёс сюда кусок своего прошлого. Она была его воспитательницей. — Двадцать пять лет назад? — Или больше. Он мог быть ребёнком здесь. А она — мучить его. Теперь он вернулся. Меглин встал, подошёл к стене, где когда-то висели детские рисунки. Некоторые сохранились — выцветшие, облупившиеся, но различимые. Домики, солнышки, цветочки. И вдруг его взгляд остановился на одном. — Есения, подойди. Она подошла. На рисунке, среди прочих детских каракулей, выделялась фигура — человек с большими глазами и длинными руками. В руках у него была кукла. А вокруг — маленькие фигурки детей, которые смотрели на него с надеждой. — Кто это? — спросила Есения. — Защитник, — ответил Меглин. — Тот, кого дети считают своим спасителем. В каждой группе есть такой — старший, который берёт на себя заботу о младших. Или тот, кто выдумывает себе такую роль. Он снял рисунок со стены, аккуратно свернул. — Найдём автора. И найдём убийцу. В местном архиве их ждал сюрприз. Интернат закрыли двадцать лет назад, но документы частично сохранились. Списки воспитанников, личные дела, фотографии. Есения погрузилась в чтение — это была её стихия, логика, систематизация, профайлинг. Меглин ходил вдоль стеллажей, касаясь пыльных корешков, иногда останавливаясь и прислушиваясь к чему-то, что слышал только он. — Здесь был жёсткий режим, — сказала Есения, не отрываясь от бумаг. — Жалобы на воспитателей, избиения, издевательства. Несколько детей пытались бежать. Одного поймали и заперли в подвале на неделю. Он сошёл с ума. — Как его звали? — Коля. Коля Смирнов. Шесть лет, когда поступил. Десять, когда его заперли. Потом след теряется. — Найди его фото. Есения пролистала страницы. Вот оно — чёрно-белое фото мальчика с большими, испуганными глазами. И с куклой в руках. Странной куклой, похожей на ту, что лежала на тумбочке у тела. — Это он, — сказал Меглин, забирая фото. — Коля Смирнов, он же — Кукольник. — Почему ты так уверен? — Потому что кукла была его единственным другом. Посмотри, как он её держит — нежно, бережно. Это не игрушка, это — часть его самого. Когда его заперли в подвале, кукла была с ним. Она спасла ему рассудок. Или наоборот — свела с ума. — Что с ним стало? — Надо искать. По базам, по архивам. Если он жив, он где-то рядом. Они вернулись в Москву поздно ночью. Меглин сразу прошёл к компьютеру, запустил поиск по базе МВД. Есения сварила кофе, поставила чашку рядом с ним. Он не заметил. Пальцы летали по клавиатуре, глаза горели тем особенным огнём, который она видела только в моменты охоты. — Коля Смирнов, 1975 года рождения, — бормотал он, стуча по клавишам. — Последняя запись — 1995 год, приговор за кражу, три года колонии. Освободился в 98-м. И всё. Дальше — пустота. — Мёртв? — Нет, если бы умер, была бы запись. Исчез. Сменил имя, ушёл в тень. Идеально. — Зачем ему скрываться? — Затем, что он начал убивать. В 95-м, когда его посадили за кражу, убийства прекратились. В 98-м, когда вышел, — начались снова. Четыре трупа за два года. А потом опять тишина. До вчерашнего дня. Есения подошла, посмотрела на экран. Она чувствовала, как внутри закипает знакомый азарт — тот самый, который Меглин называл «чутьём зверя». — Он отсидел за кражу, а не за убийства. Значит, его не связывали с теми смертями. — Потому что никто не искал связь. Местные убийства, местные маньяки — списали на случайность. А он просто залёг на дно. Ждал, пока всё утихнет. Или пока не найдёт новую цель. Меглин откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Есения знала этот жест — сейчас он снова войдёт в контакт. Она молча ждала, прикуривая новую сигарету. — Он не просто убивает, — заговорил он тихо. — Он наказывает. Каждая жертва — тот, кто обижал детей в интернате. Он ведёт список. Двадцать пять лет он ищет их по всей стране. И когда находит — приходит. Связывает, затыкает