Быть терпимым

***

Лоргону всегда было тяжело уживаться с детьми, особенно с девочками — столь хрупкими, как он считал, существами, к которым он попросту не знал, как правильно подступиться. С мальчишками было куда понятнее: выпнул их на улицу, заставил заниматься чем-нибудь и пусть ходят где хотят; кто вернулся домой к ужину, тот и молодец. Пусть это и утрирование, но за мальчиков они с Айвеном переживали куда меньше: те были взбалмошными и активными юнцами с шилом в одном месте, и они еще с ребячества могли постоять за себя или хотя бы попытаться отбиться. Обучать их фехтованию и борьбе тоже было чуть легче: можно было без зазрения совести дать подзатыльник и бить в половину силы на тренировках, а также ругать, почти не подбирая слов, и быть строже. Потому что они с Айвеном растили будущих мужчин и им было не до соплей, пусть до абсурда и не доходило. Они обучали дисциплине и силе, тем не менее позволяя детям большую часть времени быть просто детьми: лазать по деревьям, гонять кур во дворе, просто играючи биться палками, бегать на речку за рыбой и заниматься всем, чем они хотят, пока они с Айвеном разбирались с более взрослыми делами. А девочки — это другое, как бы лицемерно ни звучало. Да, с ними Лоргон тоже бывал строг, их тоже обучал и старался не делать поблажек, чтобы дети понимали, что они на равных и любимчиков нет, но подступиться к ним было куда сложнее. Казалось неправильным воспитывать их столь же грубой силой и говорить те же слова, да и девочки, стоит признать, были чуть спокойнее и собраннее даже в детстве, тогда как мальчишек порой попросту нельзя было разнять, кроме как еще более грубой силой, чем их. Хотя в любом случае дети ведь росли вместе: девчонки интересовались почти такими же вещами, как и мальчики — дразнились, дрались, точно так же играли где-то на улице, наверняка так же лазали по деревьям, бегали по лесу и на речку, и разницы между ними почти не было. Это различие наверняка было лишь в их головах, потому что, несмотря на свой статус и на свои прозвища, Айвен и Лоргон относились к женщинам разительно мягче, даже к столь юным. К девочкам просто приходилось находить подход, потому что старшие понимали, что чистой физической силой они не всегда смогут обойтись. В любом случае их дети никогда не чувствовали большой разницы — может быть, Айвен и Лоргон были не лучшими родителями, возможно, где-то они перегнули со словами или воспитанием. Тем не менее они вырастили сильных духом и телом крестоносцев, которые больше не нуждались в их защите или опеке, и они могли больше не так сильно печься об их безопасности, пусть то, как тяжело было их растить, Лоргон помнил до сих пор. И он искренне надеялся, что это закончилось: их дети давным-давно выросли и разбрелись по своим путям, и, казалось бы, давно можно было выдохнуть, ведь больше крестоносцев нет и не появится. Но появилась Эвилия, с которой Лоргон впадал в тот же ступор, как и много столетий назад. Эвилия была столь искренней и ребячливой, тем не менее пережившей слишком много за свою короткую жизнь, что Лоргон не понимал, что он должен делать или говорить. Этот ребенок доверился им, несмотря на всю вражду между крестоносцами и эльхами, хотя, может, это дитя даже не знает об этом, и подвести ее доверие не хотелось. Искренность Эвилии и ее столь юная непосредственность творили что-то немыслимое с его душой — Лоргон не мог никак это ни объяснить, ни описать правильно, сколько бы ни размышлял об этом. Возможно, это была просто жалость к этому ребенку, который за свою жизнь не успел даже ничего совершить такого, чтобы попасть в лапы к этим ублюдкам, а может быть, что-то глубже. Эвилия была с ними не столь уж долго, кажется, прошло меньше месяца, но то, как этот ребенок заметно им доверял и не видел в них ничего страшного, а наоборот — своих защитников и, вероятно, друзей, заставляло