Вспомни меня по страницам

Тёплым октябрьским вечером 1966 года, сидя на веранде, со всех сторон опоясывающей дом, Михаэль Кайзер любовался закатом. Этот статный юноша с блондинистыми волосами и пронзительными голубыми глазами с удовольствием оставался здесь в сумерки, отдыхая после тяжёлого трудового дня. Он позволял мыслям течь вольно и без всякой цели, куда им заблагорассудится. В отличие от прежних хозяев усадьбы, собиравшихся здесь шумными семьями, Михаэль сознательно выбрал одиночество. Ему не у кого было перенять эту привычку - его собственные отношения с отцом всегда были холодными, напряжёнными,из-за чего находиться в родительском доме когда-то стало для него невыносимым. Больше всего Кайзеру нравилось смотреть на вековые деревья и на их идеальное отражение в тёмных водах реки Хафель. Природа пригорода Потсдама была особенно хороша осенней порой, примеряя все оттенки зелёного, красного, золотого и оранжевого. Разноцветная листва полыхала яркими красками, вспыхивая в последних лучах солнца. Михаэль в который раз подумал о прежних немецких бюргерах, владевших этим местом: интересно, а сидели ли они вот так на веранде, восхищаясь окружающей красотой? Дом построили в 1772 году, это было одно из старейших и внушительных жилых зданий в этой части Потсдама. В своё время здесь жил местный прусский землевладелец, а Михаэль выкупил обветшавшее имение спустя годы после окончания войны. Он потратил целый год и практически всё своё скромное состояние, чтобы восстановить постройку. Несколько недель назад журналист из крупной берлинской газеты даже опубликовал об этом небольшую заметку. В ней говорилось, что столь скрупулёзная и удачная реставрация исторического здания - случай в этих краях довольно редкий. Михаэль был с ним полностью согласен, во всяком случае, касаемо самого дома. Остальная часть усадьбы всё ещё выглядела плачевно, и именно там Кайзер проработал большую часть дня. Дом стоял на обширном участке земли, примыкающем к речному берегу, и в последние дни его молодой хозяин старательно чинил обветшавшую изгородь, окаймлявшую собственность с трёх сторон. Он выискивал гнёзда древесных вредителей и заменял окончательно сгнившие столбики. Работы оставалось непочатый край, особенно на восточной стороне участка. Сегодня, откладывая инструменты в сторону, Михаэль твёрдо решил заказать побольше досок на местной пилораме. Направляясь в дом, он миновал аккуратную брусчатку, выпил стакан прохладного яблочного шорле и залез в душ. Кайзер обожал принимать душ после физического труда: прохладная вода быстро смывала и скопившуюся грязь, и усталость. Михаэль зачесал назад влажные блондинистые пряди, натянул потёртые джинсы, контрастировавшие с его ярко-голубыми глазами, и надел лёгкую рубашку. Налив себе ещё стакан освежающего напитка, он снова устроился на веранде, где привык проводить каждый свой вечер. Юноша сладко потянулся, высоко подняв руки над головой, и расправил плечи. Ему было хорошо. После душа он чувствовал себя абсолютно посвежевшим, и лишь слегка поднывали натруженные за день мышцы. Кайзер прекрасно понимал, что завтра утром с трудом поднимется с постели, однако сейчас испытывал глубокое удовлетворение от того, что успел доделать почти всё намеченное. Он взял в руки гитару, и в памяти тут же всплыл образ отца - грубый, давящий, вызывающий привычное чувство вины и отторжения. Михаэль тряхнул головой, отгоняя эти тяжёлые мысли. Кайзер уверенно провёл пальцами по струнам, подтянул колки и проверил звучание. Вот теперь инструмент звучал чисто, можно было играть. Наигрывая знакомый мотив, Михаэль тихонько замычал себе под нос, а затем запел вслух, пристально всматриваясь в надвигающиеся сумерки. Так он пел и играл, пока солнце не село и все вокруг не погрузилось во тьму.Было около семи вечера, когда Михаэль отложил гитару и начал тихонько раскачиваться в кресле. Он привычно смотрел на небо, на мерцающие звезды - Орион и Большая Медведица, Близнецы и Полярная звезда. На мгновение он попытался подсчитать расходы на реставрацию, но быстро бросил эту затею - Кайзер и так прекрасно знал, что потратил на ремонт все свои сбережения и вскоре придется искать новую работу. Что ж, придется так придется. Михаэль был непоколебимо уверен в собственных силах, поэтому грядущие поиски его совершенно не пугали. Он считал, что глупо тратить время на пустые переживания, когда можно получать удовольствие от отдыха. Кайзер знал себе цену и не сомневался: как только возникнет реальная необходимость, его ум и целеустремленность помогут быстро найти идеальный вариант, ведь он всегда привык добиваться своего. Мысли о деньгах навевали на него лишь скуку. Вскоре на веранде появилась Альма, охотничья собака Михаэля. Она ласково лизнула ладонь хозяина и послушно растянулась у его ног. - Привет, милая, как дела? — негромко спросил Кайзер, сдержанно, но тепло потрепав собаку по голове. Альма нежно взвизгнула в ответ, преданно глядя на него своими темными карими глазами. Несколько лет назад она потеряла лапу в автокатастрофе, но, несмотря на травму, по-прежнему бойко бегала на оставшихся трех и охотно составляла Михаэлю компанию по вечерам. Кайзеру недавно исполнился тридцать один год. Возраст не самый солидный, но вполне достаточный для того, чтобы остепениться и завести семью. Однако с тех пор, как он вернулся в окрестности Потсдама, Михаэль не искал романтических встреч. Кайзер намеренно остерегался слишком близких контактов и держал дистанцию. Стоило кому-то начать претендовать на что-то действительно