Зов Припяти: Эвакуация

Тишина в подвале детского сада «Солнышко» стояла неестественная, вязкая, будто сам воздух здесь пропитался свинцовой пылью и многолетним тленом. Майор Дегтярёв опустил автомат, чувствуя, как мелкая дрожь в мышцах — последствие короткого, но жестокого боя с мутировавшими обитателями подземелья — постепенно сходит на нет. Генератор помех, эта адская машина, изуродованная аномальной энергией, наконец замолчала. Оплавленные микросхемы ещё потрескивали, источая едкий химический запах, но гул, сверливший мозг последние часы, исчез. Вместе с ним словно исчезла и стена, отделявшая группу «Скат» от внешнего мира.       Александр перевел дыхание и обернулся. Лейтенант Роговец, бледный, с запёкшейся кровью на виске, но живой, сидел в распахнутом железном холодильнике, словно в стальном гробу, который по счастливой случайности не захлопнулся. Его глаза, ещё минуту назад полные животного ужаса, теперь медленно обретали осмысленное выражение. Он смотрел на Дегтярёва, как на призрака, явившегося прямиком из того мира, куда сам Роговец уже почти переступил порог.       — Порядок, лейтенант, — тихо, но твёрдо произнёс Дегтярёв, помогая ему выбраться из душного металлического плена. Голос майора звучал ровно, но в груди у него самого медленно распускался холодный бутон тревоги. Одно дело — найти своего в мясорубке подземелья, другое — то, свидетелем чего он стал перед тем, как спуститься сюда. Тот самый мимолётный, неправильный сигнал на КПК. Роговец, пошатываясь, встал на ноги, опираясь на плечо майора. Его комбинезон был изорван, дыхание — тяжёлым. Дегтярёв активировал гарнитуру.       — «Скат-1», это — Дегтярёв, генератор уничтожен. Лейтенант Роговец найден. Эфир, ещё секунду назад наполненный лишь белым шумом, вдруг ожил. Голос Ковальского, искажённый помехами, но узнаваемый, прорвался сквозь треск.       — Принял, майор, возвращайтесь на базу, ждём. Путь назад, сквозь облупленные коридоры детского сада, заваленные обломками мебели и прелыми матрасами, дался тяжелее. Роговец шёл молча, экономя силы. Дегтярёв, напротив, весь превратился в слух. Тишина теперь не казалась благословением. Она была капканом. Каждый шаг гулким эхом разносился под сводами, и чудилось, что за ними наблюдают из каждой тени. АН-94 в руках стал будто тяжелее, цевьё холодило ладони даже сквозь тактические перчатки.       Серое, низкое небо Припяти встретило их моросящим дождём. Воздух, сырой и тяжёлый, пах мокрым бетоном и озоном — где-то неподалёку играла аномалия. Майор помог Роговцу доковылять до базы, устроенной группой в здании прачечной. Массивные стены этого строения, лишённые больших окон, давали иллюзию защиты, но иллюзия была хрупкой, как первый лёд. На импровизированном КПП их уже ждали. Ковальский, хмурый, с залёгшими под глазами тенями, стоял над развёрнутой картой. Рядом, склонившись над аппаратурой, застыла фигура лейтенанта Кириллова. Его пальцы летали над аппаратурой, а на лице застыло выражение предельной, почти болезненной концентрации. В углу Подорожный молча проверял АК-74М, не глядя на вошедших. Атмосфера внутри прачечной была грозовой, наэлектризованной до предела. Ковальский бросил короткий взгляд на Роговца, которого тут же подхватил под руку всегда невозмутимый Прапорщик Валентир, уводя вглубь здания, к медикаментам и сухому пайку. Там с Роговцом в весело и тоне беседовал Кириллов, который спрашивал где он был. Полковник перевел взгляд на Дегтярёва и похвалил.       — Молодец, майор. Чисто сработал, — скупо, по-военному похвалил он, в глазах не было и тени успокоения. Ковальский кивнул в сторону Кириллова. — Но у нас новая проблема. Докладывай, лейтенант. Кириллов, не оборачиваясь, заговорил глуховатым, сосредоточенным голосом.       — Сразу после того, как вы глушанули помехи товарищ Майор, я засёк сигнал. Он появился из ниоткуда, словно ждал, пока расчистится эфир. Сначала я списал на отражёнку, эхо от вашего же генератора. Но нет. Это осмысленный сигнал, узконаправленный луч. И он движется, перескакивает с одной точки на другую. Ковальский взял планшет и протянул Дегтярёву. На экране пульсировала красная точка, вокруг которой медленно вращалась диаграмма направленности.       — Вот, полюбуйся, — сухо произнёс полковник. — Сигнал не статичен, словно сканирует периметр. Маршрут не хаотичный, явно описывает дугу. Дегтярёв впился взглядом в карту. Красная отметина, мигнув, сместилась на миллиметр, потом ещё. Она двигалась вдоль улицы, от района универмага, огибая известные аномальные поля. Словно тот, кто посылал этот сигнал, прекрасно знал местность. Или видел её.       — Что это за частота? — спросил майор.       — В том-то и дело. Она не стандартная. Не военная и не сталкерская. Даже «Монолит» на своей волне вещает иначе. Это похоже на... Маяк наведения. Очень старый протокол, но адаптированный, кто-то пеленгует нас. В помещении повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь шипением рации. Ковальский медленно распрямился, уперев руки в край стола. Решение далось ему мгновенно.       — Значит, так майор, твоя задача — найти источник. Ты у нас самый мобильный. Кириллов будет вести тебя и корректировать по маршруту. Мы не знаем, что это за хреновина и кто её запустил. Может, монолитовцы меняют тактику. Но пока эта штука у нас на радаре, о спокойной эвакуации не может быть и речи. Александр кивнул, чувствуя, как знакомая тяжесть ответственности опускается на плечи. Он сменил полупустой магазин на полный, проверил подствольник, затянул лямки разгрузки. Капитан Тарасов, до этого молча стоявший у входа, шагнул к нему.       — Майор, может, я с вами? Вдвоём-то сподручнее будет.       — Нет, капитан, — отрезал Ковальский. — Ты нужен здесь. Если это диверсия и нас попытаются взять в клещи, каждый ствол на счету. Дегтярёв справится. Он привык работать один. Двигай, майор. Дегтярёв вышел из прачечной под моросящий дождь. Город встретил его прежним безмолвием, но теперь оно ощущалось иначе. Пугающе прозрачным. Как будто с него сняли грязную пелену, обнажив нечто, скрытое до поры. Голос Кириллова в наушнике был спокойным и чётким, как у авиадиспетчера.       — Майор, пеленг устойчивый. Цель движется на северо-восток, в сторону проспекта. Сто метров прямо, затем уходите влево, к арке. Дегтярёв шёл, сверяясь с картой на КПК. АН-94 был наизготовку, палец лежал на спусковой скобе. Улицы, заваленные остовами сгнивших автомобилей и обломками фасадов, просматривались хорошо. Привычный ландшафт Зоны, но глаз майора цеплялся за детали: свежий скол на бетонной плите, след ботинка на мокрой земле, ведущий в тёмный провал подъезда. Чей? След был широкий, грубый, армейского образца, но не такой, как у «Ската». Сталкер? Или кто-то ещё?       — Дегтярёв — базе. Вижу следы, кто-то проходил здесь недавно. Двигаюсь дальше.       — Принял, будьте внимательнее. Сигнал привел его к перекрёстку. Когда-то здесь было оживлённое место, теперь — царство ржавого металла и вывороченного асфальта. Справа темнел остов опрокинутого грузовика. Красная точка на экране КПК пульсировала прямо по курсу, метрах в двадцати, за кузовом. Дегтярёв замедлил шаг, перешёл на бесшумную поступь. Сердце билось ровно, дыхание — размеренно. Он скользнул вдоль стены, вжался плечом в холодный кирпич, готовясь к рывку. В голове уже прокручивались сценарии: замаскированный оператор с рацией, автономный ретранслятор, а может, просто брошенный ПДА.       Он рванул вперёд, резко уходя с линии возможного огня, вскидывая автомат. Прицельная марка обежала пространство за грузовиком. Пусто. Никого и ничего, только мусор, нанесённый ветром, да маслянистое пятно на асфальте.       — База, цель не наблюдаю! — быстро доложил он, не опуская оружия. — Площадка чиста. Кириллов отозвался мгновенно, в его голосе слышалось напряжение:       — Вижу, майор. Сигнал пропал с вашей точки за секунду до вашего подхода. Он... перескочил. Ушёл на юго-восток, в сторону дворика общежития. Чёрт, да он будто играет с нами в прятки! Дегтярёв выругался сквозь зубы. Не просто играет, а издевается, почувствовал себя загнанным в лабиринт, где стены двигаются. Майор сменил направление, перелезая через бетонные обломки и поваленные фонарные столбы. Путь к общежитиям лежал через узкий проход между домами. Именно там, по данным Кириллова, сейчас и находился источник. Проход был залит густой, неестественной тенью, хотя солнце ещё не село. Воздух здесь казался холоднее на несколько градусов. Дегтярёв шагнул внутрь, и его шаги неестественно гулко отозвались в бетонном колодце. Красная точка на КПК горела в самом конце прохода, у ржавой решётки, закрывавшей вход в канализационный коллектор.       Майор двигался медленно, сканируя пространство перед собой. Он видел цель. Тяжелая чугунная решётка с облупившейся краской. Никакого устройства на ней не было, но по данным пеленга, сигнал исходил именно отсюда. Почти коснувшись прутьев решётки, когда сигнал на КПК моргнул и погас. Одновременно с этим, прямо у лица, с едва слышным жужжанием пролетела крупная и жирная муха. Одна из тысяч, что всегда роятся в Зоне над гнильём, но эта была одна, и её появление показалось отвратительно-демонстративным.       — Сигнал исчез, — сухо констатировал Дегтярёв, глядя на тёмный провал под решёткой. Из дыры тянуло смрадом и сыростью. Там, во мраке, было пусто. Но ощущение чужого, пристального взгляда, сверлящего спину, стало невыносимым. Позади никого не было, лишь глухая стена с выбитыми окнами.       — Кириллов, пеленг! Ответом была секунда тревожного молчания.       — Товарищ майор... Сигнал снова сменил позицию. Он... Он движется к прачечной! Пеленг чёткий, идёт по прямой со стороны парка. Скорость небольшая, но приближается. И в ту же секунду в эфир ворвался жёсткий, как удар хлыста, голос Ковальского:       — Дегтярёв, возвращался бы ты назад. Всем занять оборону у входа! Всему личному составу — полная боевая готовность! Майор, не теряя ни секунды, рванул обратно. Тяжёлые ботинки застучали по разбитому асфальту. В голове билась одна мысль: они раскрыли себя. Уничтожив помехи, они не открыли дорогу для связи, они сняли повязку с глаз хищника. То, что он искал снаружи, всё это время было лишь наживкой. А настоящая угроза, ведомая этим дьявольским сигналом, как по нити, теперь шла прямо к сердцу их обороны.       