Пальцы в мокрой плоти

Сейчас июль. Жара. Конченая и ублюдская спертость. Пот стекает по позвоночнику Рюджин липкой дорожкой и от него хочется блевать. Но нет сил. Капелька жидкости катится ниже под одежду, глубоко, больно и не растворяется. Катится вниз до самых пяток, пока кожа на них не раздувается. Йеджи сидит где-то рядом и пьёт. Хлещет алкоголь будто это её спасательный круг. Сидит на диване и смеётся, улыбается. С кем-то. Не с ней. Никогда больше не с Рюджин. Шин смотрит пристально. На руки Хван, локти, на живые вены, в которых течет кровь. Тонкие пальцы, ласково трогающие Рюджин пару месяцев назад, теперь обнимают чужую шею. Поглаживают чужое запястье. Сжимают чужую ладонь. Йеджи меняет лица, как носки. Стирает их. Выбрасывает. Берёт новые, приятные, пока ещё не использованные. Ей всё равно на других. Уже́ всё равно и она дала это понять. Каждое её касание к другому для Рюджин ощущается, как удар под дых. Прямо в грудную клетку. Туда, где раньше билось сердце. Сейчас оно тоже бьётся, но не так. Загнило. Медленно и приторно. С запахом протухшего мяса, над которым уже начали летать мухи. Йеджи откидывает голову. Смеётся над шуткой того парня — неизвестного типа, подсевшего к ней пять минут назад. Прижимается бедром к той девушке — шлюхе, трахающей всё, что движется и дышит. Глаза Хван ищут следующую жертву. Следующий рот. Следующую кожу. Она кормится чужим вниманием. Она танцует. Танцует на танцполе. Она танцует на костях Рюджин. Танцует на мёртвой ткани. Танцует на мёртвой земле. Рюджин слышит хруст своих рёбер. Своего таза. Своих позвонков. Каждый раз, когда Йеджи грациозно поворачивается, задевая чужие бёдра. Она втаптывает скелет Рюджин в грязь своим острым дорогим каблуком. И от каждого шага по останкам из трещин сочится костный мозг. Жирный. Белый. Бесполезный. Как сама Рюджин. Как её существование. Йеджи подносит к губам чей-то стакан. С тем же прикусом. С тем же томным прищуром. А Рюджин смотрит, и в её желудке поднимается тошнота. Настоящая. Спазматическая. Она чувствует, как желчь подступает к горлу. Дерет небо. Потому что это не ревность. Это разложение. Её собственное. Помнишь июнь? Начало июня. Рюджин помнит каждую секунду. Каждую слезу Йеджи. Каждый свой страх. Она боялась их. Их взглядов. Слов родителей: «Извращенки», «Грешницы», «Ты нам больше не дочь». Она выбрала их. Она выбрала трусость. Она выбрала пустоту. Она сказала: «Прости. Я не могу. Нам нужно прекратить». А Йеджи молчала. Смотрела в глаза. И в них было разочарование. Смерть Рюджин. Йеджи не сразу заплакала. Только сжала кулаки до побелевших костяшек. И ушла. А теперь Йеджи вернулась. Но не к ней. Она танцует с другими. Обнимает за талию. Целует в уголок губ. Мелькает как муха над падалью. Присаживается на каждое тело. Пробует. Бросает. И каждый раз, когда её пальцы скользят по чужой коже, Рюджин чувствует, как её собственная покрывается гнилостной зелёной слизью. Она вытекает из пор. Рюджин воняет. Воняет смертью. Йеджи не видит того парня. Парня Рюджин. Она проходит сквозь него как сквозь стекло. Он для неё воздух. Она не замечает. Она играет по-крупному. Она показывает Рюджин, что может иметь любого. Любую. Что Рюджин всего лишь одна из тысяч, раздавленных ею как черви под подошвой. Взгляд Йеджи холодный и злой. Он говорит: «Ты сама убила нас. Я лишь закапываю». И эти слова как лопата вгрызаются в грудную клетку Рюджин. Выскребают оттуда то, что