Обратный отчет

Воздух в машине был тягучим и тяжёлым, как патока, и Фадиме казалось, что она задыхается в этом пространстве, где даже молчание казалось слишком громким. Эсме сидела на переднем пассажирском сиденье, её руки были сжаты в кулаки на коленях, а взгляд был устремлён в окно, за которым проплывали вечерние горы, уже начинающие темнеть, но она не видела их — она видела только свой гнев, который клокотал где-то внутри, готовый выплеснуться наружу. Адиль сидел за рулём, его спина была прямой, а пальцы сжимали руль так, что костяшки побелели, и он молчал, потому что знал, что любое слово, сказанное сейчас, станет искрой, которая подожжёт пороховую бочку. Фадиме и Элени сидели на заднем сиденье, и между ними висела та особенная тишина, которая бывает, когда люди знают, что скоро произойдёт что-то неизбежное, но не могут предсказать, когда именно это случится. — Ты обещал мне, Адиль, — сказала Эсме, и её голос был тихим, но в этой тишине он звучал как приговор, как обвинение, которое невозможно опровергнуть. — Ты сказал, что это будет только имущество. Что они потеряют деньги, дома, землю, но не жизнь. А ты отправил их в море на три дня. Черт, ты не сказал мне, что будешь их пытать. — Они продали твою дочь, Эсме, — ответил Адиль, и его голос был ровным, почти безжизненным, но Фадиме знала этого человека достаточно хорошо, чтобы различать под этой маской усталость и боль, которые он носил в себе все эти годы. — Они продали её, когда она была младенцем. Они заставили тебя оплакивать её двадцать лет. И ты хочешь, чтобы я просто забрал у них дома? — Я хочу, чтобы ты перестал быть тем человеком, которого ты ненавидишь, — сказала Эсме, и в её голосе появилась такая горечь, что Фадиме почувствовала, как она проникает в её душу, оседая там тяжёлым, холодным камнем. — Я хочу, чтобы ты не превращался в чудовище, которое мстит, не думая о последствиях. Я люблю тебя, Адиль. Но я не хочу видеть, как ты становишься таким же, как они. Фадиме смотрела на них, но не особо вникала в разговор. В её голове всё это время крутились одни и те же мысли, как заезженная пластинка, которую невозможно остановить, как будто кто-то зациклил одну и ту же запись на бесконечное повторение. Она думала о том, что сказала Зарифе на корабле. Когда та спросила, где Исо, она ответила: «Я не знаю, где он. Может умер, может сбежал. У меня нет такого мужа». Она сказала это с такой холодностью, с таким безразличием, что сама себе не верила, потому что это была ложь. Чистая, отвратительная ложь, которую она произнесла, чтобы защитить себя, чтобы не показать свою слабость. Каждое слово, сказанное в тот момент, было как нож, который она вонзила в себя, потому что каждое из них было неправдой. Не было ни секунды, когда она не думала о нём. Ни секунды, когда она не вспоминала его голос, его глаза, его руки, которые держали её, когда она плакала, его дыхание, которое согревало её, когда она засыпала у него на груди.  Но её сердце разрывалось на части от этого предательства, и она не могла понять, как человек, который клялся ей в любви, мог скрывать от неё правду так долго, как он мог смотреть ей в глаза и говорить, что они построят свою жизнь вместе, зная, что эта жизнь построена на лжи. Она думала, что их любовь была настоящей, что всё, что они пережили, имело смысл, что она не ошиблась, когда решила довериться ему, когда позволила себе быть уязвимой, когда впустила его в своё сердце, которое она так долго держала закрытым. Но вселенная, казалось, решила проучить её, показав, что Фуртуна — это Фуртуна, и доверять им нельзя, какими бы нежными они ни казались. Она почувствовала себя глупой, наивной девочкой, которая поверила в сказку и теперь расплачивается за это самым жестоким образом. Это была первая