серьёзное, как Михаэль тут же обрывал всякое общение. Это было внутреннее, непреодолимое табу, с которым он не смог бы совладать, даже если бы сильно захотел. Иногда перед сном в пустой спальне Кайзер задумывался: а не обрёк ли он себя своим эгоцентризмом на абсолютное одиночество до конца дней? Вечер плавно перешёл в ночь - тёплую, по-осеннему волшебную. Михаэль слушал стрёкот цикад и сухое шуршание опадающих листьев, думая о том, что эти естественные звуки природы куда приятнее уху, чем бесконечный гул городских машин. Природа всегда отдавала больше, чем забирала. Во время службы в армии, особенно в самые суровые и напряжённые дни, Кайзер часто спасался этими воспоминаниями. «Музыка земли заглушит любой чужой ор, - бросил ему отец перед отправкой на службу, и это был, пожалуй, единственный раз, когда его слова принесли Михаэлю пользу. - Слушай её, если не хочешь окончательно потерять контроль над собой». Кайзер допил своё шорле, зашёл в дом, выбрал на полке книгу и вернулся на веранду, щёлкнув выключателем. Снова устроившись в кресле, он раскрыл изрядно потрёпанный томик - его обложка кое-где облезла, а страницы потемнели от времени. Это был сборник стихотворений Генриха Гейне, который Михаэль повсюду возил с собой в армейском рюкзаке и который каким-то чудом уцелел во всех его жизненных переделках. Михаэль осторожно смахнул пылинки с переплёта и открыл книгу на случайной странице. Он пробежал глазами по строкам: «В полумраке безмолвном, о сердце моё, Ты паришь над земною тщетой, Где забыты уроки и дневное бытиё, И остался лишь разум святой. Ты восстанешь в величии, гордо глядя В бесконечную высь и простор, И заветные думы, покой обретя, Устремят в полуночь свой взор». Кайзер едва заметно улыбнулся. По какой-то необъяснимой причине эти стихи всегда ассоциировались у него с Потсдамом, и Михаэль был искренне рад, что наконец-то обосновался здесь. Хотя он и провёл вдали от этих мест целых четырнадцать лет, этот край всё равно оставался его оплотом, а многих местных жителей он помнил ещё подростком. В этом не было ничего странного - в старых провинциальных немецких городках уклад жизни мало меняется, люди здесь просто немного стареют, оставаясь прежними. Его единственным близким приятелем в этих краях стал Ганс - семидесятилетний старик, живший чуть дальше по дороге. Они познакомились через пару недель после того, как Михаэль выкупил усадьбу. Однажды Ганс просто возник на его пороге с бутылкой домашней шнапсовой наливки и кастрюлей наваристого мясного рагу. Новые знакомые тогда знатно выпили и, разговорившись, поведали друг другу немало любопытных историй. Теперь Ганс захаживал раза два в неделю, обычно около восьми вечера. Живя под одной крышей с четырьмя детьми и одиннадцатью внуками, он просто-напросто сбегал от бесконечной домашней суеты, и Кайзер не мог его за это осудить. Сосед приносил с собой губную гармонику, и, поболтав немного о текущих делах, они играли дуэтом. Иногда эта музыкальная терапия затягивалась на несколько часов. Выходило так, что Ганс заменил Михаэлю семью. У Кайзера больше никого не оставалось, во всяком случае, с тех пор, как оборвалась всякая связь с его отцом. Мать ушла из жизни ещё раньше, когда Михаэлю исполнилось всего два года, а братьев и сестер у него никогда не было. Также не хотел он и связывать себя узами брака. И всё же Михаэль познал любовь. Однажды, и только однажды, много лет назад. В глубине души он был абсолютно уверен в этом чувстве. Та единственная любовь ворвалась в его жизнь вопреки всему и изменила его навсегда, а значит, она была по-настоящему подлинной. Тяжёлые облака медленно поползли по тёмному бранденбургскому небу, серебрясь в холодном свете луны. Кайзер откинул голову на спинку кресла, его ноги отталкивались от деревянного пола привычно, механически, размеренно раскачивая сиденье. И как обычно, он унёсся мыслями к точно такому же тёплому вечеру четырнадцатилетней давности. На дворе стоял 1952 год. Он только что окончил школу и пришёл на ежегодный городской фестиваль. Казалось, весь Потсдам высыпало на душные, прогретые солнцем улицы, чтобы отдохнуть и насладиться праздником. Ночь выдалась жаркой и влажной - почему-то именно эта деталь врезалась ему в память. Он пришёл один, не особо стремясь к компании, но, блуждая в пёстрой толпе, наткнулся на Финна и Сару, своих давних приятелей. Рядом с ними стоял незнакомый юноша. Кайзер мгновенно отметил его притягательную внешность и шагнул навстречу. Незнакомец поднял на него задумчивые, глубокие глаза. «Привет, - спокойно произнёс он, протягивая ладонь для рукопожатия. - Финли много о тебе рассказывал». Это были самые обычные слова, на которые блондин даже не обратил бы внимания, прозвучи они из чьих-то чужих уст. Но стоило ему коснуться руки парня и заглянуть в эти невероятные глаза, в которых карие искры смешивались с редким фиолетовым отливом, как его привычная самоуверенность пошатнулась. Голубоглазый юноша внезапно осознал: кого-то подобного он не встретит больше никогда, даже если потратит на поиски всю оставшуюся жизнь. В этом парне сочетались редкое изящество и какая-то неуловимая лёгкость, напоминающая летний ветерок, колышущий верхушки деревьев. Его будто закружило в мощном вихре. Финн мимоходом упомянул, что юноша приехал в Потсдам всего на одно лето. Его состоятельная берлинская семья, где буквально каждый из поколение в поколение связывал свою жизнь с наукой, временно обосновалась здесь из-за дел отца - видного и уважаемого учёного, возглавлявшего важные исследовательские