рот, сажает на кровать. И ставит перед ними куклу. Чтобы они смотрели на неё, пока умирают. Чтобы помнили. — Откуда ты знаешь? — Потому что я вижу. Он не наслаждается болью. Он вершит правосудие. Такое же, какое вершили надо мной, когда я входил в головы убийц. Только он выбрал другую сторону. — Он маньяк, Родион. Убийца. — Он ребенок, которого заперли в подвале на неделю. И никто не пришёл его спасти. Никто не наказал тех, кто это сделал. Он вырос и стал наказывать сам. Чем он отличается от меня? Есения промолчала. Она знала этот вопрос. И знала, что ответа на него нет. Меглин задавал его не ей, а себе. И каждый раз находил новый ответ, который позволял ему не переступить черту. Утром позвонил Яковлев. — Меглин, у нас ещё один труп. В Калужской области. Бывший завхоз того же интерната. Нашли в его доме. Связан, кляп во рту, рядом кукла. — Когда? — Сегодня ночью. Местные сообщили час назад. — Едем. Есения уже стояла в куртке, с ключами от машины. Она знала: времени мало. В Калужской области их встретил такой же старый дом, такой же труп, такая же кукла. Меглин осмотрел тело, потом прошёл в комнату, где убийца, видимо, сидел перед смертью жертвы. На столе лежал листок бумаги. Он взял его, прочитал. Там было написано от руки: «За то, что ты запирал нас в холоде. За то, что не давал есть. За то, что смеялся, когда мы плакали. Теперь ты плачешь. А я смотрю». — Он оставляет записки, — сказал Меглин. — Раньше не оставлял. Почему сейчас? — Может, хочет, чтобы его нашли? — предположила Есения. — Или хочет, чтобы поняли. Чтобы знали, за что он убивает. Он не считает себя преступником. Он — мститель. Меглин спрятал записку в конверт. Есения заметила, как дрожат его пальцы. Приступ приближался. — Родион, — сказала она тихо. — Ты как? — Нормально. Работаем. — Врёшь. Он посмотрел на неё долгим взглядом. В глазах мелькнуло что-то — благодарность? Усталость? Она не могла разобрать. — Надо найти его до следующей жертвы. Сколько у нас времени? — Если он идёт по списку, то следующая может быть в любой момент. Нужно вычислить, кто ещё из сотрудников жив. Они вернулись в машину. Есения включила ноутбук, начала пробивать фамилии из старых архивов. Меглин сидел рядом, прикрыв глаза. Иногда он открывал фляжку, делал глоток, и снова закрывал. — Директор интерната, Петровская Анна Ивановна, умерла в 2010-м. Воспитательница Соколова — в 2015-м. А вот этот, Сидоров Виктор Петрович, физрук, жив. Ему сейчас семьдесят три, живёт в Подольске. — Едем в Подольск. Быстро. Есения нажала на газ. «Мерседес» рванул с места, поднимая тучи воды. Сидоров жил в старом панельном доме на окраине Подольска. Меглин и Есения поднялись на пятый этаж — лифт не работал, как обычно. Есения чувствовала, как Меглин тяжело дышит за спиной. Приступы забирали много сил, но он никогда не жаловался. Позвонили. Долго никто не открывал. Потом дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо старика — испуганное, затравленное, с бегающими глазками. — Кто вы? — Полиция. Откройте, Виктор Петрович. Нам нужно поговорить. Сидоров впустил их. Квартира была запущенной, пахло старостью, лекарствами и чем-то кислым. На стенах — фотографии молодых спортсменов, грамоты за победы в соревнованиях. И ни одного фото из интерната. — Вы работали в интернате в 90-х? — спросил Меглин без предисловий. Он стоял у окна, не снимая пальто, и смотрел на старика в упор. Сидоров побледнел. Руки задрожали. — Был такой интернат... Давно. А что? — Там убивают ваших бывших коллег. Одну нашли в интернате, другую — в Калуге. Вы следующий в списке. Старик схватился за сердце, опустился на стул. Есения машинально шагнула к нему — сработал рефлекс, но Меглин остановил её жестом. — Я ничего не делал! Я просто работал! — Вы били детей? Запирали в подвале? Издевались? — Я... мы все