осталось от сердца. А там черви. Толстые. Грязные. Они копошатся в кашице, которую Рюджин называла любовью. Она смотрит на них, и её выворачивает наизнанку. Но рвоты нет. Только сухой хриплый спазм. Потому что внутри уже нечему выходить. Сердце Рюджин теперь не бьётся. Нет. Это гнилой орган. В нём плесень. Зелёная. Пушистая. Она покрывает стенки аорты. Она прорастает в лёгкие. Каждый вдох пахнет затхлым подвалом. Рюджин вдыхает эту плесень, и она оседает на зубах. Липкая. Горькая. Как сказала Йеджи «прощай». Рюджин хочет отвернуться. Но не может. У неё нет сил. Совсем. Только вата в голове и гниль в груди. Она течёт по венам как густой жёлто-зелёный гной. Закупоривает артерии. Пальцы немеют. Ноги не слушаются. Она живой труп, который ещё ходит. И смотрит на танец Йеджи на своих костях. Рядом стоит он. Парень. Тот, кого Рюджин выбрала вместо Йеджи. Он что-то говорит. Она не слышит. Она видит только Йеджи. Та смеётся над его словами? Нет. Она вообще его не замечает. Проходит мимо, задевая плечом, даже не взглянув. Флиртует с официанткой. С барменом. С парнем у стойки. Она пламя, которое сжигает Рюджин дотла, оставляя только пепел. И этот пепел смешивается с её помадой, когда Йеджи красит губы. Она втирает Рюджин в свои губы. А потом целует другую. Рюджин тошнит от самой себя. Йеджи берёт чужой бокал. Пьёт жадно. С губ стекает капля алкоголя. Она слизывает её языком. Её глаза находят новую цель. Девушку с тёмными волосами. Тонкую. Незнакомую. Йеджи подходит вплотную. Прижимается всем телом. Берёт её лицо в ладони. И целует. Долго. Глубоко. С языком. Прямо перед Рюджин. Сжимает шею и впивается ногтями. Рюджин видит, как их языки переплетаются. Как Йеджи прикусывает чужую нижнюю губу. Как чужая рука скользит по спине Йеджи. Как пальцы Йеджи расстёгивают пуговицу на чужой блузке. В желудке Рюджин поднимается ледяная волна. Спазм. Желчь подступает к горлу. Йеджи отрывается от поцелуя. Смеётся. Хрипло и пьяно. Берёт девушку за запястье. Тянет за собой. К туалету. Рюджин смотрит, как они исчезают за дверью. Как дверь закрывается. Щелчок замка. А потом звуки. Сначала приглушённый смех. Потом вздох. Потом стон. Громкий. Мокрый. Он просачивается сквозь дверь. Проходит сквозь вату в голове Рюджин. Осаждается в её гниющих лёгких. Рюджин сидит на диване. Руки сжаты в кулаки. Ногти впиваются в ладони. До крови. Она не чувствует боли. Только эти звуки. Всхлипы. Частое дыхание. Скрежет тела о кафель. И снова стон. Теперь протяжный. Почти крик. И влажный чавкающий ритм. Он врезается в барабанные перепонки. Разрывает их изнутри. Рюджин слышит, как Йеджи трахает ту девушку с животной злостью. Вбивает пальцы в мокрую промежность, царапает стенки ногтями до крови, и каждый шлепок, каждый хриплый выдох смешивается с запахом пота, алкоголя и чужого возбуждения. Он просачивается сквозь щели и душит Рюджин, перекрывает дыхание. Горло пересыхает, воздух застревает где-то в груди, а тошнота поднимается такой густой волной, что желудок выворачивает наизнанку, но из неё выходит только пустота, и она задыхается от собственной гнили. Черви в голове Рюджин начинают копошиться быстрее. Они подпевают этим стонам. Они смеются. Потому что знают: это Йеджи. Не с ней. С другой. С той, у которой нет трусости в костях. А Рюджин сидит. И слушает. И гниёт. Её собственный позвоночник скрипит в такт тем звукам. Но это уже не хруст костей под каблуками. Это треск её последней