проекты. Кайзер лишь молча кивнул, и едва заметный ответный взгляд нового знакомого подсказал ему, что его молчание было истолковано абсолютно верно. Заметив, как притих всегда заносчивый друг, Финн понимающе ухмыльнулся, а Сара поспешила предложить купить ещё холодных напитков. Вчетвером они бродили по брусчатым улицам до тех пор, пока праздничная толпа не начала редеть, а лавки - закрываться на ночь. Михаэль и его новый знакомый встретились на следующий день, затем ещё раз, и вскоре стали абсолютно неразлучны. Каждое утро, за исключением воскресного, когда по семейным правилам нужно было оставаться дома, он старался как можно быстрее разобраться со всеми делами. Юноша буквально летел в тенистый городской парк, где его уже преданно ждали. Столичный гость, выросший в окружении строгих академических дискуссий и книг, никогда раньше не бывал в таких провинциальных местах, и Кайзер с удовольствием открывал для него совершенно новый мир.Он терпеливо учил его удить рыбу, водил на прогулки в густые лесные чащи и катал на лодке по реке Хафель, где однажды они даже попали под сильнейшую грозу. Ему казалось, будто он знает этого человека всю свою жизнь. На танцах, которые время от времени устраивались в просторном амбаре на окраине города, именно он показал Михаэлю основные па вальса и фокстрота. И хотя поначалу Кайзер спотыкался и раздражался, терпение и мягкость парня взяли своё - вскоре они вполне уверенно кружились среди других пар. Позже он проводил его домой, а там, на веранде, когда они прощались, решился на поцелуй. И тут же пожалел, что не сделал этого раньше. В один из летних вечеров Михаэль привёл его к тому самому дому, в котором жил сейчас, - тогда ещё заброшенному и разрушенному, - и пообещал, что в один прекрасный день выкупит его и отремонтирует. Они часами поверяли друг другу свои мечты - Кайзер хотел посмотреть мир, а он мечтал стать писателем и сочинять фэнтези-романы. Одной душной августовской ночью они наконец-то стали близки. Три недели спустя он уехал, забрав с собой часть души Михаэля и остаток лета. Дождливым ранним утром Кайзер проводил увозивший его берлинский поезд глазами, покрасневшими от бессонной ночи. Потом вернулся домой, собрал рюкзак и провёл следующую неделю в полном одиночестве на балтийском острове. Михаэль взъерошил волосы и посмотрел на часы. Двадцать минут девятого. Он поднялся и взглянул на дорогу. Ганса не было видно. «Наверное, сегодня не придёт», - решил он и вновь устроился в кресле. Он рассказывал Гансу о своей любви. Когда это случилось впервые, старик покачал головой и рассмеялся: - Так вот от какого воспоминания ты бежишь. Когда Михаэль спросил, что он имеет в виду, Ганс объяснил: - Ну, воспоминание, дух прошлого, что ли. Я видел, как ты вкалываешь день и ночь, совсем себя не жалеешь на этой реставрации. Я верно знаю - люди делают это по трём причинам: либо они дураки, либо психи, либо стараются что-то забыть. Ты не дурак и не псих, стало быть, забыть пытаешься. Я только не знал, что именно. Михаэль припомнил тот разговор и подумал, что Ганс прав. Потсдам стал городом духов, духов его памяти. Парень чудился ему везде, особенно в городском парке - излюбленном месте их совместных прогулок. То он сидел на скамейке, то стоял у ворот - всегда улыбающийся, с мягким и пронзительным фиолетово-карим взглядом. Когда же Кайзер, как сейчас, оставался на веранде с гитарой, он, казалось, тихо сидел рядом и слушал. И то же самое случалось, когда он заходил в их любимое кафе, в кинотеатр или даже просто бродил по улицам. Везде его преследовал этот милый образ, всё воскрешало родные черты. Глупо, конечно, и Михаэль отлично это сознавал. Он родился в Потсдаме, прожил тут половину своей жизни, но, когда думал о своем городе, вспоминал лишь то, последнее лето, проведённое с ним. Другие воспоминания превратились в мозаику неясных обрывков, и большинство из них не будили у Кайзера никаких чувств. Как-то он поделился своим удивлением с Гансом, и старик не только понял его, но и объяснил, в чём дело. - Мой отец, - сказал Ганс, - говорил, бывало, что первая любовь меняет всю твою жизнь. Её не забудешь, как ни старайся. Тот парень стал твоей первой любовью и, что ни делай, останется с тобой навсегда. Михаэль встряхнул головой, прогоняя воспоминания, и когда любимый образ потускнел, вернулся к Гейне. Около часа он читал, время от времени поднимая глаза, чтобы проводить взглядом мелких лесных зверьков, шастающих возле воды. В половине десятого он захлопнул книгу, поднялся в спальню и описал в блокноте всё, что случилось за день, не забыв упомянуть работы по ремонту дома. Сорок минут спустя он уже спал. По ступенькам поднялась Альма, обнюхала спящего хозяина и, покрутившись, улеглась у ножек его кровати. В тот же вечер, только чуть пораньше и за сотни километров от Михаэля, на веранде богатого дома своих родителей сидел молодой человек. Скамья была слегка влажной: только что прошёл дождь, сильный, резкий, а теперь облака уплывали, и он смотрел им вслед, размышляя о своём решении. Уже несколько дней парень пытался побороть странные мысли и желания, и исключением не был даже сегодняшний вечер. В глубине души он твёрдо знал: если упустит возможность выполнить задуманное, никогда не простит себе малодушия. Хельга и не подозревала об истинной причине его завтрашнего отъезда. Неделю назад он обмолвился, что ему нужно съездить в пригород - заглянуть в парочку антикварных магазинов. «Всего лишь на пару дней, - добавил он. - Кроме того, мне просто необходимо