так делали. Это было время такое. Их надо было держать в строгости, иначе разбегутся. Я никого не убивал! — Но другие дети помнят иначе. Меглин достал фото маленького Коли с куклой. Протянул Сидорову. — Узнаете? Сидоров всмотрелся, и вдруг его лицо исказилось — страх сменился узнаванием, а узнавание — ужасом. — Этот... псих. Он везде ходил с куклой, разговаривал с ней. Мы его дразнили, конечно. А он злился. Однажды ударил другого мальчика куклой по лицу. Пришлось наказать. — Как наказать? — Заперли в подвале. На неделю. Чтобы неповадно было. А когда выпустили, он уже не разговаривал. Только смотрел на всех и молчал. Вскоре его забрали в другой интернат. — Вы помните, в какой? — Нет, не помню. Это было давно. Меглин повернулся к Есении. Она уже стучала по клавиатуре ноутбука. — Пробиваю переводы. Куда его могли отправить. Минута — и результат на экране. — Есть. В 1986-м Коля Смирнов переведён в интернат для трудных подростков в Рязанской области. Там он пробыл до совершеннолетия. Меглин кивнул. Потом снова посмотрел на Сидорова. — Вы будете сидеть здесь. Никуда не выходить. Дверь не открывать никому, кроме нас. Мы оставим людей внизу. Если он придёт — звоните сразу. — А если он уже здесь? — прошептал старик. Меглин усмехнулся — той самой кривой усмешкой, от которой у Есении всегда бежали мурашки. — Тогда молись, чтобы мы успели. Рязанская область встретила их дождём и ветром. Интернат для трудных подростков, куда перевели Колю, давно закрылся. Но здание стояло — такое же серое, облупившееся, с заколоченными окнами. Только теперь оно казалось ещё более зловещим — на фоне низкого неба, среди голых деревьев, оно напоминало декорацию к фильму ужасов. Меглин обошёл его кругом, заглядывая в щели между досок. Есения ждала в машине, наблюдая за ним. Она видела, как он замер у одного из окон, потом достал фонарик и посветил внутрь. И вдруг его плечи напряглись. — Есения, иди сюда. Быстро. Она выскочила под дождь, подбежала. В свете фонаря внутри здания виднелись фигуры. Люди? Нет. Куклы. Десятки кукол, расставленных по комнате, сидящих на кроватях, стоящих у стен, свисающих с потолка. Кукольный театр. Кукольный дом. — Это его убежище, — сказал Меглин. — Он здесь жил. Или приходил сюда. Смотри. Он указал на следы на земле — свежие, не смытые дождём. Кто-то был здесь недавно. Совсем недавно. — Он рядом. Они вошли через выбитую дверь. Внутри пахло сыростью и тем же сладковатым запахом — апельсины? Нет, что-то другое. Ваниль. Куклы пахли ванилью. Меглин прошёл в центр комнаты. Здесь стоял стол, на столе — тетради. Он открыл одну. Это был дневник. Мелкий, аккуратный почерк, даты, имена. — «Сегодня нашёл Петровскую. Она уже старая, еле ходит. Посадил на стул, связал. Она плакала, просила прощения. Я сказал: поздно. Кукла смотрела на неё всю ночь. Утром она умерла. Я похоронил её в лесу, как собаку». Есения читала через плечо и чувствовала, как холодеет спина. Она многое видела за этот год, но эти записи... они были страшнее фотографий. Потому что за ними стояла не жажда крови, а замороженная боль ребёнка, которая не нашла выхода сорок лет. — «Соколова. Она больше всех издевалась. Бросала в нас тапками, если мы не слушались. Я пришёл к ней домой, представился социальным работником. Она поверила. Связал, посадил, поставил куклу. Она кричала два дня. Я слушал. Потом она затихла». — Господи, — выдохнула Есения. — Он не просто убивает. Он записывает. Ведёт хронику. Ему важно, чтобы это помнили. Меглин перелистнул несколько страниц. Руки его дрожали сильнее. Есения видела, что приступ на подходе, но сейчас нельзя было останавливаться. — «Скоро я закончу. Осталось четверо. Сидоров, Кузнецова, Малышев, директорша Петровская. Нет, Петровская уже мертва. Осталось трое». — Он ошибся, — сказала Есения. — Директорша умерла в 2010-м