Топот ботинок по разбитому асфальту отдавался в ушах набатом. Дегтярёв ворвался в прачечную, едва не снеся плечом импровизированную баррикаду у входа. Лёгкие жгло от спринтерского рывка через квартал, но он не позволил себе ни секунды передышки. Внутри царило то особое, звенящее спокойствие, которое бывает только перед самым началом боя. Полковник Ковальский уже стоял в центре главного зала, превращённого в огневую позицию. Его «Гроза» была направлена стволом в проём двери, той самой тяжёлой металлической двери, что вела наружу, к залитому серым светом двору. Лицо полковника напоминало гранитную маску — ни тени сомнения, только холодный расчёт. Рядом с ним, чуть левее, припал на колено лейтенант Кириллов. Пальцы связиста, ещё минуту назад порхавшие над клавишами аппаратуры, теперь мёртвой хваткой сжимали цевьё АКС-74. Его очки чуть запотели от напряжения, но ствол смотрел точно в дверной проём, не дрожа ни на миллиметр. Дегтярёв без лишних слов занял позицию справа от Ковальского, завершая классический треугольник обороны. Его АН-94 лязгнул, дослав патрон в патронник. Майор припал на одно колено, используя перевёрнутый промышленный бак как импровизированное укрытие. Теперь он видел всю картину целиком. Позиция была грамотной, отточенной многолетними тренировками, въевшейся в спинной мозг. Трое впереди встречают угрозу в лоб, а трое сзади страхуют тылы. Майор бросил короткий взгляд через плечо. Капитан Тарасов, угрюмый и собранный, контролировал заднюю часть зала, прикрывая подходы со стороны хозяйственных помещений. Его «Вал» с массивным глушителем выглядел зловеще, как и всегда. Рядом с ним расположился Валентир — прапорщик единственный не суетился, а методично, с каким-то крестьянским спокойствием, раскладывал перед собой запасные магазины к своему АК-74М. Подорожный же, напротив, нервно мялся, перехватывая пулемёт ПКМ с руки на руку. Его лицо, и без того бледное, сейчас отливало серым. Лейтенант Соколов сжимая в руках АКС-74У чувствовал чужое приближение, но не мог его объяснить, и эта неизвестность давила сильнее любой прямой угрозы.       Тишина сгущалась, как патока. Слышно было, как где-то в глубине здания капает вода из прохудившейся трубы. Как шуршит под потолком осыпающаяся штукатурка. Как ветер гоняет обрывок полиэтиленового пакета по двору снаружи. Оружие семерых бойцов смотрело в сторону выхода. Семеро пар глаз впивались в серый прямоугольник дверного проёма, ожидая увидеть там нечто такое, для чего ещё не придумали названия. Каждый в голове прокручивал варианты: мутант, которого ещё не видел никто из выживших; диверсионный отряд «Монолита», вооружённый до зубов; или, что ещё хуже, нечто, подчинившее себе саму аномальную энергию и теперь направляющее её осмысленно, как опытный кукловод. Адреналин в крови постепенно сменялся холодной, тягучей решимостью. Дегтярёв смотрел на дверь. Пространство за ней казалось нереально ярким, словно там, снаружи, кто-то прибавил контрастности миру. Мозг автоматически отмечал детали: трещина в бетонной притолоке, ржавый подтёк на металле, колышущийся на сквозняке клок какой-то ветоши. А потом раздался голос. Голос пришёл извне, из-за границы этой самой яркости. Голос был спокойный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много и долго молчал. Он не звучал угрожающе, но в нём была какая-то непоколебимая, усталая твёрдость. Голос того, кто перестал бояться крика, потому что видел вещи и пострашнее.       — Не стреляйте, я иду к главному входу! Внутри у Дегтярёва что-то дрогнуло. Сталкер? Но сталкеры обычно не предупреждают. Они либо таятся, либо уже стреляют. Если, конечно, они не хотят быть услышанными. Если им действительно нужно, чтобы ты их выслушал. Пальцы на цевье сжались чуть сильнее. Палец лёг на спусковую скобу, готовый в любой момент переместиться на крючок.       Ковальский не опустил оружия. Его голос, усиленный акустикой бетонного мешка, прозвучал как лязг затвора:       — Ты кто такой?! — в этом вопросе не было истерики или страха. Лишь жёсткое требование немедленной идентификации. Право командующего знать, кто нарушил периметр. Подорожный за спиной шумно сглотнул. Снаружи, на границе света и тени, возникла фигура. Она двигалась медленно, намеренно замедленно. Руки — на виду, подняты примерно на уровень груди, ладони раскрыты в универсальном жесте «у меня нет оружия». Автомат, старый, видавший виды АК-74, висел за спиной стволом вниз. Осознанная, почти ритуальная демонстрация мирных намерений.       Фигура шагнула из светового пятна в полумрак прачечной, и черты лица проявились. Жёсткая щетина с проседью. Усталые, но цепкие и невероятно спокойные глаза, которые, казалось, видели всё это помещение насквозь, вместе с баррикадами и наставленными стволами. На нём был потрёпанный, латанный-перелатанный комбинезон вольного сталкера, поверх — разгрузка с нашитыми дополнительными карманами. За спиной, помимо автомата, виднелся старый, советский ещё, ПНВ на креплении. От него веяло не угрозой, но опасностью иного рода. Опасностью человека, который пережил достаточно, чтобы не бояться смерти, но при этом знает ей цену.       — Спокойно... Я — Стрелок. Имя упало в тишину, как камень в глубокий колодец. Эхо от него разошлось под сводами прачечной, ударяясь о пыльные стены и оседая в сознании каждого из бойцов. Стрелок. Дегтярёв медленно, словно во сне, опустил АН-94. Он не мог поверить своим ушам. Стрелок. Тот самый? Легенда, о которой судачили в курилках, которую обсуждали в сводках, которую за глаза называли то Меченым, то просто псих-одиночка, прошедший к центру Зоны. Человек, которого официально списали со счетов, считая погибшим. Ноги сами понесли майора вперёд. Он вышел из-за своего укрытия, чувствуя на себе взгляды товарищей — удивлённый Тарасова, настороженный Валентира. Он подошёл к сталкеру, разглядывая его с расстояния вытянутой руки. Это был не мираж, не фантом рожденный аномальной энергией. Это был живой человек уставший, потрёпанный, но живой. От него пахло костром, оружейной смазкой и Зоной. Тем самым непередаваемым запахом опасности, пота и вездесущей пыли.       — Известный сталкер, — голос Дегтярёва прозвучал негромко, почти буднично, но в нём слышалось что-то похожее на уважение. Не чинопочитание, а признание одним профессионалом другого. — Ведь это ты отключил Выжигатель мозгов? Сталкер, назвавшийся Стрелком, перевёл взгляд на майора. Его глаза чуть сузились, но не враждебно. Скорее, оценивающе. Он кивнул, и это движение было скупым и точным. Ни тени хвастовства.       — Было дело... — ответил Стрелок, голос его, несмотря на усталость, звучал ровно. — Только план не сработал. Я пришёл поговорить с вашим начальством. Стрелок на мгновение замолчал, обводя взглядом замерших в боевых стойках бойцов. Кириллов, так и не опустивший свой укороченный автомат. Напряжённого, как струна, Ковальского. И снова заговорил, и каждое его слово падало весомо и зловеще:       — Дело серьёзное. У меня есть информация, которая может взять ситуацию под контроль и уничтожить Зону. Уничтожить Зону, эти три слова, произнесённые так спокойно и буднично, произвели эффект разорвавшейся гранаты. Подорожный за спиной шумно выдохнул, Валентир замер, так и не донеся магазин до подсумка. Тарасов машинально перехватил автомат. Дегтярёв продолжал смотреть на Стрелка. В голове проносились обрывки сводок, рапортов и сталкерских баек. Выжигатель мозгов отключён, путь к Центру открыт и ломанулись туда все кому не лень от простых бандитов и вольных сталкеров до сильнейших группировок наемников, Долга и Свободы. А потом волна аномальной энергии, вырвавшаяся наружу. Неужели всё это было лишь первым шагом? И человек, которого считали то ли спасителем, то ли величайшим глупцом, теперь стоит здесь и говорит, что знает, как всё исправить? Ковальский всё ещё держал «Грозу» в руках, но ствол уже смотрел в пол. Он сверлил Стрелка тяжёлым, изучающим взглядом. Полковник был старым служакой и не верил в легенды. Но он верил в факты. А факт был таков: только что они засекли блуждающий сигнал, едва не попали в засаду неизвестной природы, а теперь перед ними стоит, возможно, самый информированный человек во всей округе. И в этот момент, разрушая вязкую тишину, подал голос Валентир.       — Товарищ полковник, — произнёс прапорщик, не отрывая взгляда от датчика аномальной активности, который он сжимал в руке. Его голос, обычно спокойный и даже флегматичный, сейчас звучал с нотками тревоги. — Скоро начнётся выброс, показатели скачут. Ковальский, не глядя на прапорщика, медленно, очень медленно кивнул. Решение было принято. Времени на раздумья, на допросы и проверки не было. Природа сама брала тайм-аут. Он убрал автомат, повесив его на ремень, и шагнул в сторону, к двери, ведущей в относительную безопасность внутренних помещений базы. Стальная дверь главного входа за спиной Стрелка с лязгом захлопнулась, отсекая серый свет умирающего дня. Загудел, набирая обороты, аварийный генератор. Сейчас база герметизировалась, превращаясь в убежище.       — Ладно, — произнёс полковник, голос отразился от бетонных стен. Ковальский смотрел прямо на Стрелка, и в этом взгляде читалось напряжённое ожидание. — Пойдём, поговорим. Вот третья глава, в которой диалог становится центральным элементом, раскрывая суть трагедии «Фарватера» и рождая хрупкую надежду. Стрелок, Дегтярёв и Ковальский устроились в дальней комнате прачечной, которую полковник определил под штабной отсек. Здесь не было окон — только глухие бетонные стены, кое-где испещрённые трещинами, да тусклая лампа аварийного освещения, питающаяся от генератора. Лампа периодически мигала, заставляя тени на стенах дёргаться в нервном танце. Столом служил старый промышленный верстак, на котором Кириллов развернул свою аппаратуру. Но сейчас связист не колдовал над клавишами — он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и внимательно слушал. Валентир, Тарасов и Подорожный остались снаружи, в главном зале, держа периметр. Роговец, всё ещё бледный после подземного плена, спал в углу на импровизированной лежанке из бронежилетов — организм брал своё. Дегтярёв стоял, опершись обеими руками о край верстака. Его АН-94 лежал рядом, на расстоянии вытянутой руки — привычка, въевшаяся в подкорку. Ковальский занял позицию напротив, прямой как штык, лишь глаза выдавали крайнюю степень усталости и напряжения. А между ними, на старом ящике из-под снарядов, сидел Стрелок. Он не суетился, не пытался заполнить паузу пустыми словами. Сталкер просто ждал, когда военные переварят его присутствие и начнут задавать правильные вопросы. Первым молчание нарушил Дегтярёв.       — У нас неприятности, — произнёс он, глядя прямо на Стрелка. Его голос звучал ровно, но в нём сквозила та особая интонация, с которой докладывают о потерях. — Вертолёты разбиваются по неизвестной причине. Мы потеряли несколько бортов, люди гибнут, даже не долетая до точки высадки. Ковальский, услышав это, помрачнел ещё больше. Желваки заходили под кожей, а пальцы сжались в кулак. Он резко развернулся, делая несколько шагов по тесному помещению, и заговорил — с горечью, с плохо скрываемым раздражением, которое было направлено не на кого-то конкретно, а на всю эту проклятую ситуацию в целом.       — Пока эта самая причина не выяснена, вертолётов больше не будет, — отчеканил полковник, и каждое слово падало, как приговор. — Командование не даст добро на повторный вылет, пока мы не предоставим гарантий безопасности воздушного коридора. А раз так... Полковник остановился и обвёл взглядом помещение, словно видел сквозь стены весь тот долгий, смертельно опасный путь, что им предстоял.       — Придётся идти до края Зоны на своих двоих. С боем через все аномалии, мутантов и бог знает что ещё. Дегтярёв разделял его чувства. Идти пешком через Припять, через заброшенные деревни и кишащие опасностью пустоши — это не эвакуация. Это прорыв с крайне низкими шансами на успех. Но выбора, похоже, не было. Стрелок слушал их молча. Его лицо, покрытое сеточкой морщин и старых шрамов, оставалось спокойным, почти бесстрастным. Когда Ковальский закончил, сталкер чуть подался вперёд, опираясь локтями на колени.       — Причина самая простая, — произнёс он своим негромким, с хрипотцой, голосом. — В воздухе, особенно ближе к центру Зоны, аномалий не меньше, чем на земле. Ковальский замер, его брови поползли вверх, а в глазах мелькнуло выражение, близкое к недоверию. Голова Ковальского резко развернулся к Стрелку, и в голосе зазвенел металл:       — Воздушные аномалии? Да у нас была подробная карта пролёта! Каждый километр маршрута выверен, каждая аномалия, способная задеть воздушное судно, нанесена на схему! — он говорил быстро, нервно, словно пытаясь убедить не Стрелка, а самого себя. — Вертолёты под завязку начинили защитой от выбросов! Титановые экраны, дублирующие системы управления, фильтры... Операция «Фарватер» планировалась в штабе до мельчайших деталей! Последние слова он почти выкрикнул, и они эхом разнеслись под низким потолком. Ковальский тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Вся боль командира, потерявшего людей, вся горечь профессионала, чей идеально выверенный план обратился в прах, — всё это выплеснулось наружу в этом коротком взрыве эмоций. Кириллов в углу поёжился. А Стрелок не торопился, выдержав паузу — ту самую, которую выдерживают опытные рассказчики перед тем, как сообщить самую важную часть. Потом он чуть склонил голову набок, и в глазах промелькнуло нечто, похожее на мрачную иронию.       — Странно... — произнёс он тихо, но так, что каждое слово было слышно отчётливо. — Странно, что вы ещё не заметили. Вроде бы военные, разведка, аналитика... — он замолчал на секунду, а затем продолжил, и его голос стал жёстче: — После выбросов расположение аномалий обычно меняется. Некоторые рассасываются, зато появляются новые. Ваша карта устарела ещё до записи на диск. Повисла тишина, такая глубокая и абсолютная, что слышно было, как потрескивает лампа под потолком и как где-то далеко, снаружи, вздыхает ветер, облизывая бетонные стены прачечной. Ковальский замер, сначала на его лице отразилось недоверие. Затем — шок. А потом пришло осознание — медленное стоял неподвижно, глядя в одну точку перед собой. Карта устарела до записи. Эта простая, убийственно простая истина, которую любой опытный сталкер знает как аксиому, оказалась полностью упущена штабными аналитиками. Они учли всё: скорость ветра, рельеф местности, известные аномальные поля, радиационный фон. Но они не учли главного свойства Зоны. Её изменчивости и непредсказуемости, живого, почти осознанного непостоянства.       Дегтярёв шумно выдохнул. Он вдруг с пугающей ясностью представил себе эту картину: вертолёт, идущий на бреющем полёте над вечерней Припятью. Пилот сверяется с картой, ведёт машину точно по маршруту, обходя отмеченные красным зоны опасности. Он спокоен — карта точна, маршрут безопасен. А в двадцати метрах левее по курсу, там, где на карте чистое небо, уже сформировалась новая «карусель» — невидимая, смертоносная воронка гравитационной аномалии, пришедшая на смену рассосавшейся «электре». И вертолёт влетает прямо в неё, потому что пилот просто не знает, что она там есть...       — Ясно... — произнёс майор, и это короткое слово вместило в себя всё. Злость на непредусмотрительность командования и мрачное, холодное понимание того, с чем они на самом деле столкнулись. Ковальский медленно опустился на ящик. Весь его боевой запал схлынул, оставив глубокую, застарелую усталость. Он потёр переносицу пальцами — жест, который Дегтярёв видел у него впервые. Полковник всегда был образцом выдержки, но сейчас перед майором сидел просто смертельно уставший человек, на плечах которого лежала ответственность за жизни семерых оставшихся в живых.       — И что теперь? — спросил Ковальский глухо, не поднимая глаз. Это был вопрос не риторический. Он действительно спрашивал — у Стрелка, у Дегтярёва, у самой судьбы. Что теперь делать? И тут заговорил Дегтярёв. Он выпрямился, расправил плечи. В его голове, пока остальные переваривали горькую правду, уже складывался план. Чёткий, как схема боевой операции. Логичный, как математическая формула.       — Выбросы не происходят подряд, — начал он, и его голос зазвучал твёрдо, обретая командирские нотки. — Между ними всегда есть промежуток. Если мы сможем просканировать местность сразу после выброса и засечь актуальное расположение аномалий, мы получим точную карту. Карту, которая будет верна здесь и сейчас. И если передать её в штаб до следующего выброса — вертолёты успеют забрать всех. Они пройдут по чистому коридору, потому что коридор этот будет проложен по свежим данным, а не по мёртвой бумажке. Он замолчал, обводя взглядом присутствующих. Ковальский поднял голову, Кириллов отлепился от стены и сделал шаг вперёд, явно заинтересованный технической стороной вопроса. Даже Стрелок чуть заметно кивнул, как бы подтверждая: этот человек мыслит здраво.       — При первой возможности надо сообщить об этом в Центр, — продолжил Дегтярёв, переводя взгляд на Ковальского. — У нас есть аппаратура, есть люди, есть понимание проблемы. Мы можем это сделать. Ковальский встал, расправив китель иодёрнул ремень. Сейчас он снова был полковником — командиром, готовым вести людей и принимать решения.       — После выброса я сразу же свяжусь с командованием, — произнёс он монотонно. — Доложу обстановку, запрошу эвакуацию по новому маршруту. Если то, что ты говоришь, майор, сработает... если мы действительно сможем дать им живую карту... Ковальский повернулся к связисту. Кириллов стоял, поигрывая дужкой очков — привычка, появлявшаяся у него в моменты напряжённого обдумывания технической задачи. Лейтенант явно уже просчитывал в уме необходимые частоты, мощности передатчика, помехи, которые придётся преодолевать.       — Лейтенант! — скомандовал Ковальский. — При первой возможности установи связь со штабом. Мне нужен прямой защищённый канал. Данные пойдут с грифом «Срочно», минуя обычную очередь ретрансляции. Под твою личную ответственность. Кириллов негромко фыркнул. Он поправил очки на переносице и повернулся к своей аппаратуре, уже протягивая руку к тумблеру питания.       — Мечтатель... — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы услышали все. В его голосе звучала ирония, но не злая — скорее, профессиональная. — Выброса отвода ему подавай, — он щёлкнул парой клавиш, и аппаратура отозвалась тихим, нарастающим гулом.       — Ладно. Будем работать, если повезёт, сигнал уйдёт в первое же окно. Кириллов приступил к работе. Его пальцы забегали по клавиатуре, на экранах побежали строчки диагностики. Гул аппаратуры стал громче, наполняя помещение низким, вибрирующим фоном. Выброс проходил тяжело. Прачечная, надёжно укрытая толстыми бетонными стенами и герметично закрытыми дверями, содрогалась от низкого, утробного гула, доносящегося словно из самых недр земли. Лампа аварийного освещения мигала в такт этому пульсирующему ритму, отбрасывая на стены рваные, дёргающиеся тени. Где-то снаружи, за пределами их стального кокона, мир перекраивался заново. Небо над Припятью, наверное, полыхало всеми оттенками багрового и алого, аномальная энергия волнами прокатывалась по пустынным улицам, меняя саму ткань реальности. Рождались новые ловушки. Исчезали старые. Зона дышала, и каждый её выдох нёс смерть. Бойцы «Ската» сидели вдоль стен в главном зале, прижавшись спинами к холодному бетону. Автоматы лежали на коленях, но пальцы ни на секунду не покидали оружия. Разговоры стихли. Каждый переживал выброс по-своему: Подорожный, закрыв глаза, беззвучно шевелил губами — то ли молился, то ли просто считал про себя, чтобы отвлечься. Тарасов, напротив, смотрел в одну точку перед собой тяжёлым, немигающим взглядом, и желваки ходили под его кожей. Валентир методично протирал и без того чистый автомат — привычка старого служаки, помогающая скоротать время. Роговец, пришедший в себя после подземелья, сидел, обхватив колени руками, и мелко дрожал — то ли от слабости, то ли от напряжения. Стрелок держался особняком. Он сидел в углу, на том же ящике из-под снарядов, и, казалось, вообще не замечал творящегося снаружи апокалипсиса. Его глаза были закрыты, дыхание — ровным и глубоким. Он словно медитировал, отключившись от внешнего мира. Или, может быть, наоборот — слушал его, читая в колебаниях аномальной энергии нечто, недоступное обычному человеку. Дегтярёв, поглядывая на сталкера, ловил себя на мысли, что этот человек, похоже, чувствует Зону иначе. Не так, как они — военные, учёные, привыкшие всё измерять приборами. Он чувствовал её нутром. Майор стоял у входа в штабной отсек, прислонившись плечом к дверному косяку. Он тоже ждал. Ждал, когда стихнет этот выматывающий гул, когда перестанут дрожать стены и когда можно будет наконец