немного отдохнуть от всей этой предсвадебной суматохи». Обманывать невесту было чертовски неприятно, но парень просто не мог сказать ей правду. Этот отъезд никоим образом не был связан с Хельгой, а истинную причину она понять не захочет, как ни объясняй. Нужный город находился совсем недалеко от Берлина - всего-то около часа езды, и он прибыл в Потсдам около одиннадцати часов утра. Отрешённо зарегистрировался в маленькой гостинице в центре, поднялся в номер, развесил в шкафу одежду и разложил вещи по ящикам. Позже он спустился вниз - пообедать и заодно расспросить официантку о местных лавках. Несколько часов парень честно потратил на покупки ради алиби, и к половине пятого оказался совершенно свободен. Усевшись на край кровати, он поднял телефонную трубку и позвонил Хельге. Она не могла долго разговаривать, будучи по уши занятой подготовкой документов. Он продиктовал ей номер телефона гостиницы и пообещал набрать на следующий день. «Прекрасно, - подумал он, вешая трубку. - Обычный, будничный разговор. Она ничего не заподозрит». Они были знакомы уже четыре года, с 1962-го. В своё время он добровольно помогал в одной из городских библиотек. Эта тихая работа среди книг приносила ему умиротворение, спасая от гнетущего одиночества, хотя порой и казалась монотонной. Когда Хельга со свойственным ей шармом и лёгкостью представилась ему на какой-то рождественской вечеринке, он нашёл в ней всё, в чём тогда отчаянно нуждался: абсолютную уверенность в завтрашнем дне и прекрасное чувство юмора, позволяющее забыть любые страхи. Кроме того, Хельга была на восемь лет старше, красива, прекрасно образована и невероятно обаятельна. Будучи блестящим юристом, она страстно любила свою работу, выигрывала большую часть судебных процессов и, несмотря на молодость, уже успела сделать себе громкое имя в столице. Парень прекрасно понимал и принимал её стремление к карьерному росту и признанию - большинство людей его круга, включая его собственного отца и всю научную династию, были слеплены из того же теста. В респектабельном академическом обществе Берлина происхождение, статус и положение в свете играли огромную, если не первоочередную роль при выборе спутника жизни. И хотя с самого детства он бунтовал против такого положения вещей и даже встречался с парой-тройкой людей, которых все окружающие считали «неподходящими», он как-то сразу признал, а потом и искренне полюбил Хельгу. Она была добра и внимательна к нему; одна беда - слишком много работала. Ответственная и солидная, Хельга поддерживала его в суровые годы, когда парень особенно в этом нуждался. С ней он чувствовал себя защищённым и, когда сам решился сделать ей предложение, был твёрдо уверен в её любви. Воспоминания вызвали острое чувство вины. Он подумал, что, возможно, стоит снова упаковать вещи и уехать в Берлин, пока настроение не переменилось. Однажды он уже так поступил, однако если сделает то же самое и теперь, то никогда больше не соберётся с силами, чтобы вновь приехать. Он неуверенно нашарил сумку и чуть не двинулся к двери. Затем, вспомнив обстоятельства, приведшие его сюда, остановился, потрясённый мыслью о том, что, если сейчас уедет, всю жизнь будет мучиться, пытаясь представить, что могло бы случиться, если бы… И как жить с такой ношей? Он прошёл в ванную комнату и открыл кран. Затем вернулся в комнату, к зеркалу, снимая на ходу часы. Нашёл несессер и вытащил оттуда бритвенный станок и кусок мыла. Разделся и встал перед зеркалом, внимательно рассматривая своё тело. С детских лет все кругом называли его красавцем. И не зря - тело хорошо сложено, с крепкой грудью, плоским животом и стройными ногами. От матери он унаследовал чистую кожу, высокие скулы и изящные черты, но самой привлекательной деталью оставались глаза со столь редким, завораживающим отливом. Взяв мыло и бритву, он вернулся в ванную, закрутил кран, положил полотенце так, чтобы легко достать, и осторожно залез в воду. Вода приятно расслабляла, и парень скользнул поглубже. День оказался длинным и непростым, спина затекла, и всё же, к счастью, покупки заняли не много времени. В Берлин следовало возвратиться с чем-то стоящим, и то, что он купил, прекрасно подойдёт для алиби. Мысленно взял себе на заметку узнать названия ещё нескольких антикварных лавок, затем опомнился - Хельга и так не будет его проверять! Он потянулся за мылом, взбил пену и начал бриться, размышляя, как бы на его выходку отреагировали родители. Рассердились бы, конечно, особенно отец. Тот никогда не одобрял того, что случилось с сыном тем далёким летом, и сейчас не одобрил бы, как ни объясняй. Парень еще немного понежился в ванне, после чего вылез и насухо вытерся полотенцем. Он подошел к шкафу, чтобы выбрать одежду. Сначала он снял с вешалки строгий, дорогой костюм, сшитый по последней берлинской моде, примерил его и оглядел себя в зеркале. Но этот наряд показался ему слишком чопорным и чужим, поэтому он решил сменить его на что-нибудь попроще и повесил костюм обратно. Вместо этого он достал легкие хлопковые брюки и мягкую голубую рубашку со свободным воротником. Эта одежда выглядела гораздо более буднично, но почему-то куда лучше подходила для этого вечера. Парень слегка причесал свои влажные волосы, аккуратно уложив их назад, и нанес на запястья пару капель едва уловимого парфюма. Обув привычные кожаные туфли, в которых ходил все утро, он снова придирчиво оглядел свое отражение. На этот раз все было как надо - не слишком изысканно, но и не чересчур небрежно. Он отчаянно не хотел произвести неверное