confession

В разговорах с Шерлоком часто всплывают одни и те же темы, Уильям рассматривает их с разных точек зрения, предлагает свои и ждет ответных, собирая мозаику из образов и слов, но они никогда не исчерпывают себя. Время добавляет новые переменные, заставляя решать уравнение жизни с самого начала. — Шерли, — зовет он, поднимая голову. Шерлок, сидящий у окна, выдыхает дым и смотрит сверху вниз — Уильям расположился на одеяле на полу. — Мне кажется, я должен тебе кое-что рассказать. Кивок со спокойным выражением лица — он всегда так спокоен, когда ожидает откровений, не желая вмешивать эмоции раньше времени, — и сигарета затушена. Но Уильяма уже не так легко ввести в заблуждение, в полуночной тишине он, кажется, может слышать взволнованный стук сердца напротив. В Нью-Йорке необычайно жаркое лето, ближе к широким доскам пола дышится немного легче, поэтому их постели временно перемещены. Шерлока не нужно просить наклониться, он делает это сам, прикрыв глаза и подставляя лоб под влажную ткань в руках Уильяма, ожидавшего, когда он сядет рядом. Коснувшись висков, вслушивается в выдох облегчения, ведет по шее. Едва отнимает руку, как Шерлок тянется к другой миске, чтобы проделать все то же самое в ответ — выжатые капли падают обратно в воду, а затем влажная прохлада гладит над бровями, под подбородком, и Уильям приподнимает его, провожая движение пальцев. Новообретенная близость, грани которой они по очереди раскрывают, теперь всегда подстерегает их, но вооружена она мягкостью касаний, дрожью в кончиках расслабленных пальцев, случайной щекоткой и теплом. И уже не неловко, остался только интерес, граничащий с азартом и предвкушением, а копни глубже — расползается в груди нежность. — Еще не забыл, что хотел? — с улыбкой опускает руку Шерлок. — Конечно, нет, — Уильям отвечает ему в тон, как и всегда. — Я просто не закончил. Быстрым жестом указывает на оголенные ключицы, которых только слегка коснулся, уводя ткань с шеи. Шерлок опускает глаза на ворот своей рубашки, расстегнутой почти наполовину, одергивает завернувшуюся полу и машет рукой: и так сойдет. Уильям и сам понимает, что чем дольше тянет, тем придирчивее будет к словам. — Ты многое обо мне знаешь, — начинает он, опираясь спиной на кровать позади, твердый край упирается под лопатками. — Но сколько тебе известно от третьих лиц? А о чем сумел сказать перед тобой я сам? Газеты, толки, речи Милвертона, письмо Уильяма, их с Шерлоком осторожные разговоры в течение двух лет. Этого недостаточно. Шерлок хмурится в одном из своих задумчивых выражений лица, выученных Уильямом за долгие месяцы, проведенные в одном пространстве. Пожалуй, возможность наблюдать за ними — один из самых ценных подарков, которые он мог получить, хотя прежде не смел даже мечтать о таком слишком долго. — О чем-то я догадывался сам. Что именно тебя беспокоит? Именно, догадывался. Уильям не всегда подтверждал эти догадки, вместо честности используя улыбку, жест, смену темы. О каждом отдельном случае не жалеет — значит, тогда не был готов — но взятые вместе они сливаются в барьер между ним и Шерлоком. — Я бы хотел признаться в некоторых вещах, — «чтобы мы оба знали источник» остается невысказанным, потому что не объясняет. — Моей первой жертвой был ребенок, настоящий Уильям Мориарти, кровный брат Альберта. Руки Льюиса были чисты еще долгое время, и видит Бог, как бы я хотел, чтобы такими они и оставались… Но я втянул его в свои планы, заставил считать себя недостойным без следования за мной по пятам. И я втянул тебя, заставил поверить в то, что убийство решит хотя бы одну из проблем, сам того не осознавая… — Лиам… — Шерлок пересаживается ближе, так что колени сталкиваются, прижимает ладонью ладонь, лежащую на полу. — Не забывай, что тем, кто загнал меня в угол, был не ты. — Не только я. Потому что я тоже загнал тебя в угол, просто иначе. Если Милвертон задел моральные принципы Шерлока и его желание уберечь друга, то чем же отличается Уильям? Искренней нуждой в нем, разве