Обратный отчет

Исо сидел на жёстком деревянном стуле, прислонившись спиной к шероховатой стене мастерской, и чувствовал, как грубая верёвка впивается в его запястья, оставляя на коже болезненные красные полосы. Внутри было темно, сыро и пахло старой древесиной, пылью и чем-то ещё — возможно, горечью, которая пропитала воздух в тот самый момент, когда она в последний раз посмотрела на него, прежде чем закрыть за собой дверь. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как его привязали к этому стулу, — час, два, целая вечность. Время здесь текло иначе, оно растягивалось и сжималось, как старая резина, теряя всякий смысл и оставляя его наедине с собственными мыслями, которые кружились по спирали, возвращаясь к одному и тому же болезненному воспоминанию. Он думал о том, как она вела себя последние дни, и теперь, сидя в этой тёмной мастерской, он понимал, что должен был заметить раньше, должен был понять по тем мелочам, которые тогда казались ему незначительными, а теперь складывались в одну пугающую картину. Она была холодна с ним — не зла, нет, она не кричала, не обвиняла, не устраивала сцен, а просто отдалилась, как будто между ними выросла невидимая стена, которую он не мог преодолеть. Когда он брал её за руку, она не сжимала его пальцы в ответ, как делала раньше, а просто позволяла лежать своей ладони в его, безжизненной, как усталая птица, которая перестала бороться. Когда он целовал её в макушку перед сном, она не прижималась к нему ближе, не искала его тепла, а просто замирала, как будто его прикосновения больше не имели для неё значения. И её глаза — эти чёрные, глубокие, горящие глаза, в которых он всегда видел отражение своей любви, — теперь были пустыми и холодными, как зимнее море, в котором не было ни жизни, ни тепла. В них не было того блеска, той искры, которая появлялась всякий раз, когда она смотрела на него, когда она улыбалась ему, когда она шептала его имя. Они были просто глазами — красивыми, но мёртвыми, как будто она уже оплакала его, ещё до того, как он узнал о её боли. Он думал тогда, что она просто устала, что переживания последних недель взяли своё, что ей нужно время, чтобы прийти в себя. Он предлагал ей отдохнуть, приносил ей чай, пытался поговорить с ней, но она отделывалась короткими фразами и уходила в свою комнату, оставляя его одного с его тревогой. Он не настаивал, не задавал лишних вопросов, потому что боялся, что если начнёт давить, она замкнётся ещё сильнее. Он думал, что даёт ей пространство, что он поступает правильно, что она сама придёт к нему, когда будет готова. А она готовилась к этому моменту — к тому, чтобы уничтожить его, не оставив ни единого шанса. Воспоминание об этом вечере было таким ярким, таким живым, что он мог ощущать его кожей: она стояла перед ним в том красном платье, которое должно было стать символом начала их новой жизни, их настоящей свадьбы, их общего будущего. Она была прекрасна — в этом платье, которое подчёркивало каждый изгиб её тела, в этих бусинах, вплетённых в её чёрные волосы, которые он сам выбрал для неё, думая, что делает её счастливой. Его сердце тогда забилось быстрее, когда он увидел её, стоящую посреди мастерской, освещённую тусклым светом единственной лампы и мерцающим огнём камина. И он, наивный дурак, подумал, что она устроила ему сюрприз, что она тоже ждёт этого вечера, этой ночи, их настоящей свадьбы. Он слепо пошёл за ней, чувствуя, как внутри него разливается тепло, которое он не испытывал уже очень давно, и он не видел, что в её глазах не было радости, что они были пустыми и холодными, как зимнее море, что её руки, которые он хотел взять в свои, сжимались в кулаки с такой силой, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже кровавые полумесяцы. «Свадьбы не будет, — сказала она, и её голос был ровным, почти безжизненным, как у человека, который уже выплакал все слёзы и теперь остался только с пустотой и болью, которая разъедала его изнутри, превращая её в кого-то чужого, непохожего на ту женщину, которую он любил. — Я не могу выйти замуж за человека, который предал меня». Он не понял сначала. Он думал, что ослышался, что это какая-то шутка, часть сюрприза. Но когда она подошла к камину, в котором уже весело потрескивали дрова, освещая её лицо тёплым, оранжевым светом, и протянула руку к платью, висевшему на вешалке, он почувствовал, как холодный страх пробирается под кожу, замораживая кровь в жилах. Он знал это платье. Он выбирал его для неё несколько дней назад.  «Фадиме, что ты делаешь? — спросил он, делая шаг вперёд, но она подняла руку, останавливая его. Его голос дрожал, потому что он начал догадываться, что сейчас произойдёт, но не мог поверить в это, не мог допустить мысли, что она способна на такое. — Это же платье... наше платье...» «Ты не заслуживаешь этого платья, Исо, — сказала она, и в её голосе была такая боль, что он почувствовал, как она проникает в его душу, разрывая её на части, оставляя только пустоту и осознание того, что он потерял её, возможно, навсегда. — Ты не заслуживаешь ни этого платья, ни бусин, которые я вплела в свои волосы для тебя. Ты не заслуживаешь ни этой свадьбы, ни меня. Ты предал меня, Исо… ты..даже не знаешь, как мне больно». Она отцепила платье с вешалки, и он смотрел, как она бросает его в огонь. Ткань вспыхнула мгновенно, как сухая бумага, и он почувствовал запах горелого шёлка и кружева. Огонь жадно лизал ткань, распространяясь по всей поверхности, превращая белое платье в чёрный, обугленный пепел, который медленно оседал на дно, смешиваясь с золой. Затем она вырвала бусины из своих волос — те самые, которые он так любил перебирать пальцами, когда они лежали в постели, те самые, которые он выбрал для неё, думая о том, как они будут блестеть в её чёрных волосах, — и бросила их в огонь. Они зашипели, почернели и исчезли в пламени, и он чувствовал, как каждая из них обжигает его сердце, оставляя на нём шрамы, которые никогда не заживут. «Ты знал, — сказала она, и в её голосе появилась сталь, та самая сталь, которую он видел у неё только в самые опасные моменты, когда она была готова убивать, когда её глаза становились тёмными и холодными, как бездонные колодцы, в которых не было ни света, ни надежды. — Ты знал всё это время, и ты молчал. Ты смотрел мне в глаза, когда я рассказывала тебе о своих страхах, ты держал меня за руку, когда я плакала, ты строил планы на наше будущее, зная, что оно построено на лжи». Он хотел объяснить, хотел сказать, что молчал не потому, что хотел причинить ей боль, а потому, что боялся потерять её, что его ложь была не предательством, а попыткой защитить, что он не знал, как сказать ей правду, не разбив ей сердце. Но слова застревали в горле, потому что он знал — это не оправдание. Это признание собственной слабости, собственного страха, собственного эгоизма. «Я защищал свою семью, Фадиме, — сказал он, и его голос дрожал, потому что он знал, что эти слова только сделают больнее, но он не мог лгать ей снова, не мог скрывать правду, которая и так уже вышла наружу. — Я не мог предать своих. Я не мог...» «А я? — перебила она, и в её голосе появилась такая боль, что он почувствовал, как она разрывает его на части, как острый нож, который вонзается в его грудь и проворачивается там, оставляя кровоточащую рану, которая никогда не заживёт. — Я разве не была частью твоей семьи? Я разве не была той, для кого ты готов был умереть? Я разве не была той, кого ты любил? Или я была просто частью твоего плана, Исо? Просто пешкой в твоей игре, которую можно было использовать и выбросить, когда она переставала быть полезной?» «Ты никогда не была пешкой, — сказал он, и его голос был хриплым, почти умоляющим, потому что он видел, как она страдает, и не мог ничего сделать, чтобы остановить эту боль, чтобы вернуть её, чтобы стереть из её памяти всё, что