впечатление или показаться высокомерным. В конце концов, их последняя встреча была так давно, невероятно давно, что за эти годы могло случиться все что угодно. Всего и не угадаешь. Он перевел взгляд на свои ладони и с грустью заметил, что пальцы слегка дрожат. Впрочем, это было неудивительно - его всегда отличали мягкий характер и излишняя чуткость, из-за которых он близко к сердцу принимал любые перемены. В отличие от напористой Хельги, он никогда не был излишне самоуверенным и часто сомневался в себе, даже в ранней юности. Иногда эта его ранимость и тихий нрав, так не вязавшиеся с образом его строгой академической семьи, создавали ему проблемы, заставляя тушеваться перед более пробивными сверстниками. Он взял со стола сумку, ключи от машины и ключ от гостиничного номера. Нервно покрутил его в пальцах. Сказал себе: «Ты зашел слишком далеко, отступить сейчас было бы глупостью»,- и тут, вместо того чтобы наконец выйти, снова бессильно опустился на кровать от накатившего волнения. Парень взглянул на часы - стрелки приближались к шести вечера. Пора было идти, ведь ему совсем не хотелось возвращаться по незнакомой дороге в полной темноте. Но он замер на месте, уговаривая себя: «Нет, еще одну минуточку». - Черт, - тихо прошептал он, - зачем я вообще приехал? Нечего мне здесь делать!Совершенно нечего! Однако парень сам знал, что это неправда. Знал, что собирается делать и ответы на какие вопросы хочет получить от своего прошлого. Он открыл сумку и нашарил там сложенную в несколько раз газетную вырезку. Медленно, с трепетом вытащил ее, развернул, стараясь не повредить хрупкую бумагу, и несколько секунд молча смотрел на знакомую статью. - Вот, - пробормотал он. - Вот за этим я и здесь. В то же самое утро в усадьбе под Потсдамом Михаэль Кайзер поднялся в пять часов. Около часа он, как и каждое утро, плавал по реке Хагель на своей байдарке. Вернувшись, переоделся, разогрел вчерашние булочки, съел пару яблок и запил свой скромный завтрак двумя чашками крепкого кофе. Он, как и накануне, занялся починкой изгороди, заменяя подгнившие доски новыми, аккуратно заказывая материалы. Стояло позднее бабье лето, солнце припекало, и к обеду Михаэль изрядно вспотел, устал и наконец позволил себе недолгую передышку. Он перекусил прямо на берегу, наблюдая, как в речной воде плещется и играет рыба. Ему нравилось следить за тем, как рыбешки подпрыгивают и на долю секунды замирают в воздухе, прежде чем с плеском уйти на глубину. Его почему-то всегда поражала мысль о том, что их природные инстинкты не менялись в течение последних тысяч, а то и десятков тысяч лет. Иногда Кайзер задумывался, изменились ли за все эти эпохи человеческие инстинкты, и приходил к хладнокровному выводу, что нет. Во всяком случае, в своих основных проявлениях люди оставались прежними: агрессивными, стремящимися доминировать и завоевывать мир. Прошедшая разрушительная война в Европе была для него лишь очередным неопровержимым доказательством этой человеческой природы. Михаэль закончил ремонт забора около трех часов дня и отправился к небольшому сараю, стоявшему у причала. Вошел внутрь, отыскал леску, пару блесен, наловил на лугу кузнечиков и, усевшись на краю пристани, закинул удочку в тихую речную гладь. Рыбалка всегда настраивала его на философский лад. Вот и сейчас Михаэль задумался о своей жизни. После гибели матери отношения с отцом стали совсем тяжелыми и натянутыми. Ребенком Михаэль жутко заикался, и сверстники нередко дразнили мальчишку. Он замкнулся, практически перестал разговаривать и к пяти годам замолчал вообще. Когда он пошел в первый класс, учителя решили, что мальчик отстает в развитии, и порекомендовали забрать его из школы. Однако отец решил взять дело в свои руки. Оставил сына в школе, а после уроков стал брать с собой на лесопилку, где работал управляющим, - заставлял до изнеможения подбирать и складывать тяжелые бревна. «Кайзеры не мямлят, - хмуро бросал он сыну, нагружая его трудом. - Работа выбьет из тебя эту дурь». Часами перенося отцовские упреки, Михаэль был вынужден превозмогать свой дефект. Чтобы исправить заикание, отец принудительно заставлял его читать вслух немецкую классику, требуя идеальной дикции. «Научись чеканить слова во весь голос, и у тебя не будет проблем в любом разговоре». Суровый метод сработал - в течение года от заикания не осталось и следа. Однако Михаэль по-прежнему приходил к отцу на работу - просто из-за дисциплины, - а по вечерам уже тайно читал вслух Гейне и Гёте. С тех самых пор в нем зародилась любовь к стихам. Повзрослев, Кайзер проводил большую часть выходных и каникул в абсолютном одиночестве, подальше от родительского дома. Сплавлялся вдоль леса на своей первой байдарке, преодолевая около тридцати километров по реке Хагель, и, когда места становились совсем непроходимыми, проделывал оставшуюся часть пути пешком - до самого побережья. Странствия по новым, неизведанным краям Бранденбурга были его скрытой страстью. Он часами бродил по лесу или сидел под дубом, тихонько наигрывая на гитаре. Единственными его слушателями оказывались птицы и дикие звери. Годы тяжелого труда на лесопилке сделали свое дело - Михаэлю легко давались многие виды спорта, а такие парни всегда заметны в школе. Ему нравились легкая атлетика и футбол. Впрочем, хотя его товарищи по команде проводили вместе свободное время, Кайзер редко к ним присоединялся. Но никто не называл его робким, в его взгляде голубых глаз читалась уверенность и зрелость, превосходившая сверстников. Никто не мог тронуть его