сердце Лоргона обливаться кровью. Он ведь был причастен к тому, что род эльхов почти стерт с лица земли, он убивал сородичей этого дитя, и эльхи подсознательно должны его бояться и ненавидеть. Но вот Эвилия так не считает: она доверилась им меньше чем за сутки, позволив Эннону себя укачать в первую же ночь, и вела себя потом так, будто ничего и не происходит. Будто бы их всегда было трое в путешествиях, будто бы Эннон всегда отвлекался, чтобы следить за ней, пока они шли, будто бы это было нормально, будто бы довериться абсолютно незнакомым людям после стольких лет насилия в церкви — это так легко для ребенка. Лоргон этого не понимал и зачастую сталкивался с ужасным когнитивным диссонансом, наблюдая за ребячеством Эвилии. Даже его младшим понадобилось куда больше времени, чтобы отойти от того, что они пережили, прежде чем оказаться под их крылом, хотя, возможно, Эвилия не чувствовала от них такой угрозы, но Лоргон не знал наверняка. У него попросту не укладывалось в голове, как этот несчастный ребенок мог так легко увидеть в них тех, кто не сделает ему еще хуже, чем те, от кого она сбежала? Но, учитывая, как относился к этой девочке Эннон, хотя бы одни «хорошие руки» в их дуэте были. Эннон был куда заботливее, чем он, и наверняка не беспокоился о том, что мог как-то причинить Эвилии вред, потому что казалось, что не мог. Эннон и так был мягче и чаще проявлял эмоции; он был куда заботливее и едва ли не интуитивно понимал, в чем может нуждаться ребенок и как за ней присматривать, хотя он вроде бы всегда был таким. Эннон следил за тем, чтобы у них было достаточно отдыха, если какая-то их миссия не была очень уж срочной; он следил за их едой, костром, иногда финансами, да и в принципе за удобствами их жизни — и, пусть Лоргон редко его за это благодарил, он замечал каждый жест. И сейчас с ребенком была куда заметнее эта мягкость и заботливость Эннона, которую он даже не скрывал — и Лоргон даже не знал, отчитать его за это или пусть балуется. Лоргон этому вовсе не завидовал, но то, с какой легкостью и непосредственностью Эннон это делал, словно бы это было естественно и нормально и так умели все люди, все же вызывало в нем какие-то чувства. И Эвилия, что ужасно странно для Лоргона, воспринимала это почти как должное. Эннон гонялся за ней, чтобы она не упала, пока лазала по деревьям, кормил, специально выбирая красивые куски, буквально на руках носил, как бы тяжело ему ни было тащить и ее, и банку с золотопанцерным. Он играл с Эвилией, разговаривал с ней, хотя даже языка ее не понимал, кажется, даже пытался выучить его — только вот получалось плохо: ему бы законы креста и историю выучить нормально для начала на родном языке, а потом уже баловаться. Он даже несколько раз заводил с Лоргоном разговор о том, что им нужно зайти в город или деревню по пути: Эвилия не может ходить в таком рванье, и ее раны нуждаются в лечении, несмотря на то что они уже пытались своими силами ей помочь, но все тщетно — они не такие уж великие медики. — Как ты это делаешь? — сидя на очередном привале, уже после ужина, спросил Лоргон, глядя на Эннона совершенно серьезно и даже в какой-то степени устало. Он пытался сосредоточиться на тексте книги, на том, что написал ему Иглик, но получалось плохо, потому что мысли все равно были где-то далеко от текста, и это все же пришлось признать, когда он захлопнул книгу. Он оглядел его с ног до головы, подмечая каждую мелочь, словно бы она могла дать ответ или помочь ему разгадать какую-то загадку. Эвилия так спокойно спала на его коленях, пока Эннон аккуратно гладил ее по голове, будто бы так было всегда — словно бы Эвилия не шипела на них обоих первые несколько дней, словно бы все это было совершенно естественно и не должно было вызывать никаких вопросов вообще. Словно бы столь травмированному ребенку совершенно естественно