он сделал. — Ты была всем. Ты была моей жизнью. Я люблю тебя, Фадиме. Я всегда любил тебя. С самого первого дня, когда увидел тебя. Я просто... я просто боялся потерять тебя. Я боялся, что если ты узнаешь правду, ты уйдёшь. Что ты никогда не сможешь полюбить меня, если узнаешь, кто я на самом деле». «Но я уже знала, кто ты, — сказала она, и в её голосе была горечь, такая сильная, что она обжигала его изнутри, как тот самый огонь, который только что уничтожил их платье. — Я знала, что ты Фуртуна. Я знала, что ты часть этой проклятой семьи. Но я любила тебя. Несмотря ни на что. Я любила тебя, потому что ты был не таким, как они. Потому что ты был лучше. А ты оказался точно таким же. Ты лгал мне. Ты использовал меня. Ты предал меня». Она замолчала, и в её глазах блеснули слёзы, которых она не могла больше сдерживать. Они текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки, и она не вытирала их. Она просто стояла и смотрела на него, и в её взгляде была такая боль, что он почувствовал, как она проникает в его душу, разрывая её на части. Затем она подняла руку, и он увидел в её пальцах пистолет. Тот самый, который он подарил ей на день рождения, чтобы она могла защитить себя. И теперь она держала его в руке, направляя на него, и в её глазах не было слёз, только холодный, стальной блеск, который он видел у неё только в самые опасные моменты. «Ты предал нашу любовь, Исо, — сказала она, и её голос был спокоен, слишком спокоен, как у человека, который принял решение и не собирается его менять. — И я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить тебя». Он не сопротивлялся, когда Чакыр, который только зашел, бесшумно приблизился к нему. Он даже не пытался бежать. Он просто стоял и смотрел на неё, пока Чакыр закручивал верёвки на его запястьях, привязывая его к спинке стула, чувствуя, как грубая ткань впивается в кожу, и в его душе не было ни страха, ни гнева — только пустота, которая заполняла всё его существо. Она подошла ближе, остановилась в нескольких сантиметрах от него, и в её глазах была такая боль, что он почувствовал, как она проникает в его душу, разрывая её на части. «Я не могу тебя простить, Исо, — сказала она, и её голос дрогнул, но она взяла себя в руки, заставив себя говорить ровно. — Но я не хочу, чтобы ты страдал. Я не хочу, чтобы ты оказался в центре этой войны. Ты будешь сидеть здесь до тех пор, пока все не закончится. А потом... потом мы разведемся. И ты уйдёшь из моей жизни навсегда». Она развернулась и вышла, не оглядываясь. Чакыр последовал за ней, и дверь мастерской захлопнулась, оставляя его в темноте, с привязанными к стулу руками и пустотой в груди, которая заполняла всё его существо, не оставляя места ни для чего другого. Только огонь в мангале продолжал гореть, бросая на стены танцующие тени, и он смотрел на них, чувствуя, как тепло постепенно угасает, оставляя после себя только холод и пепел. Ночь тянулась бесконечно. Исо сидел в темноте, прислушиваясь к звукам за стеной, к редким шагам в коридоре, к голосам, которые доносились издалека, но не мог разобрать слов. Он думал о ней — о том, как она плакала, когда уходила, о том, как её плечи дрожали, когда она закрывала дверь, о том, как она сжимала пистолет в руке, как будто это было единственное, что могло удержать её от того, чтобы броситься к нему. Он знал, что она страдает, что она разбита, что она не знает, как жить дальше, и это знание разрывало его изнутри, потому что он был причиной её боли. Он не мог исправить это, не мог вернуть время назад, не мог стереть ту ложь, которую он сказал, ту правду, которую он скрыл. Он мог только сидеть здесь и ждать, пока она решит, что с ним делать. Дверь мастерской скрипнула, и он поднял голову, ожидая увидеть её. Но в проёме стоял Адиль. Его силуэт был тёмным, почти сливающимся с тенями, и он стоял на пороге несколько секунд, молча, просто смотрел на Исо изучающим взглядом, в