сердца. Это удалось только Алексису. Его Алексису. Михаэль припомнил ночь после праздника и разговор с Финном. Тот хохотал тогда и пророческим тоном предсказывал, что, во-первых, Михаэль и Алексис неминуемо влюбятся друг в друга, а во-вторых, из этого абсолютно ничего не выйдет. Михаэлю показалось, что клюнуло. Уж не окунь ли?.. Увы, поплавок замер. Предсказания Финна полностью сбылись. Большую часть лета Алексис только и делал, что выслушивал упрёки от своих родителей из-за того, что опять виделся с Михаэлем. Их пугало и возмущало то, какого он пола, и сама мысль о подобных отношениях между двумя парнями казалась им немыслимой, недопустимой дикостью. Члены академической семьи отчаянно не хотели, чтобы у сына возникло к другому юноше хоть сколько-нибудь серьёзное чувство, и требовали немедленно это прекратить. «А мне плевать, что они думают, - упрямо говорил Алексис, сжав кулаки. - Я люблю тебя и никогда не брошу. Мы всё равно будем вместе!» И всё же они расстались. В начале сентября, когда научные проекты отца подошли к концу, Алексису пришлось возвратиться в Берлин вместе с семьёй. «Кончилось лето, но не наша любовь, - сказал ему Михаэль в минуту прощания. - Наша любовь - навеки». Но и это не сбылось. По абсолютно непонятным для Кайзера причинам Алексис не ответил ни на одно из его многочисленных писем. Он решил уехать из Потсдама, надеясь, что новые впечатления наконец вытенят из головы этот образ. К тому же времена были тяжёлыми, и зарабатывать на жизнь становилось всё сложнее и сложнее. Сначала Михаэль отправился на север и полгода трудился на отдалённой ферме, а когда работы не стало и там, двинулся дальше, где, по слухам, дела шли получше. Он быстро нашёл место в небольшой фирме, которая занималась сбором утиля и сортировкой металлолома. Хозяин, мудрый старик, был твёрдо уверен, что весь этот металл скоро пригодится: обстановка на континенте стремительно накалялась, и новая война казалась неизбежной. Кайзеру было наплевать на политику - он просто радовался, что нашёл хоть какую-то работу. За годы, проведённые на лесопилке, Михаэль привык к изнурительному физическому труду и старался изо всех сил. Не только потому, что это действительно помогало глушить мысли об Алексисе, но и потому, что по-другому он просто не умел. Хозяину это искренне нравилось. Старик часто сокрушался, что у такого толкового и усердного парня нет нужных связей в столице, но в его устах это было высшим комплиментом и признанием таланта. Однако по ночам мысли об Алексисе неизбежно возвращались. Раз в месяц Михаэль писал ему и тщетно ждал ответа. Наконец он заставил свою гордость признать, что проведённое вдвоём лето так и останется единственным ярким воспоминанием. Переступив через себя, Кайзер написал ещё одно, последнее, прощальное письмо.Но забыть его так и не смог. Три года спустя Михаэль специально поехал в Берлин в надежде отыскать Алексиса. Он нашёл их старый фамильный дом, но обнаружил, что семья учёных переехала. Кайзер попытался узнать новый адрес у соседей, а затем набрал номер исследовательского института, где когда-то числился отец парня. К телефону подошла новая секретарша; она никогда прежде не слышала этой фамилии, но любезно согласилась поискать в архивах. Выяснилось, что профессор давно уволился и уехал из города, не оставив никаких координат для связи. На этом Михаэль, стиснув зубы, закончил свои поиски. Ещё несколько лет он работал в этой фирме. Сначала простым рабочим, когда весь персонал составлял едва ли десяток человек. Но благодаря хватке Кайзера предприятие разрослось, и к 1960 году он практически единолично вёл весь бизнес, руководя тридцатью подчинёнными. Фирма стала крупнейшим сборщиком лома во всем регионе. Одно время у него даже возникло некое подобие постоянных отношений с молодой женщиной, работавшей неподалёку. Они встречались около двух лет, но Кайзер так и не ощутил ничего даже близко похожего на то чувство, которое питал когда-то к Алексису. Эта знакомая была на несколько лет старше Михаэля и с удовольствием делилась с ним опытом, мягко обучая его науке близости. Иногда они проводили вместе свободные дни, оставаясь вполне довольными друг другом. При этом женщина прекрасно понимала, что у них нет и не может быть общего будущего. Как-то раз, незадолго до их окончательного расставания, она прямо сказала ему: «Я бы хотела дать тебе то, что ты отчаянно ищешь, да только не могу понять, что это. Часть твоего сердца наглухо закрыта от всех, включая меня. Ты не со мной, Михаэль, даже когда мы в одной постели. Твои мысли с кем-то другим». Кайзер попытался было заспорить, но она лишь грустно рассмеялась: «Меня не проведёшь. Бывает, ты смотришь на меня таким странным, ищущим взглядом… Словно ждёшь, что я по мановению волшебной палочки превращусь в того человека, чьё старое фото ты прячешь в столе». Через месяц она сообщила, что встретила другого мужчину. Михаэль не обиделся - его эго не пострадало, ведь он и сам не планировал связывать себя узами брака. Они расстались спокойно, и на следующий год Кайзер даже получил от неё открытку с приглашением на свадьбу. Раз в год, на Рождество, Михаэль навещал отца. В эти редкие дни они почти не разговаривали - между ними по-прежнему стояла стена. Изредка они молча ходили на лесопилку или выбирались к побережью, но Кайзер всегда стремился поскорее вернуться назад. Старый хозяин фирмы оказался прав - обстановка в стране и мире оставалась напряжённой. Когда Михаэлю исполнилось двадцать два года, пришло время отдавать долг государству. Он