ошибка в её жизни — не стратегическая, не просчитанная, а настоящая, человеческая ошибка, за которую она теперь расплачивалась каждой минутой, проведённой в тишине этой машины. Она закрыла глаза, и перед её внутренним взором снова возникло его лицо — испуганное, растерянное, умоляющее, когда она направила на него пистолет. Она вспомнила, как он сказал: «Я защищал свою семью, Фадиме». И она ответила: «Я разве не была частью твоей семьи?» А он не нашёл, что ответить. Она оставила его там, привязанного к стулу, и даже не обернулась. И теперь она сидит здесь, в этой машине, и понимает, что, возможно, они никогда не сможет его простить.  Она так погрузилась в свои мысли, что не сразу заметила, как машина начала замедляться. Только когда Адиль резко нажал на тормоз и они остановились прямо посреди моста, она подняла голову. Адиль вышел из машины, и она увидела, как он подходит к чему-то на асфальте и наклоняется. Через секунду он выпрямился, и в его руке блеснул золотой слиток. Его лицо стало напряжённым, он сжал челюсти, и его пальцы сжали металл так, что, наверное, на нём остались отпечатки. Мост был пустым, ветер с моря был холодным и резким, и Фадиме показалось, что в этой пустоте есть что-то зловещее, что-то, что предвещает беду. — Чёрт, опять, — выдохнула Эсме, и в её голосе появилась такая тревога, что Фадиме почувствовала, как холодный страх пробирается под кожу, замораживая кровь в жилах. — Опять? Что значит опять, мама? — спросила Элени, взволнованным и напряженным голосом.  Фадиме не успела переварить их слова, потому что в следующую секунду всё произошло слишком быстро, слишком резко, как в кошмаре, который невозможно остановить, как будто кто-то нажал на ускоренную перемотку и теперь мир двигался в два раза быстрее, чем она могла воспринимать. Эсме выскочила из машины, и в тот же момент их окружили люди в чёрных костюмах. Они двигались бесшумно, как тени, и в их руках блестело оружие, которое они не прятали, потому что им не было нужды скрываться. Единственный человек, который держал при себе людей в костюмах и которого Фадиме знала лично, был Волков. И когда она увидела человека, выходящего из противоположной машины с вальяжной походкой и слишком самодовольной улыбкой, она поняла: это он. Он вернулся. Он вышел из тюрьмы, и он пришёл за ними. Потому что за все грехи, надо платить. Даже если эти грехи вы совершаете с благими намерениями.  — Адиль Кочари, — сказал Волков, и его голос был вкрадчивым, почти ласковым, как будто он разговаривал с давним другом, а не с человеком, которого он собирался уничтожить. — Как приятно тебя видеть. Я так долго ждал этой встречи. Ты не представляешь, сколько ночей я не спал, думая о тебе. Как ты себя чувствуешь, мой старый друг?  — Ты не имеешь права здесь находиться, — сказал Адиль, и его голос был холодным, почти стальным, но Фадиме слышала, как он дрожит, как он пытается сохранить контроль, но чувствует, как он ускользает из его рук. — Ты должен быть в тюрьме. Как ты вышел?  — Как не культурно, отвечать вопросом на вопрос. Но если тебе так интересно, я отвечу. Конечно я должен сидеть в тюрьме, — согласился Волков, и его улыбка стала шире, почти хищной. — Но я сбежал, как ты мог заметить. И теперь я здесь, чтобы забрать то, что принадлежит мне. Твою жизнь, Адиль. Ты отнял у меня все. Теперь я отниму у тебя всё. Фадиме повернула голову и увидела, как Мику, который ехал за ними на отдельной машине, опускают на пол, и он падает без сознания. Она хотела закричать, предупредить его, но в ту же секунду один из людей в чёрном подошёл к ней и зажал её рот рукой. Резкий запах химикатов заполнил её лёгкие, и мир поплыл, превращаясь в тёмную, тягучую пустоту, в которой не было ни боли, ни страха, ни надежды. Она очнулась на том