котором смешивались усталость, боль и что-то ещё, чему Исо не мог подобрать названия, но что заставляло его сердце биться быстрее от тревоги. Адиль закрыл за собой дверь и подошёл ближе. Он не спешил, его шаги были тяжёлыми, как будто каждый шаг давался ему с трудом. Он остановился перед Исо, посмотрел на него сверху вниз, и в его взгляде было столько всего, что Исо не мог выдержать этого — опустил глаза, чувствуя себя нашкодившим ребёнком, которого поймали за руку. Адиль молчал долго. Секунды растягивались в минуты, и тишина в мастерской становилась всё более тяжёлой, почти осязаемой. Исо чувствовал на себе его взгляд, и этот взгляд был тяжелее любых слов. Он ждал приговора, ждал, что Адиль скажет что-то, что разрушит последнюю надежду, которая ещё теплилась в его груди. Но Адиль не сказал ничего. Он просто подошёл к стулу и начал развязывать верёвки. Грубая ткань впивалась в его пальцы, но он не обращал на это внимания. Он развязал сначала одну руку, потом другую, и Исо почувствовал, как кровь приливает к онемевшим запястьям, вызывая острую, колючую боль, которая пронзила его до самого сердца. После и сам сел на противоположный стул. — Брат, я... — начал Исо, но тот поднял руку, заставляя его замолчать. — Я не буду слушать твои оправдания, — сказал Адиль, и его голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Я пришёл не для этого. Исо смотрел на него, не веря своим глазам. Он ожидал гнева, ожидал обвинений, ожидал, что Адиль скажет ему, что он больше не часть их семьи, что он предал их и теперь должен уйти. Но вместо этого Адиль развязал его и сидел перед ним, глядя на него с какой-то странной смесью боли и тепла, которую Исо не мог понять. — Я не виню тебя, — сказал Адиль, и его слова прозвучали как удар, как гром среди ясного неба. — Я не виню тебя ни в чём. Я злюсь, Исо. Мне обидно и больно. И я думаю, что я потерял часть себя, когда узнал, что ты знал и молчал. Но я не виню тебя. Я знаю, что ты делал это не из злобы. Ты делал это из страха. Может быть из любви и желания защитить свою семью, я не знаю, правда. Исо смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы, которые он не мог сдержать. Он не понимал, как этот человек, который должен был ненавидеть его, который должен был выгнать его из своей жизни, мог стоять перед ним и говорить такие слова. Адиль замолчал, и в тишине было слышно, как его дыхание становится ровнее, как он пытается успокоиться, взять себя в руки. — Но ты должен понять одну вещь, — сказал он, и его голос стал твёрже, почти стальным. — Фадиме не сможет простить тебя сразу. Она будет злиться. Она будет плакать и говорить тебе ужасные вещи. И ты должен будешь это выдержать. Ты должен будешь быть рядом с ней, даже когда она будет отталкивать тебя. Ты должен будешь доказывать ей каждый день, что ты изменился. Что ты готов бороться за неё. Что ты готов ждать столько, сколько понадобится. — Я готов, — сказал Исо, и в его голосе была такая решимость, что Адиль на мгновение задумался, не переоценивает ли он этого парня. — Я готов сделать всё, чтобы вернуть её доверие и ждать столько, сколько нужно. Если она попросит я готов стоять встать  на коленях и умолять её о прощении. Я готов отказаться от своей семьи, от своего имени, от всего, что у меня есть, если это поможет ей простить меня. Адиль посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и в его глазах было что-то такое, что Исо не мог прочитать — возможно, надежда, возможно, сомнение, возможно, понимание того, что этот парень действительно готов пойти на всё ради его сестры. — Тогда у тебя есть шанс, — сказал он, и его голос был сухим, почти безразличным, но Исо знал этого человека достаточно хорошо, чтобы различать под этой маской надежду, которая теплилась в его душе. — Не трать его зря. Он поднялся на ноги, и его лицо стало суровым, почти замкнутым, как будто он переключился на другую, более важную тему, которая требовала его немедленного внимания. — Теперь давай поговорим о другом, — сказал Адиль, и его голос стал твёрже, почти стальным. — Над нами висит угроза. Тимур Волков. Ты же ведь знаешь, кто это? — Конечно знаю, — сказал Исо, чувствуя, как его тело напрягается при одном упоминании этого имени. — Опасный человек. Ты же его посадил? В чем проблема?  — Проблема в том, что он сбежал, — сказал Адиль, и в его голосе была горечь, такая сильная, что Исо понял: этот человек причинил ему много боли. — И очевидно он не собирается меня забывать. Он начал посылать мне «подарки» - слитки золота с выгравированными цифрами. Обратный отсчёт. Прямое сообщение о том, что он собирается сделать. Якобы, это его способ сказать мне, что моё время на исходе. Обратный отсчёт до моей смерти. Исо почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он смотрел на Адиля, и в его глазах была такая решимость, что он понял: этот человек не собирается сдаваться. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он, чувствуя, как его тело напрягается, готовое к действию. — Ты должен помочь мне защитить мою семью, — сказал Адиль, и в его голосе была такая уверенность, что Исо понял: он не один. — Сначала мы закончим с Фуртуной. Ширин, Хиджран, все, кто причастен к этой истории, должны понести наказание. Оруч уже получил своё. Теперь их очередь. Мы заберём всё имущество Фуртуны — земли, дома, деньги. Всё, что принадлежит им, перейдёт к нам. Они должны заплатить за то, что сделали. Исо тяжело вздохнул, но ничего не сказал против. Он знал, что это верное решение. Он знал, что его семья заслужила это наказание. И ему было всё равно, что они заберут всё имущество Фуртуны — он никогда не был привязан к деньгам, к землям, к домам. Всё, что его интересовало, — это его жена. Она могла забрать всё, что у него было, и он не сказал бы ни слова против. — Я согласен, — сказал он, и в его голосе не было сомнения. — Они заслужили это. Я понимаю. Я не буду мешать тебе. Адиль кивнул, и в его глазах промелькнула тень благодарности, которая исчезла так же быстро, как и появилась. — Что касается самого Волкова, я не знаю, когда он нанесёт удар, — продолжил Адиль, и его голос стал тише, почти шёпотом, как будто он боялся, что стены могут услышать его. — Но я знаю, что он нанесёт его. Мы должны быть на шаг впереди, — сказал Адиль, и его глаза стали холодными, почти стальными. — Я уже начал кое-что. У меня есть люди, которые следят за ним. Они нарыли информацию, которая может нам помочь. Но мне нужна твоя помощь. — Я сделаю всё, что нужно, — сказал Исо, и в его голосе не было сомнения. Адиль посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и в его глазах было что-то такое, что Исо не мог прочитать — возможно, надежда, возможно, сомнение, возможно, понимание того, что этот парень действительно готов пойти на всё ради его семьи. — Тогда слушай внимательно, — сказал Адиль, и его голос стал ещё тише, почти неслышным. — У меня есть план. Мы не можем действовать открыто. Об этом знают только я и ты. Исо подался вперёд, чувствуя, как каждая мышца его тела наливается напряжением в ожидании того, что скажет Адиль. Тот говорил тихо, почти шёпотом, и в его словах было так много недомолвок и намёков, что Исо с трудом улавливал общий смысл, но понимал главное: они вступают в игру, где ставки слишком высоки, а цена ошибки — жизнь. Этот разговор затянулся больше часа. Голова у Исо уже начала раскалываться от напряжения, но он не позволял себе расслабиться, упрямо вслушиваясь в каждое слово, переспрашивая, уточняя детали, стараясь не упустить ни одной важной нити, которая могла бы спасти их всех. — Ты понимаешь, что я говорю? — спросил Адиль, и его голос был холодным, почти стальным. — Понимаю, — сказал Исо, и в его голосе была такая уверенность, что Адиль кивнул, удовлетворённый ответом. — Тогда мы начнём после вынесения наказания, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Я дам тебе знать, что нужно делать. Он развернулся и направился к выходу, но у самой двери остановился и обернулся. Его лицо было серьёзным, почти суровым, и в его глазах была такая боль, что Исо почувствовал, как она проникает в его душу. — Исо, тебе нужно быть очень терпеливым, — сказал он, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Она обязательно узнает, что ты готов ждать её столько, сколько понадобится. А пока... просто будь рядом. Не оставляй ее.  