своей смертью. — Для него она всё ещё жива. Он не знает. Или не верит. Он пойдёт к ней на могилу? Или вскроет гроб? Меглин захлопнул дневник. И в этот момент его тело пронзила судорога. Есения подхватила его, не давая упасть. Он обмяк в её руках, глаза закатились, из горла вырвался тот самый звук — не крик, не вой, а вибрация боли, идущая из самой глубины. — Родион! — она прижала его к себе, опускаясь на пол среди кукол. — Родион, слышишь меня? Я здесь. Я рядом. Он не слышал. Тело била крупная дрожь. Есения гладила его по голове, шептала что-то бессвязное, как тогда, в заводском доме. Минута, две, пять. Наконец дрожь прекратилась. Он открыл глаза. — Что я пропустил? — спросил хрипло. — Ничего. Я держу. Он попытался встать, опираясь на её плечо. Встал. Оглядел комнату, кукол, дневник. — Надо найти его до того, как он доберётся до следующих. У нас есть имена? — Сидоров, Кузнецова, Малышев. Кузнецова — медсестра, живёт в Твери. Малышев — повар, в Смоленске. — Разделяемся. Ты в Тверь, я в Смоленск. Берём местных, оцепляем, ждём. Он придёт. — Ты в состоянии вести машину? Меглин посмотрел на неё. В глазах — пустота, но в этой пустоте уже загорался охотничий огонь. — Состояние не имеет значения. Есть дело. В Смоленске Меглин прибыл на место к вечеру. Дом Малышева стоял в частном секторе, окружённый высоким забором. Местные полицейские уже были на месте, но тихо, без шума — Меглин приказал не светиться. — Он внутри? — спросил он у старшего группы. — Не знаем. Свет горит, но никто не выходит. Стучали — тихо. Меглин обошёл дом. Окно на втором этаже было приоткрыто. Он подал знак — группа начала готовиться к штурму. Но Меглин не стал ждать. Он подошёл к двери, толкнул — она открылась. Внутри пахло смертью и ванилью. Малышев сидел на стуле в гостиной, связанный, с кляпом во рту. Глаза его были открыты, но он был жив — смотрел на вошедшего с ужасом и мольбой. Рядом стояла кукла. А в кресле напротив сидел человек. Лет пятидесяти, худой, с длинными седыми волосами и безумными глазами. В руках он держал ещё одну куклу — маленькую, похожую на ту, что была на фото сорокалетней давности. Он не выглядел агрессивным. Он выглядел усталым. Очень усталым. — Здравствуй, Коля, — сказал Меглин, входя. Человек поднял голову. В его взгляде не было удивления. Только облегчение. — Вы пришли, — сказал он тихо. Голос был высокий, почти детский. — Я знал, что вы придёте. Вы тот, кто понимает. — Понимаю. — Вы тоже убивали. Я читал. Вы не хуже меня. — Я не убиваю беззащитных. — Эти не беззащитны. Это монстры. Они мучили детей. Вы знаете, каково это — когда тебя запирают в темноте на неделю? Когда ты слышишь только свой голос и голос куклы? Когда ты понимаешь, что никто не придёт? Меглин молчал. Он знал. Он знал эту темноту. Эту пустоту. Эту абсолютную, всепоглощающую оставленность. — Знаю, — сказал он наконец. — Я тоже был один. Но я выбрал не убивать. — А что вы выбрали? — Ловить таких, как ты. Коля усмехнулся. Улыбка у него была детская, почти невинная. — Ловить? И что вы сделаете со мной? Посадите в тюрьму? Там тоже темно. Там тоже никто не придёт. Я знаю. Я сидел. Это ничего не меняет. — Ты прав. Тюрьма не меняет. Меглин подошёл ближе. Сел на корточки напротив Коли, заглянул в его глаза. Там не было злобы. Там была застывшая боль сорокалетней давности. — Я не отведу тебя в тюрьму, Коля. — А куда? — Домой. Коля моргнул. — Домой? У меня нет дома. — Есть. Там, где ты родился. Где ты был до интерната. Я нашёл твоё дело. У тебя была мать. Она искала тебя. Долго искала. Но ей сказали, что ты умер. — Мама? — в голосе Коли появилось что-то живое. — Моя мама жива? — Жива. Ей восемьдесят, она живёт в Твери. И она ждёт тебя все эти годы. Коля смотрел на него недоверчиво. Потом перевёл взгляд на куклу в своих руках. — А она? Кукла поедет со