Шут Ее Высочества

Пять лет пролетели для Обелии, как один большой спектакль, разыгранный в стенах дворца. Сначала все это казалась шуткой. Дерзкий мальчишка, которого Клод из какой-то неведанной толи милости, толи прихоти оставил при дворе, спустя два года превратилась в неотъемлемую деталь интерьера. Он был шутом. Тем самым дураком, которому позволялось прыгать по столам во время серьезных совещаний, жонглировать кинжалами над головами трясущихся от страха аристократов. Он, не скрываясь, мог высмеивать их фальшивую вежливость. Но ему все сходило с рук. Оскорбленные вельможи вместо того, чтобы покрыть наглеца бранью, спустя минутное молчание прикрывали рот ладонью, скрывая улыбку и приглушая вырвавшейся смешок. Клод всегда лишь молча наблюдал за его выходками, вальяжно восседая на своем троне. Но пока замок молча наблюдал за паяцем, со зловещей ухмылкой и рубиновыми глазами, сверкающих во время окончания каждого выступления, ожидая, когда зал взорвется смехом и аплодисментами, для Атанасии эти пять лет соткались в полный недосказанности шифр. Они почти не разговаривали на публике. Да и где это видано, чтобы принцесса общалась с придворным шутом, как с человеком, заслуживающим уважением? Хоть этикет и запрещал всячески якшаться с паяцем, но это не мешал Лукасу находиться где-то на периферии ее зрения. Дзинь Звук бубенцов на шутовском колпаке стал ее личным триггером. В те дни, когда Клод был особенно холоден, а придворные дамы вновь, не стесняясь, шептались за ее спиной, в тишине сада, куда она сбегала с банкетов, обязательно раздавался знакомый перезвон. Лукас мог без приглашения завалиться в ее покои через окно, бросить на покрывало сорванное в королевском саду яблоко или молча оставить на подоконнике белую лилию. Проходили дни, пролетали года и из подростков они все больше походили на тех, кем им суждено было стать: она-в прекрасную леди с топазовыми глазами; он- в ее персонального преданного дьявола в одежде из черно-красных лоскутов. За эти пять лет он узнал о ней все, а она полюбила его сарказм и подколки, сделав их своим щитом. А потом произошло то, чего никто не мог и предвидеть. Это случилось внезапно. Непобедимый, холодный император угас. Он не был болен ни для народа, ни для знати. Ни для кого не было известно почему же в одну ночь трон правителя Обелийской империи опустел. На Обелию разом опустилась траурная тишина. Империя в один миг словно замерла, опустела тем летним днем. Советники и министры, еще вчера верно склоняющие головы перед императором, оскалили зубы, почуяв слабость единственной наследницы Старый герцог Альфиус начал открыто диктовать свои правила, продвигая своего сына Иезекииля и пытаясь прибрать власть к своим рукам. Двор прекратился в змеиное гнездо, где каждый стремился занять престол, считая себя достойным короны, чем девчонка. Атанасии пришлось повзрослеть быстрее положенного. В свои девятнадцать лет она надела глухое черное платье, спрятала дрожащие ладони в складках своей юбки и взошла на пустой трон. Из хрупкой принцессы она превратилась во временную правительницу, на плечи которой в один миг свалилась вся тяжесть угасающей империи. Никто не хотел, чтобы нелюбимая всем наследница, взошла на престол. Слуги отказывались присягать в верности перед новой императрицей, министры, почувствовав, что власть досталась той, кого сам император не считал своей кровью, начали принимать попытки перехватить власть. Лишь Лукас не ушел и остался на стороне Атанасии, когда вся империя погрязла в трауре. Теперь, когда она сидела на совете, окруженная врагами, открыто скалящих свои зубы, Лукас неизменно находился у нее за спиной. Он не веселил больше тех, кто так открыто вставал против той, перед которой он сам склонял колено. Бубенцы на его колпаке больше не звенели весело-их перезвон слишком мрачно звучал в тишине зала. Они подошли к той черте, к которой безмолвно шли на протяжении пяти лет. Во взгляде шута, безмолвно стоявшего за спиной своей правительницы, читалось лишь намерение сжечь любого, кто встанет против нее. Он был готов сделать все, лишь бы его королева наконец-то смогла улыбнуться.