же мосту. Это был тот же асфальт, те же ограждения, тот же холодный ветер, который дул с моря, но теперь всё было иначе. Фадиме сидела привязанная к стулу, и её руки болели от того, что она пыталась вырваться, во рту был кляп. Она повернула голову и увидела Эсме и Элени — они были привязаны к таким же стульям, но каждая из них стояла в разных углах, образуя треугольник. Между ними не было никакой связи, никакой возможности помочь друг другу, и это осознание было хуже любой физической боли. За их спинами стояли огромные фуры, заведённые и готовые к движению. Их двигатели гудели, и от этого гула у Фадиме начинала кружиться голова. Адиль лежал без сознания в центре этого треугольника, и его тело было неподвижным, как будто он был мёртв. — Красивая картина, правда? — раздался голос Волкова. Он стоял в нескольких метрах от них, скрестив руки на груди, и смотрел на них с таким удовольствием, будто наслаждался каждым мгновением их страха. — Три женщины, привязанные к стульям. Три жизни, которые зависят от одного решения. И один мужчина, который должен сделать этот выбор. Или, скорее, не должен. Потому что я сам решу, кто останется в живых. Я только хочу, чтобы он помучился немного. Чтобы он понял, каково это — терять тех, кого любишь. Фадиме повернула голову и посмотрела на синюю фуру, которая стояла за её спиной. Как иронично — прямо в цвет глаз Исо. Того самого оттенка, который она столько раз ловила на себе, когда он смотрел на неё с той особенной теплотой, которую она сейчас, сидя здесь, привязанная к стулу, вдруг вспомнила с такой отчаянной ясностью, будто видела его впервые. Она всегда считала его глаза просто голубыми, но сейчас, когда синяя фура маячила прямо перед ней, готовая в любой момент сорваться с места и раздавить её, она вдруг поняла, что цвет его глаз был намного глубже — он был похож на море в ясный день, когда небо отражается в воде и невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое. А теперь она сидит здесь, и синяя фура, такая же яркая, как его глаза, напоминает ей о том, что она, возможно, никогда больше не увидит этот взгляд. Что она никогда больше не сможет утонуть в этом цвете, который был для неё единственным якорем в этом безумном мире. Она хотела бы увидеть его ещё раз. Просто увидеть. Просто знать, что он жив. Что он где-то там, и его глаза всё ещё горят тем же огнём, который она так любила. Боже, вот бы Исо был рядом сейчас. Но она не знала, увидит ли его когда-нибудь. И это было самое страшное. Какая карма. Всего несколько дней назад она сама стояла над ним, смотрела, как Чакыр затягивает верёвки на его запястьях, и чувствовала холодное удовлетворение от того, что он наконец-то заплатит за свою ложь. А теперь она сидит здесь, привязанная к стулу, и ждёт, когда огромная фура раздавит её, и в этом жесте вселенной было столько горькой иронии, что ей хотелось смеяться, хотя на самом деле хотелось плакать. Она поняла, как глупо было не дать ему шанса. Не выслушать. Не попытаться понять, почему он молчал так долго. Она думала, что у них ещё будет время — время на разговоры, на ссоры, на примирения, на то, чтобы решить, смогут ли они быть вместе после всего, что произошло. Она думала, что её боль никуда не денется, что она сможет разобраться в себе, когда утихнет первый гнев. А теперь времени нет. И она никогда не узнает, смогла бы она его простить. Никогда не узнает, смогла бы она снова довериться ему. Никогда не узнает, смогла бы она быть с ним. И это осознание было хуже, чем страх смерти. Хуже, чем холод верёвок на запястьях. Хуже, чем гул двигателя, который становился всё громче с каждой секундой. Адиль открыл глаза. Его взгляд был мутным, но он быстро поднялся, опираясь на дрожащие руки. Фадиме смотрела на то, как её брат