Он вышел из мастерской, и дверь захлопнулась за ним, оставляя Исо в темноте, с освобождёнными руками и пустотой в груди. Но в этой пустоте, где-то глубоко внутри, начала зарождаться надежда — маленькая, хрупкая, почти незаметная, но она была там. — Исо сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на тонкую полоску света, пробивавшуюся сквозь щель в досках, которыми был заколочен единственный оконный проём. Прошло два дня. Два дня, двадцать четыре часа, тысяча четыреста сорок минут, и он считал каждую из них, потому что каждая секунда, проведённая в этой тёмной мастерской, была похожа на вечность. Два дня он слушал звуки свадьбы, доносившиеся из главного дома, два дня он слышал смех, музыку, голоса, два дня он знал, что она там, что она улыбается, что она делает вид, что всё хорошо, хотя внутри неё всё горело. И он не мог быть рядом с ней. Он не мог объяснить. Он не мог исправить то, что разрушил. Он вспоминал её глаза — те самые, в которых больше не было того блеска, той искры, которая появлялась всякий раз, когда она смотрела на него. Он вспоминал, как она бросала платье в огонь, как она вырывала бусины из своих волос, как она держала пистолет в руке, направляя его на него. «Ты предал нашу любовь, Исо. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить тебя». Эти слова въелись в его память, застряли где-то под рёбрами, пульсировали в такт сердцу, отдаваясь глухой болью в каждой клетке тела. Она была права — он знал это. Знал так же ясно, как знал, что небо над Трабзоном бывает серым перед дождём, а море у берега — холодным даже в июле. Он предал её. Не потому что хотел, не потому что планировал, а потому что испугался. Потому что выбрал молчание вместо правды, потому что решил, что ложь защитит их лучше, чем честность. Глупец. Дверь мастерской резко распахнулась, и в проёме появился Мика. Его лицо было бледным, как мел, а на лбу выступил пот, хотя в помещении было прохладно. Он тяжело дышал, как будто бежал всю дорогу, и его руки дрожали, когда он сжимал их в кулаки, пытаясь успокоиться. — Исо, босс сказал, доложить тебе в случае чего, — выдохнул он, и его голос срывался на шёпот, — Фадиме, Элени, Эсме и Адиля похитили. Их забрал Волков.  Исо почувствовал, как его сердце пропустило удар. Внутри него всё оборвалось, и он почувствовал, как его тело наполняется холодным, ледяным страхом, который сковывал каждую клетку его тела, лишая его способности мыслить, дышать, существовать. Он не знал, что именно он чувствовал — панику, ярость, отчаяние, — но всё это смешалось в один огромный, пульсирующий комок, который застрял где-то в груди и не давал ему дышать. — Что? — спросил он, и его голос был хриплым, почти чужим, как будто он слышал его со стороны. — Что ты несешь, парень? Когда? Как? — После того как всех отправили на корабле, мы поехали обратно в Кочари, — сказал Мика, и его голос дрожал, как лист на ветру. — Я ехал за ними на отдельной машине. На мосту стоял какой-то слиток золота. А потом всё случилось так быстро... Я не успел ничего сделать. Они вырубили меня. Я очнулся, а там никого нет. Исо почувствовал, как его тело начинает дрожать. Он не мог думать. Не мог дышать. Не мог ничего делать, кроме как смотреть на Мику и чувствовать, как внутри него всё рушится. — Ты видел их? — спросил он, и его голос был резким, почти грубым, как у человека, который пытается удержать контроль, но чувствует, как он