доверять незнакомцам — доверять крестоносцу, который виноват в почти полном исчезновении ее вида, и его оруженосцу. Словно бы это нормально — кормиться с их рук, доверять им и играться так, будто бы она обычный ребенок, который куда-то идет со своими родителями и параллельно с этим играючи познает мир. — Вы о чем, господин? — на тон ниже, чтобы не разбудить Эвилию, замечая, как ее ухо дергается на голос, но она все еще спит, спрашивает Эннон, глядя на потрескивающий, но уже медленно угасающий костер. Тишина ночного леса умиротворяла. Где-то вдалеке пели сверчки, изредка можно было услышать уханье сов, а около заснувших цветов можно было увидеть светлячков. Глаза давно привыкли к темноте, да и эта тьма леса уже не так пугала, как раньше: никакая погань или зверье к ним все равно не сунется, так что можно было спать даже на открытой поляне посреди леса, если не было укрытий. Но все же стоило его найти, потому что при таком дожде костер все равно долго не продержится, да и они замерзнут и промокнут, но это был все же короткий привал, а не полноценная ночевка. — С детьми не так сложно, как вам кажется. — замечая то, как Лоргон смотрит на них, словно бы видит что-то, не укладывающееся в его разуме, с мягкой улыбкой отвечает на невысказанный вопрос, который словно бы так и витает в воздухе, Эннон, все еще продолжая машинально гладить Эвилию по голове. Это вошло в привычку давно и легко, и Эннон на это даже внимания особого не обращал по сути — все же Эвилия была ребенком, травмированным и потерянным, и ее хотелось утешить и восполнить хотя бы часть той заботы, которой она была лишена. — Это ты мне говоришь? Я вырастил своих братьев и сестер, я побольше твоего знаю. — невпечатленно и почти оскорбленно переспрашивает Лоргон строго, поднимая бровь. От Эннона это утешение звучит как оскорбление, пусть он знает, что его оруженосец не имел ничего дурного в виду — просто не подумал, перед тем как ляпнуть, как обычно. Да и не должно звучать это утешение из уст человека, у которого своих детей нет, пусть и не по его вине, к человеку, который вырастил достаточно детей, чтобы у него было больше опыта. И все равно едва ли его опыт что-то решал — он все равно настолько скудно представлял, как общаться с детьми, с девочкой, что это почти смехотворно. Кажется, Эннон пробормотал какое-то извинение — дождь заглушил его тихие слова, да и не то чтобы Лоргон слушал, вновь погрузившись в свои мысли. Им давно следовало бы идти — этого времени было куда более чем достаточно, чтобы отдохнуть и поужинать, но они все еще сидели, каждый погруженный в свое, и никто не хотел это прервать и выйти в путь под проливной дождь. Да, под деревом тоже было не сильно лучше, но им удалось отдохнуть достаточно, чтобы набраться сил. — И все же у тебя это выглядит естественнее. — с какой-то горечью, едва отраженной в голосе, все же признал Лоргон, отвернувшись. Признавать это было неприятно, как и то, что эта нелепость трогала что-то в его черствой душе — что-то, о чем он забыл или вовсе никогда не знал. — Потому что я бы хотел быть отцом, но вы же знаете…не получилось. — Эннон отвечает на это с робкой улыбкой, качая головой и пожимая плечами, пусть в его голосе так и скользит сожаление и горечь от собственных слов. Он бы хотел быть отцом и был им какое-то время, но столь мизерное, что едва ли набралось на несколько часов. Он не знает, был бы он хорошим отцом для своей дочери, но…он до сих пор помнил свою всепоглощающую любовь к этому маленькому и беззащитному человеку, который умер на его руках. На какое-то время между ними вновь повисает тишина, которую Лоргон не решается нарушить: он знает, насколько болезненна для Эннона эта тема, и, пусть в основном тот держался нормально, Лоргон все равно предпочитал давать ему время переварить это. Эмоции от потери тех, кого ты так искренне