пытается прийти в себя, как он оглядывается, пытаясь понять, что произошло. Волков стоял в нескольких метрах от него, скрестив руки на груди, с той самой отвратительной улыбкой, которую Фадиме ненавидела больше всего на свете, — улыбкой человека, который знает, что он победил, и наслаждается каждым мгновением своей победы. — Адиль, — сказал он, и его голос был вкрадчивым, почти ласковым. — Я рад, что ты очнулся. Я уже начал беспокоиться, что ты пропустишь самое интересное. — Тимур, как будто специально, выдержав театральную паузу, продолжил, — У меня есть для тебя предложение. Ты должен выбрать только одну из них. Сестра, жена или дочь. Кого ты спасёшь? Адиль медленно перевёл взгляд с одной женщины на другую, и в его глазах была такая боль, что Фадиме почувствовала, как она проникает в её душу, оседая там тяжёлым, холодным грузом, который невозможно сдвинуть с места. Она знала этот взгляд — она видела его только однажды, когда он смотрел на тело отца, когда тот лежал в гробу, и Адиль не плакал, но в его глазах была такая пустота, что Фадиме поняла: он никогда не будет прежним. Но сейчас эта пустота была другой — в ней была не только боль, но и отчаяние, и осознание того, что он должен сделать выбор, которого не должен был делать ни один человек. Она смотрела на него и понимала, что он не выберет её. Не потому, что не любит, а потому, что у него есть Эсме — женщина, которую он ждал двадцать лет, и Элени — дочь, которую он только что обрёл и которую не успел узнать. Может у него получится спасти их обоих. А она... она всегда была сильной. Она всегда справлялась сама. С детства она знала, что никто не придёт и не спасёт её, что она должна выживать одна, потому что мир был жестоким, а люди — непредсказуемыми. И она не хотела, чтобы он мучился выбором, который всё равно будет стоить ему жизни. Она не хотела, чтобы он нёс на себе тяжесть этого решения до конца своих дней, даже если она не переживёт эту ночь. Она закрыла глаза и подумала о том, что, наверное, это и есть её судьба — всегда быть той, которую оставляют. Всегда быть той, которую выбирают последней. Всегда быть той, которая уходит, чтобы другие могли остаться. И она приняла это. Потому что так было всегда. И, наверное, так будет всегда. — Ты не сделаешь этого, — сказал Адиль, и его голос был тихим, но твёрдым. — Ты не посмеешь. — Посмею, — сказал Волков, и его голос был холодным, как лёд. — Ты не знаешь, на что я способен. Ты думал, что посадив меня в тюрьму, ты избавился от меня? Как это было самоуверенно с твоей стороны. Я никогда не оставляю дело, на пол пути. Особенно если оно касается мести.  В этот момент фуры начали газовать — сначала тихо, почти незаметно, как будто кто-то просто проверял двигатели, но через секунду гул стал оглушительным, заполняя собой всё пространство, проникая в уши, в грудь, в самую глубину сознания, и Фадиме чувствовала, как земля под ней начинает дрожать, вибрировать, как будто где-то под асфальтом просыпался древний зверь, готовый вырваться наружу и поглотить всё на своём пути. Фуры стояли в каких-то десяти метрах от них. Она смотрела, как Адиль делает шаг в сторону Элени — она видела, как его нога поднимается, как он переносит вес тела, как его рука тянется вперёд, будто он уже готов схватить её и вытащить из этого ада. Она видела, как его лицо искажается от напряжения, как он пытается успеть, пытается сделать выбор, который спасёт хотя бы одну из них. Но он не успел. Потому что люди Волкова, которые до этого момента стояли неподвижно, как статуи, вдруг пришли в движение, и через секунду они уже схватили его за плечи, за руки, поволокли назад, оттаскивая от Элени, от Эсме, от неё. Адиль сопротивлялся — она видела, как он пытается вырваться, как его мышцы напрягаются, как он