ускользает из его рук. — Ты видел, как их увозили? — Да, — сказал Мика, и в его глазах была такая боль, что Исо понял: он говорит правду. — Я видел, как их машину окружили. Я пытался догнать, но меня вырубили сзади. Я не знаю, куда они поехали. Не знаю, что с ними сейчас. Не знаю, живы ли они. Исо почувствовал, как его тело наполняется яростью. Он не знал, кто похитил его семью. Не знал, где они сейчас. Не знал, живы ли они. Он уничтожит любого, кто посмел причинить им боль. Но сейчас ему срочно надо было найти брата. — Оруч? — спросил он, и его голос был резким, почти грубым. — Где Оруч? — Он в больнице, — сказал Мика, и его голос дрогнул. — На порту, когда всё это происходило, он сцепился с Чакыром. Случайно попал в него. Чакыр в больнице, Оруч с ним. Исо сжал челюсти, чувствуя, как внутри него поднимается волна гнева. Он знал Оруча, знал, что тот не способен на хладнокровное убийство, но он также знал, что его брат готов на всё, когда речь идёт о защите семьи. Но сейчас это не имело значения. Сейчас важно было только одно — найти их. — Дай мне телефон, — сказал Исо, и его голос был холодным, почти стальным. — Я должен позвонить Гезепу. Мика протянул ему телефон, и Исо быстро набрал номер. Гезеп ответил после первого гудка, и его голос был встревоженным, почти паническим. — Мика? Что случилось? — спросил он. — Гезеп, это Исо, слушай меня внимательно, — сказал Исо, и его голос был таким твёрдым, что Гезеп замолчал на полуслове. — Фадиме, Элени, Эсме и Адиля похитили. Люди Волкова перехватили их на мосту. Он сбежал из тюрьмы и теперь мстит. Нам нужно найти их. Срочно. Возвращайся и собери всех людей, кого сможешь. Проверь все дороги, все выезды из города. Я собираю людей Фуртуна. Мы будем искать их вместе. — Что? Что значит похитил? Аллах, какое же это Божье наказание. Как же не сдохнет этот Волков, — процедил Гезеп, и в его голосе послышалась такая смесь усталости и ярости, что Исо на мгновение представил его лицо — перекошенное от злости, сжатые челюсти, пальцы, сжимающие трубку так, что костяшки побелели. — Сколько уже можно. Эта скотина, как таракан — сколько ни дави, всё равно вылезет. Ладно, я понял. Я сделаю всё, что смогу. Жди новостей. Исо отключил звонок и посмотрел на Мику. В его глазах была такая ярость, такая боль, такая отчаянная решимость, что Мика невольно отступил на шаг. — Собирай всех людей Кочари, — сказал Исо, и его голос был холодным, почти безжизненным. — Всех, кто может помочь. Я сначала найду брата и потом мы подключим всех Фурутна. Мы найдём их, чего бы это ни стоило. Ты меня понял, Мика?  Мика кивнул и выбежал из мастерской, оставляя Исо одного. В этот момент он осознал, что весь их план катиться к чертям. Этот Волков опередил их на несколько шагов. И как действовать в этом случае? Исо стоял посреди тёмной комнаты, сжимая в руках телефон, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, что-то, что он не мог контролировать. Он не знал, где они сейчас. Не знал, живы ли они. Но он знал одно: он найдёт их. Он уничтожит любого, кто посмел причинить им боль. Он вышел из мастерской, вдохнул свежий воздух, и его глаза привыкли к свету. Он слышал, как Мика уже собирает людей, как раздаются голоса, как машины заводятся и выезжают со двора. Он слышал, как его люди перекрывают дороги, как они проверяют каждую машину, каждый дом, каждую тропу. Он слышал, как Гезеп звонит ему каждые пять минут с отчётами, которые не приносят ничего нового. И он ждал. Он ждал, когда кто-то скажет ему, что его семья найдена. Когда кто-то скажет ему, что она жива. Что она цела. Что она вернётся к нему. Но новостей не было. Только тишина, которая становилась всё громче, и страх, который становился всё сильнее. И он смотрел на дорогу и думал о том, что, возможно, он никогда не увидит её снова. Что, возможно, он потерял её навсегда. И эта мысль была хуже любого наказания, хуже любой боли, хуже любой смерти.