что. — Знаешь, в чем ты ошибаешься? — спрашивает Шерлок, слегка влажные волосы выбившейся челки лезут ему в глаза, и Уильяму хочется их зачесать назад, но он удерживается. Для людей, которые обсуждают самые травматичные эпизоды их жизней, они чересчур тихи и неподвижны — голос едва громче шепота, прижатые ладони остаются на месте, пусть пальцы Уильяма начинают затекать от сдавливания между фалангами и досками. Шерлок, похоже, чувствует крошечный спазм и ослабляет нажим, огладив большим пальцем кожу на схождении кисти с запястьем в качестве извинения, как он часто делал и раньше. — В чем? — В том, что видишь свои поступки абсолютными. Ты убил ребенка, но был ли ты сам многим старше него? Уильям молчит, ведь с тех пор дети оставались только теми, кого ему необходимо защитить, и причиненная им боль происходила от душевной — когда он отнимал жизнь у тех, от кого зависели эти дети. Не знавший взросления под присмотром старших, связанных с ним родством, он видел узы иначе. Настоящая вина перед детьми не в гибели ребенка в далеком прошлом, а в том, что мир к ним не добр. Шерлок привлекает к себе внимание тем, что втягивает в объятие — ладонь, державшая еще секундой ранее руку Уильяма, устраивается почти на затылке, другая, сделав круговое, успокаивающее движение вдоль спины, замирает между лопаток. — Ты ищешь во мне судью, но, когда слышишь мой вердикт, остаешься им недоволен. Хватит ролей, Лиам. Руки Уильяма поднимаются, одной он дотягивается только до бока, где ребра уходят под слой мышц и перестают ощущаться, другой обхватывает торс Шерлока, двигается ближе, насколько позволяет положение их ног. Ему шумно дышат почти в ухо, и становится щекотно — а еще духота помещения захлебывается в тепле тел, и легким Уильяма тоже приходится работать с двойной силой, но и объятия такие крепкие, что грудной клетке едва хватает места на вдох. Шерлок отпускает его, снова тянется за тряпицей, качающейся на воде, а у самого ведь тоже пот на лбу поблескивает. — Нет, ты не понял. Мне хотелось, чтобы ты знал об этих деталях от меня — даже если знал о них и прежде. — не дожидаясь конца обтираний, говорит Уильям. Капля, стекавшая по пальцам Шерлока, падает Уильяму на нос, но тут же оказывается сброшена согнутым мизинцем. Она приземляется куда-то в одежду, и ему жаль, что не на открытую кожу. Встречаются взглядами, Шерлок выглядит серьезным, кивает — теперь понял. Уильям улыбается только одной половиной лица, наблюдает за тем, как тот шлепает тряпку обратно в миску, стоящую ближе к Уильяму. Снова капли летят не туда. То, что ответных действий Шерлок почему-то не ожидал — что странно, учитывая, что их близость всегда взаимна, всегда полна желания повторить то, что только что ощутил на себе, — становится ясно, когда они сталкиваются над миской у бедра Шерлока, его пальцы тормозят, пропуская Уильяма. Лоб, виски, кончик носа — в шутку, в отместку, — шея, ключицы. Дальше, смочив ткань заново, он ведет ей под воротник, сердце и правда гулко стучит. Замерев на мгновение перед тем, как окунуть ткань в воду, Уильям прищуривается, затем освобождает руки и в два движения расстегивает оставшиеся пуговицы на рубашке. Пока Шерлок, не решивший, куда смотреть и что делать — как же они до сих пор не привычны к неприкрытой ласке, — подтягивает к себе колено, Уильям окунает пальцы в воду и отпускает капли с них в области груди — мышцы пресса напрягаются, Шерлок замирает, а затем, вдохнув, перехватывает его зависшую в воздухе руку, прижимает всей ладонью к животу, и Уильям думает о том, что никогда не чувствовал себя ближе к нему. Сердце защищено грудной клеткой, мозг — черепом, а живот мягкий и беззащитный. — Вода успела нагреться. — тише прежнего заговаривает Шерлок, а все равно на первом слове проскальзывает хрипотца. Ведь это Шерлок Холмс, даже импульсивность у него полна смыслов — прекрасно ведь осознает, что доверяет. — Смени. — отвечает Уильям, уводя руку только для того, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу своей одежды.