бьёт локтями, пытаясь освободиться, но их было слишком много, и они были слишком сильны. Один из них наклонился к его уху и что-то прошипел — она не слышала слов, только шипение, похожее на змеиное, которое пронзило воздух и заставило Адиля замереть на мгновение. А через секунду его голова дёрнулась назад, и он рухнул на землю, как подкошенный, от удара по затылку чем-то тяжёлым — камнем или рукояткой пистолета, она не могла разобрать в этом хаосе. Его тело упало на асфальт с глухим стуком, и он больше не двигался. Фадиме хотела закричать, но голос застрял в этом чёртовом кляпе. Она знала — это конец. Они потеряли его. Они потеряли надежду. И теперь они остались одни, привязанные к стульям, перед лицом смерти, которая уже начала своё приближение. Гул фур становился всё громче, и она чувствовала, как воздух вокруг неё становится горячим от работающих двигателей. Она смотрела на неподвижное тело брата и понимала, что, возможно, они никогда не выберутся отсюда. Что, возможно, это последнее, что она видит. Повернув голову, среди шума и света, она снова увидела синюю фуру и вспомнила его глаза. И ей стало легче. Потому что хотя бы это она запомнит. Фадиме не успела даже понять, что происходит, — мир вокруг неё взорвался ослепительной вспышкой боли, от удара по голове и она почувствовала, как её тело становится чужим, непослушным, как будто кто-то перерезал нити, которые связывали её с реальностью. Тьма накрыла её, как тяжёлое одеяло, и она провалилась в бездонную пустоту. Когда она снова пришла в себя, первое, что она почувствовала, — это тряска. Ритмичная, глухая, которая проходила через всё её тело, отдаваясь в каждой кости, в каждом позвонке, и она поняла, что её везут в машине. Дорога была ужасной — машина подпрыгивала на каждой кочке, на каждом камне, и каждый толчок отдавался болью в голове, которая пульсировала в такт с двигателем. На голове был мешок — грубая, колючая ткань, которая закрывала всё лицо, оставляя только маленькую щель для воздуха, и она чувствовала, как её собственное дыхание становится влажным и тяжёлым, как будто она задыхалась в этом замкнутом пространстве. Она пыталась пошевелиться, но руки и ноги были связаны, и каждое движение только усиливало боль в запястьях и лодыжках. Она ничего не видела — только темноту, которая давила на глаза, только эту бесконечную, глухую тьму, в которой не было ни света, ни надежды. Она слышала только гул двигателя, который становился то громче, то тише, и обрывки разговора на русском, которые доносились откуда-то спереди. Голоса были приглушёнными, как будто говорили через плотную ткань, и она едва могла разобрать слова. — ...ямы уже готовы, — сказал один голос, и в нём было такое равнодушие, будто он говорил о чём-то обыденном — о погоде или о том, что нужно купить хлеба. — Волков сказал, что мы должны быть готовы к утру. Ямы. Фадиме почувствовала, как холодный ужас сковывает её тело, как ледяные пальцы сжимают её сердце, не давая ему биться ровно. Что за ямы? О чём они говорят? Неужели их собираются похоронить заживо? Она попыталась вспомнить, что знала о Волкове, но голова была слишком тяжёлой, мысли путались, разбегались, как испуганные птицы, и она не могла собрать их воедино.  Голова была слишком тяжёлой, чтобы думать дальше. Её снова начало клонить в сон — тягучий, липкий сон, который затягивал её в свои глубины, как болото, из которого невозможно выбраться. Она попыталась бороться, попыталась удержать сознание, но тьма была сильнее. Она чувствовала, как её тело становится всё тяжелее, как мысли растворяются, как мир вокруг неё исчезает, уступая место пустоте. Последнее, что она услышала перед тем, как отключиться, — это чей-то голос, который сказал: — Скажи пусть копают глубже. Они не должны всплыть.