надежды. Дверь открывается. Йеджи выходит. Поправляет волосы. Улыбается. Растрёпанная. Довольная. Её губы припухли. Помада размазана. Она смотрит на Рюджин. В упор. Не отводя взгляда. И идёт к ней. — Как дела, Рюджин? — спрашивает. Сладко. Ядовито. С её губ слетает смазка, грязная. Рюджин видит, как она отслаивается, обнажая мясо губ. Улыбка Йеджи — это оскал. Она душит Рюджин своим видом. Но та всё равно тянется к ней. Потому что без Йеджи она просто кожа, которая отслаивается, — Хорошо выглядишь, — продолжает Йеджи. — Прямо цветёшь. Наверное, счастлива? Она знает. Она всё знает. Она видит, как Рюджин сгнивает изнутри. Как черви выползают из её глазниц, когда та моргает. Как её кожа становится серой, как у мертвеца. Йеджи видит это и улыбается. Ей нравится. Она танцует на костях Рюджин. А Рюджин её сцена. Её помост. Её грязная истоптанная земля. Рюджин молчит. Её голосовые связки покрыты слизью. Они не двигаются. Только спазм. Только сухой кашель, из которого вылетают клочья её лёгкой ткани. Йеджи смеётся. Отворачивается. Идёт к другому. К следующему. К тому, кому сегодня достанется её улыбка. Её прикосновения. Её ложь. Она обнимает незнакомку за талию. Шепчет ей что-то на ухо. Та краснеет. А Рюджин видит, как на месте, где только что стояла Йеджи, остаётся жирный след. Как от пиявки. Слизистый. Блестящий. Он тянется за ней. Рюджин готова ползти по этому следу. Лизать его языком. Только бы снова почувствовать её запах. Но она не двигается. Она парализованный страх. Она гниль, приросшая к стулу. «Я покажу любовь. Я буду терпеть. А потом я устану. И тогда знай. Ты сделала мне больно. Я сделаю тебе больнее». Это не слова Йеджи. Это копошение червей в черепе Рюджин. Они прогрызают извилины. Оттуда вытекает гнойное «я тебя люблю». Оно воняет. Как тухлые яйца. Как её трусость. Как июнь. Йеджи оборачивается. На секунду. Взгляд как нож. Прямо в солнечное сплетение Рюджин. «Ты убила нас. Не я. Помни». Рюджин помнит. Каждое слово. Каждый вздох. Каждый её выдох, который был посвящён Йеджи. Теперь он посвящён пустоте. Мир Рюджин — это фекалии. Серые. Жидкие. Она захлёбывается ими. Она дышит ими. Она смотрит на Йеджи и понимает: она никогда не перестанет её любить. Эта любовь, как опухоль. Она растёт в мозгу. Давит на глаза. Рюджин видит только её. Даже когда перед ней никто. Даже когда Йеджи целует другую. Даже когда её пальцы поглаживают чужой позвоночник. А позвоночник Рюджин уже сгнил. Он хрустит под танцем Йеджи. Рюджин слышит, как позвонки ломаются. Как костный мозг вытекает и смешивается с липким потом на полу. Йеджи не замечает. Она танцует дальше. И это самое страшное наказание. Это та боль, которую Рюджин заслужила. Это агония. Долгая. Медленная. Без права на облегчение. Йеджи уходит. С кем-то. Не с ней. С другим. Ей всё равно. Она оставляет Рюджин здесь с её парнем, с её фальшивой жизнью, с её гнилью. Рюджин остаётся одна. Он рядом. Но его нет. Есть только Йеджи. Её глаза. Её губы. Её слова, которые она никогда не скажет вслух. Которые Рюджин слышит сквозь вой червей в своей голове. «Я устану. И уйду. Навсегда. А ты останешься. С гнилью. С тоской. С пониманием того, что убила не только нас. Ты убила себя. И теперь твой труп — это мой танцпол». Рюджин сгибается пополам. Её выворачивает. Но из неё выходит только воздух. Только пустота. Потому что внутри уже нечего выдыхать. Только эта любовь. Гнилая. Мерзкая. Та, от которой тошнит.