явился в офис к своему наставнику и сообщил, что уходит на службу в Бундесвер. Затем он заехал в Потсдам, чтобы попрощаться с отцом, и уже через несколько недель оказался в тренировочном лагере для новобранцев. Там его нашло официальное письмо от бывшего начальника - с благодарностью за безупречную работу и нотариальным сертификатом, удостоверяющим право Михаэля на долю в прибыли, если фирма когда-нибудь будет продана. Старик высоко ценил его железную хватку и порядочность. Следующие три года Кайзер провёл на армейской службе, пройдя через суровые испытания и жёсткую дисциплину на полигонах и учениях. Пехоту всегда нагружали самыми тяжёлыми, изнурительными задачами. Кругом были такие же солдаты, мечтавшие поскорее вернуться к мирной жизни. Однажды, когда Михаэлю пришлось дежурить в глубоком карауле во время затяжных осенних маневров неподалёку от Рейна, ему на миг показалось, что сквозь ночной туман за ним незримо следит Алексис... Наконец служба окончилась. Незадолго до увольнения в запас Михаэль получил письмо от адвоката, ведущего дела его бывшего работодателя. При встрече с юристом Кайзер узнал, что старик умер, его предприятие продано, а самому Михаэлю причитается внушительное состояние - около семидесяти тысяч марок. Известие о внезапном богатстве парень встретил с энтузиазмом. Уже через неделю, в свои двадцать пять, он вернулся в Потсдам и выкупил то самое старинное поместье. В первые же дни Михаэль привёл туда отца.Отец казался непривычно слабым, он хрипло кашлял, бродя по участку. Михаэль заволновался было, но старший Кайзер лишь отмахнулся, заверив, что просто-напросто подхватил лёгкую простуду. И месяца не прошло, как отец умер от тяжёлого воспаления лёгких. Его похоронили на местном кладбище, рядом с давно погибшей женой. Вытащив удочку, Михаэль отложил её в сторону и вернулся к дому. Там его поджидала соседка, Марта Шоу, с тремя буханками домашнего хлеба и свежими пирогами - в знак благодарности. Её муж погиб во время несчастного случая, оставив женщину одну с тремя детьми в старой, обветшалой развалюхе. На прошлой неделе Кайзер провёл у соседки несколько дней: его целеустремлённость не позволяла ему сидеть сложа руки, поэтому он полностью подлатал крышу, заменил разбитые окна, укрепил дровяной сарай и наколол дров. Теперь домишко спокойно выдержит грядущую зиму. Проводив Марту, Михаэль сел в свой потрёпанный автомобиль и поехал к Гансу. Он всегда заезжал к нему по дороге на рынок: у семьи соседа не было собственной машины, и одна из его дочерей обычно отправлялась вместе с Кайзером за покупками. Вернувшись, Михаэль не стал сразу разбирать коробки с продуктами. Вместо этого он принял душ, достал бутылку прохладного пива и сборник стихов, а затем выбрался на веранду - просто посидеть в тишине. Несмотря на все доказательства, Алексис Несс никак не мог поверить в реальность случившегося.В его памяти всплыло раннее воскресное утро в доме родителей. Он зашёл на кухню, чтобы налить себе кофе. Отец сидел за столом с утренней газетой в руках. «Посмотри-ка», - сдержанно произнёс он, указывая на маленькую фотографию рядом с одной из статей, и протянул сыну разворот. Алексис равнодушно взглянул на снимок и вдруг застыл на месте, едва не выронив чашку. «Не может быть!» - прошептал он. Не обращая внимания на удивлённый взгляд отца, Несс опустился на стул и молча пробежал глазами текст, даже не заметив, как на кухню вошла мать и села напротив. Когда парень наконец отложил газету, родители взирали на него с одинаковым пытливым недоумением. «Что с тобой? - спросила мать, отпивая из своей чашки. - Ты резко побледнел». Ответить было трудно - у Несса перехватило горло, а пальцы мелко дрожали.Вот как всё началось. - А теперь закончится, так или иначе, - шепнул он самому себе в гостиничном номере. Он аккуратно сложил вырезку с отреставрированной усадьбой Михаэля Кайзера и спрятал её обратно в сумку, вспоминая, как возвращался в тот день из родительского дома. Как перечитывала статью вечером в постели, пытаясь поверить, что это правда, и утром, едва открыв глаза, будто боялся, что прочитанное окажется сном. И вот теперь, после трёх недель сомнений, неуверенности и одиноких размышлений, Алексис всё-таки решился приехать в Потсдам. Окружающие не могли не заметить его волнения, однако на все расспросы Алексис Несс отделывался словами о предсвадебном стрессе. Прекрасное извинение - его принимали абсолютно все, особенно Хельга. Поэтому она и не спорила, когда он заявил, что ему необходимо уехать на пару дней. Подготовка к свадьбе измотала всех до предела. Подумать только - полтысячи приглашенных, и в их числе видные берлинские политики, профессора и члены министерств. Многовато, на его взгляд, да только их бракосочетание было громким событием. Новости о предстоящем союзе двух уважаемых семей не сходили со страниц светской хроники с тех пор, как шесть месяцев назад они объявили о помолвке. Время от времени Алексису хотелось сбежать с Хельгой в какую-нибудь глушь и там, без всякой шумихи, расписаться. Да разве её уговоришь! Как и многим амбициозным людям из её круга, ей нравилось находиться в центре внимания. Несс глубоко вздохнул и встал. Теперь или никогда. Он взял сумку и подошел к двери. Помедлив секунду, распахнул её и спустился по лестнице. Менеджер гостиницы проводил его вежливой улыбкой; выходя на улицу, Алексис спиной чувствовал его заинтересованный взгляд. Сев за руль, он еще раз коротко взглянул на себя в зеркальце заднего вида, затем включил зажигание и вырулил на центральную