мной? — Она всегда с тобой. Меглин протянул руку. Коля помедлил, потом вложил свою ладонь в его. Рука была холодная, тонкая, как у ребёнка. — Пойдём, Коля. Я отвезу тебя к маме. Они вышли из дома. Полицейские смотрели на них с недоумением, но Меглин только покачал головой — не трогать. Посадил Колю в «Мерседес», сам сел за руль. И уехал в ночь. Они ехали молча. Коля сидел сзади, прижимая к себе куклу, и смотрел в окно. Меглин вёл, изредка поглядывая в зеркало заднего вида. — Вы не боитесь меня? — спросил вдруг Коля. — Нет. — Почему? — Потому что ты не монстр. Ты сломанный человек, который пытался починить себя сам. Неправильным способом, но пытался. — А вы? Вы сломаны? Меглин усмехнулся. — Я сломан так давно, что уже не помню, каково это — быть целым. — Вас тоже запирали в темноте? — Меня запирали в другом. В голове. Это хуже. Коля помолчал, обдумывая. — А она? Ваша напарница? Она тоже сломана? — Она целее нас обоих. Поэтому она с нами. — Чтобы спасать? — Чтобы напоминать, зачем мы все это делаем. В Твери они приехали глубокой ночью. Мать Коли жила в старом деревянном доме на окраине. Меглин позвонил ей заранее, объяснил ситуацию коротко и жёстко, как умел только он. Старуха ждала на крыльце, кутаясь в платок. Когда Коля вышел из машины, она не узнала его сначала. Слишком много лет прошло, слишком изменилось лицо. Но куклу узнала. — Коленька, — прошептала она и шагнула к нему. Коля стоял неподвижно, глядя на неё. Потом сделал шаг, другой — и уткнулся лицом ей в плечо, как маленький. Она обняла его, гладила по седым волосам и плакала. Меглин смотрел на это из машины. Потом завёл двигатель и уехал. В Москву он вернулся под утро. Есения уже была дома — сидела у камина, курила, смотрела на огонь. — Ну? — спросила она, когда он вошёл. — Он у матери. В Твери. — Ты не убил его. — Нет. — Почему? Меглин подошёл к подоконнику, взял пустой горшок. Начал насыпать землю. — Потому что он не маньяк. Он ребенок, которому никто не помог вовремя. Сейчас ему помогут. — А если он снова начнёт? — Не начнёт. Он хотел не убивать. Он хотел, чтобы его услышали. Мы услышали. Он посадил в землю маленький кактус — сто двадцать седьмой. Прижал землю пальцами. — Ты веришь в это? — спросила Есения. — Я верю в справедливость. Не ту, что в суде. Другую. — Какую? — Которая даёт шанс. Она подошла, встала рядом. Смотрела, как он поливает кактус из фляжки — коньяком, конечно, потому что вода была далеко. — Ты странный, Родион. — Знаю. — И страшный. — Знаю. — И я никуда не уйду. Он повернулся и посмотрел на неё. В глазах — усталость, пустота и что-то ещё. Что-то, что он позволял видеть только ей. — Знаю, — сказал он. — Это и спасает. Ночью Есения проснулась от тишины. Камин догорел, Меглина не было. Она встала, прошла в гостиную. Он сидел у окна, смотрел на город. Рядом стояла фляжка. — Опять не спишь? — тихо спросила она. — Думаю. — О чём? — О том, что мы сделали. О Коле. О том, что могло бы быть, если бы кто-то пришёл к нему сорок лет назад. — Ты не можешь спасти всех. — Могу попытаться. Она села рядом, положила голову ему на плечо. Он не отстранился. — Ты спасаешь меня каждый день, — сказала она. — Этого достаточно. — Недостаточно. Ты сама себя спасаешь. Я просто рядом. — Ты учишь. — Чему? — Быть человеком, когда хочется стать зверем. Он долго молчал. Потом накрыл её руку своей ладонью. — Ты слишком хороша для этого мира, Есения Стеклова. — А ты слишком плох. Мы квиты. За окном светало. Где-то в Твери старуха обнимала своего найдёныша. Где-то в Москве «ТЫ МЕНЯ НЕ ПОЙМАЕШЬ» делал новые записи в блокноте. А здесь, в старом заводском доме, двое сидели у окна и смотрели, как новый день входит в город. В голове у Меглина снова щёлкнул счётчик. Сто двадцать седьмой. Но на этот раз он не ощутил привычной тяжести. Только тихую, странную надежду.