любил, не утихают даже спустя годы, и Лоргон знает это слишком хорошо; да и Эннон все равно слишком молод для такого, и его искренне жаль. Он так искренен в своих чувствах — искренен в своей боли и скорби по жене и дочери, которых не смог уберечь от смерти, искренен в своей любви к ним спустя годы и искренен в своей заботе по отношению к Эвилии. — Ты был бы хорошим отцом. — Лоргон аккуратно похлопывает Эннона по плечу, пересев к нему ближе под деревом, и убирает книгу, в текст которой все равно едва вник, во внутренний карман плаща. Ему просто показалось правильным жестом поддержать: может быть, он не лучший собеседник для разговоров по душам и точно не тот, кто будет слушать, пока наматывают сопли на кулак, но все же Эннон с ним достаточно долго, чтобы этот жест был уместным. — Лучше, чем я, по крайней мере. — все же со вздохом замечает он, и пусть признавать это было неприятно, тем более вслух и при свидетелях, но он надеется немного разрядить обстановку, хотя Эннон и не выглядит тем, кого задело упоминание его прошлого. — Что вы, господин, я не делаю ничего особенного. К детям нужно просто быть очень терпимым. — Эннон легко качает головой, наблюдая за тем, как костер все же гаснет под каплями дождя, словно бы неназванный таймер того, что им пора выдвигаться. Или, по крайней мере, найти нормальное место для ночлега: все же спать под таким проливным дождем и заболеть впоследствии никто из них не хочет. — Я и так терпим ко всем вашим выходкам, Эннон. — с усмешкой качает головой Лоргон, прежде чем вновь почти утешающе похлопать его по плечу, вставая и кивая головой в знак того, что им пора выдвигаться. Остаток пути до первого ближайшего укрытия в виде небольшой пустой пещеры прошел в тишине и спокойствии — они больше не разговаривали, вновь погрузившись каждый в свои собственные размышления и не желая делиться ими. Эвилия все еще спала, пока Эннон нес ее на руках, из-за чего Лоргону пришлось нести банку со своим жуком самостоятельно, но он не так уж много на это возмущался. И в остальном вечер и ночь прошли как обычно, без каких-либо эксцессов: Эвилия привычно ворочалась, пока спала, умудрившись переползти от стены небольшой пещеры, в которой они укрылись, ближе к середине; Эннон безмятежно спал и, вероятно, успел посмотреть несколько снов, не просыпаясь ни от чего; да и Лоргон в целом тоже спал вполне спокойно, пусть и уснул позже всех. Утро для него началось с тихих перешептываний и смешков где-то рядом и ощущения чьих-то мелких, проворных пальцев в его волосах. Возможно, он заснул в каком-то «уязвимом» положении и выглядел вполне безобидно, раз уж по какой-то причине это произошло. Хватило лишь на несколько секунд приоткрыть глаза и тут же их закрыть чтобы понять, что происходит, но не то, чтобы это умаляло количество вопросов в его голове. Эвилия очень старательно что-то делала с его волосами, пусть Лоргон все равно чувствовал, как она неумело тянет их, порой слишком сильно, пусть и не так, чтобы причинить ему реальную боль. Ее светлые волосы были непривычно расчесаны и заплетены, может быть, в не очень симметричные и умелые, но все же косички, которые смотрелись на ней как-то непривычно и даже нелепо. Но она казалась очень увлеченной тем, что плетет ему волосы; возможно, Эннон способствовал тому, что у нее появился к этому интерес — непонятно только, почему она решила, что именно Лоргон — прекрасный манекен для плетения. Да и едва ли из этого выйдет что-то нормальное: он ведь лежит на боку, и как бы Эвилия ни старалась, наверняка ее «произведение искусства» растреплется через полчаса, если не раньше. И он мог бы сейчас вспылить — строго осадить что Эвилию, что Эннона: одну за то, что лезет без спроса и абсолютно неуместно, а другого — за то, что потворствует этому и никак не оберегает своего господина от таких детских шалостей, — но не