начать действовать. Потому что бездействие — вот что убивало сейчас больше всего. План, родившийся в его голове несколько часов назад, требовал немедленного исполнения. Каждая минута промедления сокращала их окно возможностей. Каждая минута могла стать роковой. Стрелок говорил, что выбросы не происходят подряд. Что между ними всегда есть промежуток. Но сколько он продлится? Час? Два? Полсуток? Этого не знал никто. Даже сам Стрелок не мог предсказать поведение Зоны с абсолютной точностью — слишком уж непредсказуемой она была, слишком чужой для человеческого понимания. Гул постепенно начал стихать. Сначала он стал глуше, словно отдалился, ушёл глубже под землю. Потом перешёл в низкую, едва слышимую вибрацию. А затем и вовсе исчез, оставив после себя звенящую, как натянутая струна, тишину. Лампа перестала мигать и загорелась ровным, хоть и тусклым, светом. Выброс прошёл. Ковальский первым поднялся на ноги. Он одёрнул китель — машинальный, въевшийся в кровь жест строевого офицера — и обвёл взглядом своих людей. Убедился, что все целы, что никто не пострадал от ментального воздействия, что оружие наготове. Затем его взгляд остановился на Кириллове. Лейтенант уже склонился над своей аппаратурой, проверяя показатели. Его лицо, подсвеченное зеленоватым светом экранов, выражало сосредоточенность. Пальцы пробежались по клавишам, считывая данные с датчиков, установленных снаружи.       — Так, — произнёс Ковальский, и его голос прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. — Выброс, похоже, прошёл. Лейтенант, свяжись с Центром. Кириллов вскинул голову. В его глазах блеснул тот самый огонёк, который появляется у специалиста, когда перед ним ставят задачу по его профилю. Задачу, которую он может и должен решить. Это был его момент. Его звёздный час в этом сыром, пропахшем плесенью подвале на краю света.       — Так точно! — отчеканил он и с головой ушёл в работу. Началась кропотливая, филигранная настройка. Кириллов колдовал над аппаратурой, словно настройщик над роялем. Он крутил ручки настройки, вслушиваясь в писк и треск помех, заполнявших эфир. Выброс, только что закончившийся, оставил после себя электромагнитный хаос — частоты были забиты шумами, отражёнными сигналами, какими-то необъяснимыми фантомами. Обычный человек услышал бы в наушниках лишь какофонию. Но Кириллов слышал структуру. Он отсекал лишнее, вычленяя из белого шума крупицы осмысленного сигнала.       — Частоты чистятся, — бормотал он себе под нос, не отвлекаясь от работы. — Так... Это не то... Это отражёнка... Ага, вот ты где... Прошло несколько томительных минут. В штабном отсеке собрались все, кто мог поместиться. Ковальский стоял прямо за спиной у Кириллова, нависая над ним, словно пытаясь своей волей ускорить процесс. Дегтярёв занял позицию чуть левее, чтобы видеть и аппаратуру, и реакцию полковника. Стрелок остался в дверях, скрестив руки на груди — он наблюдал, но не вмешивался. Валентир маячил в проходе, готовый в любой момент принести всё, что потребуется. И вдруг Кириллов выпрямился. Его спина распрямилась, пальцы замерли над клавишами, а на лице появилось выражение удовлетворения, смешанного с облегчением.       — Центр на связи! — объявил он, и его голос дрогнул от с трудом сдерживаемого торжества. Ковальский шагнул вперёд, беря в руки микрофон. Он прокашлялся, собираясь с мыслями. Доклад командованию — это всегда ответственный момент, но сейчас, после всего пережитого, после потерь и открытий, он был ответственным вдвойне. Полковник нажал тангенту и заговорил — чётко, по-уставному, но с той особой интонацией, которая выдавала крайнюю степень напряжения.       — Центр, здесь «Скат-один». Полковник Ковальский на связи. Как слышите? Приём. Динамик захрипел, зашипел, сквозь помехи прорвался далёкий, но узнаваемый голос. Голос, принадлежавший человеку, который привык отдавать приказы и не привык ждать.       — Ковальский! Почему не было связи?! — в голосе генерала звучало раздражение, смешанное с плохо скрываемым беспокойством. Он не спрашивал — он требовал ответа. И Ковальский знал, что этот вопрос неизбежен. Он на мгновение прикрыл глаза, собираясь с духом. Затем ответил — коротко, сухо, без попыток оправдаться:       — Выброс, товарищ генерал. Пауза. Треск помех в эфире. Затем голос генерала снова прорвался сквозь шумы, и теперь в нём звучало меньше раздражения и больше деловой хватки. Выброс — это было объяснение. Весомое. Непреодолимое.       — Ясно... — протянул генерал, и по его тону Ковальский понял: инцидент исчерпан. Командование знает, что такое Зона, и знает, что выброс — это форс-мажор, против которого бессильна любая техника. — Ладно, слушай. Операцию «Фарватер» берёт под свой контроль СБУ. Услышав эту новость, Ковальский нахмурился. Он покосился на Дегтярёва, который замер, услышав знакомую аббревиатуру. СБУ. Служба безопасности Украины. Это многое меняло и означало, что операция переходит на новый уровень — из разряда военных в разряд специальных. Это означало, что на кону стоит нечто большее, чем просто эвакуация выживших.       — Майор Дегтярёв рядом? — спросил генерал. Ковальский снова посмотрел на Дегтярёва. Тот уже расправил плечи, готовый принять командование, если потребуется. Он знал, что рано или поздно его статус офицера СБУ всплывёт и изменит расстановку сил в группе.       — Да, — ответил Ковальский.       — Теперь он у вас главный, — отчеканил генерал, и каждое слово упало, как приказ, не подлежащий обсуждению. — Пусть ждёт. С ним сейчас свяжется его командование. Ковальский, старый служака, привыкший к субординации, принял это без возражений. Он лишь коротко кивнул, хотя собеседник на том конце провода не мог этого видеть.       — Вас понял! — ответил он и уступил место у аппаратуры. Дегтярёв шагнул вперёд. Он взял микрофон из рук Ковальского, встретившись с ним взглядом. В глазах полковника читалось сложное чувство: уязвлённая гордость командира, которого отодвинули на второй план, смешанная с облегчением от того, что ответственность теперь делится с кем-то ещё, и с профессиональным уважением к майору, который за прошедшие сутки проявил себя с лучшей стороны. Майор нажал тангенту и заговорил. Его голос звучал ровно, спокойно, с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших докладывать по существу и не тратить лишних слов.       — Здесь майор Дегтярёв. Связь хорошая. Генерал на том конце, казалось, удовлетворился качеством сигнала. Голос его стал чётче, словно связь наконец стабилизировалась.       — Добро! Назначаетесь ответственным за завершение операции «Фарватер». Ковальский с отрядом «Скат» будет вам содействовать. Доложите текущую ситуацию. Дегтярёв знал, что от его доклада зависит очень многое. Судьба людей, стоящих сейчас рядом с ним в этом сыром подвале. Он набрал в грудь воздуха и начал докладывать — чётко, структурированной, не упуская ни одной важной детали.       — Докладываю. Группа «Скат» понесла потери в результате неудачного десантирования. Причина падения вертолётов — неизвестные ранее воздушные аномалии, не учтённые при планировании операции. На данный момент в строю семь человек, включая меня. Потери: лейтенант Соколов и двое бойцов из состава десанта. Майор сделал короткую паузу, переводя дыхание. В эфире молчали — генерал слушал. Дегтярёв продолжил:       — Нами проведена разведка местности. Получен и уничтожен источник радиопомех в районе детского сада. Найден и спасён лейтенант Роговец, ранее считавшийся пропавшим без вести. Теперь предстояло доложить самое важное. То, ради чего, возможно, и затевалась вся эта операция.       — На данный момент удалось получить документы об экспериментах на территории Зоны. Характер экспериментов уточняется, но, судя по грифам секретности, информация имеет высокую ценность. Кроме того... — он на мгновение замялся, подбирая правильные слова, — ...к нам пришёл сталкер, который побывал на ЧАЭС. Кличка — Стрелок. Он готов с нами сотрудничать. В эфире повисла пауза. Долгая. Многозначительная. Дегтярёв уже начал беспокоиться, не пропала ли связь, когда генерал наконец заговорил. Его голос звучал медленно, словно он обдумывал каждое слово.       — Ясно. На сотрудничество соглашайтесь, — последовал приказ, и Дегтярёв выдохнул с облегчением. По крайней мере, командование не приказало арестовать сталкера или, того хуже, ликвидировать. Но генерал ещё не закончил. — Есть информация о причинах падения вертолётов? Дегтярёв снова нажал тангенту и заговорил, стараясь, чтобы его голос звучал максимально убедительно. Он излагал версию Стрелка, но подавал её как проверенные разведданные — от этого зависел успех эвакуации.       — Есть, товарищ генерал. Я получил достоверные данные, сведения Стрелка только подтверждают их. Вертолёты были поражены аномалиями, расположение которых изменилось во время выброса. Это не было учтено при составлении карт перед операцией, поэтому десант и погиб. Майор замолчал, ожидая реакции. Снова пауза и треск помех в динамике. А затем генерал заговорил, и в его голосе слышалось что-то новое. Может быть, уважение. Может быть, признание ошибок, допущенных штабом. А может быть, просто холодная решимость довести дело до конца, теперь уже с учётом новых данных.       — Теперь учтём, — произнёс генерал, и это короткое слово прозвучало как приговор прошлым просчётам. — Значит, у вас есть время до следующего выброса. Вас со сталкером подберут на точке Б28. Группа «Скат» эвакуируется с вами. Дегтярёв почувствовал, как внутри разливается волна облегчения. Точка Б28 — он помнил это обозначение по карте. Это была площадка на северо-западной окраине города, относительно чистая, с удобным подлётом. Если вертолёты пойдут по новому, только что составленному маршруту, они смогут сесть и забрать всех.       — Вертолёты уже поднимаются в воздух, — продолжал генерал, и его голос стал жёстче, словно он уже переключился на решение следующей задачи. — Как поняли, майор? Дегтярёв выпрямился по стойке смирно — чисто рефлекторно, хотя его никто не мог видеть. Он бросил короткий взгляд на Ковальского, который молча кивнул, подтверждая: «Всё верно, майор. Действуй».       — Вас понял, товарищ генерал. Выдвигаемся к точка Б28, конец связи. Динамик зашипел, возвращаясь к обычному фоновому шуму. В штабном отсеке повисла тишина — та особенная, наполненная смыслом тишина, которая наступает после принятия важного решения.