улицу. Его не удивило, что и через столько лет он прекрасно ориентируется в этих местах - пригороды Потсдама мало изменились. Проехав через реку Хафель по старомодному мосту, Несс свернул на усыпанную гравием дорогу, ведущую к конечной цели его тайного путешествия. За городом начались необыкновенно красивые места. Правда, они заметно отличались от берлинских кварталов, где прошло всё детство Алексиса Несса. Земля здесь была плоской, как стол, илистой и плодородной, раскинувшись бескрайними бранденбургскими полями и густыми лесами, которые испокон веков поддерживали экономику этого края, придавая окрестностям невыразимую прелесть. Казалось, эти места совершенно не изменились за прошедшие годы. Закат соперничал яркостью с осенними красками высоченных дубов. Слева к самой дороге стремились стальные воды реки Хафель и вдруг резко сворачивали, чтобы через некоторое время скрыться в гуще деревьев. Сама просёлочная дорога прихотливо извивалась между старыми немецкими фермами, и странно было видеть, что уклад жизни на них оставался прежним со времён дедов и прадедов нынешних владельцев. При виде знакомого пейзажа в душу Несса потоком хлынули воспоминания; сердце мучительно сжималось, когда он узнавал давно забытые ориентиры. Солнце повисло над кронами деревьев слева от дороги. Алексис завернул за поворот и увидел дряхлую старую кирху, давно заброшенную, но всё ещё упрямо стоявшую на своём месте. В то далёкое лето они с Михаэлем и здесь умудрились побывать, изучая исторические руины, и теперь при виде покосившейся крыши воспоминания окрепли так сильно, будто всё случилось только вчера. Потом показался величественный вековой дуб на берегу реки - ещё один немой свидетель давно прошедшего лета. Он совсем не изменился, его тяжёлые, мощные ветви низко простирались над самой землёй. Когда-то, жарким июльским днём, Несс сидел под этой кроной с юношей, смотревшим на него с таким глубоким, затаённым обожанием, что можно было напрочь забыть обо всём на свете. Именно в тот день Алексис окончательно понял, что влюбился. Он был почти ровесником, но тогда, проезжая по дороге своих воспоминаний, Алексис чётко припомнил его облик. Ему всегда казалось, что Михаэль выглядит взрослее своих лет. В его внешности было что-то от сильного, уставшего рабочего, возвращающегося домой после тяжёлого дня на лесопилке. Мозолистые ладони, широкие плечи - как у любого, кто много трудится физически, а первые тонкие морщинки уже тогда начали прокладывать дорожки в уголках его глаз. Глаз, которые умели без слов читать любое желание Несса. Высокий, крепкий парень с яркими блондинистыми волосами, пожалуй, даже пугающе красивый, хотя больше всего Алексису нравился его голос. В тот день Кайзер читал ему вслух; они лежали под деревом, и Несс наслаждался его выверенной, чёткой дикцией, которая из-за преодоленного заикания звучала особенно глубоко и завораживающе - как музыка. «Ему бы на радио работать», - закрыв глаза, думал тогда Алексис, а бархатный голос плыл в чистом воздухе, и слова проникали, казалось, прямо в душу. Он перелистывал старые книги с потрёпанными страницами - книги, которые сам читал, наверное, тысячи раз. Потом они разговорились. Алексис рассказал ему, чего хочет добиться в жизни, поведал все свои мечты и планы на будущее, а Михаэль серьёзно слушал его и обещал сделать всё возможное, чтобы эти мечты стали явью. Он говорил это с таким глубоким чувством, что нельзя было не поверить, и в тот момент Несс ощутил, как много этот человек для него значит. Иногда он просил и Кайзера рассказать о себе - тот делился мыслями или объяснял, почему выбрал то или иное стихотворение и что думает о прочитанном. И всё же чаще Михаэль просто молчал, глядя на него горящими голубыми глазами. В тот вечер они вместе полюбовались закатом, потом съели прихваченные из дома припасы, рассматривая сияющие в небе звёзды. Было уже поздно, и Алексис подумал, что родители придут в ярость, узнав, где он провёл столько времени. Только странным образом его это совершенно не взволновало. День был таким необычным, и сам Михаэль был таким необычным. Когда они всё-таки поднялись и пошли к дому, Кайзер взял его руку в свою, и тепло его ладони согревало Несса всю дорогу. Алексис повернул ещё раз и увидел наконец то, к чему так стремился. Дом очень изменился по сравнению с его воспоминаниями. Он сбросил скорость и свернул на длинную, обсаженную деревьями просёлочную дорогу, ведущую к цели, которая манила его от самого Берлина. Медленно подъезжая к усадьбе, он вдруг судорожно вздохнул - на веранде сидел мужчина в рабочей одежде и внимательно вглядывался в приближавшуюся машину. Издалека казалось, что Михаэль совсем не изменился, а в какой-то момент, когда закатное солнце зашло ему прямо за спину, его силуэт словно растворился в окружающем золотистом мареве. Автомобиль осторожно приблизился к вековому дубу, бросающему густую тень на фасад дома, и остановился. Не отрывая взгляда от сидевшего на веранде мужчины, Алексис повернул ключ, и двигатель смолк.Хозяин дома сошёл с веранды, двинулся к автомобилю и вдруг застыл на месте, увидев, кто выходит ему навстречу. Долго-долго они стояли, не двигаясь и молча глядя друг другу в глаза. Алексис Несс, молодой человек из высшего академического общества, обручённый с блестящим юристом Хельгой и приехавший сюда в поисках ответа на свой вопрос, и Михаэль Кайзер, тридцати одного года, целеустремлённый мечтатель и гордый одиночка, увидевший перед собой гостя из прошлого - гостя, когда-то изменившего всю его жизнь.