стал. Возможно, он был просто слишком сонным для этого, хотя давно привык просыпаться примерно в это время и чувствовал себя нормально; возможно, он не видел в этом смысла, да и видеть огорченными своих спутников с раннего утра не хотелось; а возможно, ему просто не хотелось рушить момент. Эвилия выглядела вполне счастливой, в принципе, как и большую часть времени — это было видно и по ее лицу, и по этим блестящим голубым глазам, которые он успел заметить, и по ее тихим смешкам, раздающимся где-то рядом. Лоргон никогда не позволял кому-то касаться себя так — он ведь взрослый мужчина и не нуждается в ухаживаниях, особенно подобных, да и не было никого, кому бы он настолько доверял, чтобы позволить нечто такое. И все же вот он здесь: лежит и не двигается, словно бы все еще притворяясь, что спит, пока Эвилия безмятежно дергает его за волосы, кажется, плетя из части волос что-то смутно напоминающее косичку. Лоргон не знает, сколько по времени еще так лежит, возможно, не больше десяти минут, потому что примерно через этот отрезок времени Эвилия потеряла к этому интерес, отвлеченная Энноном и его словами о том, что на поляну перед пещерой, в которой они остановились, прибежали играть лисицы. И судя по тому краткому визгу, который издала Эвилия, и ее удаляющимся шагам, ее это привлекло больше, чем насилие над его волосами. И, подождав какое-то время, Лоргон все же открыл глаза, садясь и проводя рукой по лицу, скрывая зевок и смотря на Эннона, который все еще оставался рядом, пусть изредка и оборачивался в сторону выхода из пещеры, наблюдая за Эвилией. — Я должен быть терпимым к этому? — потягиваясь, спросил Лоргон достаточно спокойно, словно бы это было чем-то нормальным или естественной частью жизни, но, с другой стороны, он не видел причин, чтобы прямо-таки отчитать Эвилию. Все же она ребенок, а детям даже полезно быть такими ребячливыми, чтобы случайно не втянуть это во взрослую жизнь, да и это вызывало в нем какие-то странные теплые чувства, над которыми он подумает как-нибудь потом. — Вам очень идет, господин. — не отвечая напрямую, но видя на одной стороне волос Лоргона не очень аккуратную, наспех сделанную косичку и почти умиляясь этому, говорит Эннон, не сдерживая улыбки, на что Лоргон лишь закатывает глаза. — Не ерничай. — несмотря на то что, кажется, Эннон говорит искренне, почти огрызается Лоргон, выдыхая и беря из его рук гребешок, который Эннон достал из сумки и протянул ему, рассматривая какое-то время. Он должен был привести себя в порядок, прежде чем они пойдут дальше: заплести удобный нижний хвост, как и всегда, и не думать об этом. Но что-то останавливало его, и он так не хотел задумываться над этим сейчас, что через несколько минут протянул гребень обратно Эннону. — Вторую сторону заплетешь? — Конечно, господин. — какое-то время глядя на протянутый гребень, словно бы переваривая то, о чем его только что попросили, все же произнес Эннон, подходя к Лоргону чуть ближе. Эннон был куда аккуратнее, пусть все равно прикосновения ощущались непривычно: Лоргон не помнил, когда и кто в последний раз его причесывал; возможно, это было в далеком детстве, о котором он ничего не помнит. И все же было что-то почти мирное, человечное и такое простое в этом, как будто ненадолго все утихло и все какие-то проблемы и дела отошли на второй план. В пещере было вполне тепло и, пусть не так уж уютно, но то, как Эннон аккуратно расчесывал его волосы и плел вторую часть косички на его голове, чтобы дополнить неаккуратную косу Эвилии впоследствии, делало что-то с его душой. Какая-то странная теплота и нежность, разливающаяся в его грудной клетке, позволяли забыть ненадолго обо всем и просто погрузиться в эту утреннюю тишину, прерываемую лишь редким звонким смехом Эвилии где-то на улице. Возможно, Лоргону и правда стоит быть немного более терпимым к этим детям.