Там, где зацветает вереск.

Глава 1. Ангел с пыльной дороги Август в этом году выдался странным — душным, но с холодными, пронзительными ветрами по ночам, словно сама природа не могла решить, плакать ей или смеяться. Война шла уже не первый год, и её дыхание чувствовалось даже здесь, в тыловой деревушке, затерянной среди густых лесов и бескрайних полей. Она чувствовалась в пустых взглядах матерей, провожающих почтальона, в очередях за хлебом, где норму урезали с каждым месяцем, в тишине, которая наступала по вечерам — той особенной, напряжённой тишине, когда каждый прислушивается, не раздастся ли вдалеке гул вражеских самолётов. Но дети есть дети. Даже в самые тёмные времена они умудрялись находить поводы для смеха, собираться вместе и жить — не выживать, а именно жить, с жадностью, свойственной только юности. Старая мельница стояла на окраине деревни, у самого леса. Когда-то она была гордостью этих мест — огромное деревянное колесо вращалось день и ночь, перемалывая зерно в муку. Теперь от неё остались только каменный остов да ржавые механизмы, застывшие в вечном молчании. Но для компании друзей это место стало штабом, убежищем, их собственной маленькой крепостью, где можно было укрыться от взрослых тревог. — Ну и где он? Уже должны были привезти! — Хан Джисон в десятый раз подпрыгнул на своём наблюдательном посту — старой, скрипучей перекладине поваленного забора. В свои пятнадцать он был самым нетерпеливым существом на всём белом свете. Невысокий, щуплый, с вечно взъерошенными каштановыми волосами и круглыми, как у бурундука, щеками, он напоминал маленький, но очень шумный ураган. Его мама говорила, что Джисон может заговорить до смерти даже полковую лошадь. Сейчас его ноги болтались в воздухе, а глаза, живые и блестящие, были прикованы к горизонту. — Сядь, ради бога. Ты меня утомляешь одним своим видом, — раздался ленивый голос с крыши полуразрушенного сарая. Там, на шатких досках, устроился Ким Сынмин. Он полулежал, закинув руки за голову, и смотрел в небо с выражением глубокого философского презрения ко всему миру. Его тёмные волосы были аккуратно зачёсаны, рубашка, хоть и старая, сидела на нём опрятно, и весь его вид говорил: «Я здесь, но я не обязан быть этому рад». — Сынмин, ты ворчишь больше моей бабушки, а ей, на минуточку, семьдесят два, — фыркнул Джисон, ничуть не обидевшись. — Твоя бабушка — мудрая женщина. Бери пример. — А ну цыц, оба, — беззлобно бросил Бан Чан, не отрываясь от своего занятия. Он сидел, прислонившись спиной к нагретому солнцем валуну, и ножом аккуратно вырезал что-то из куска дерева. В свои восемнадцать он был самым старшим в компании — неформальный лидер, «папа», как его называли за глаза. Широкоплечий, с крепкими руками, привыкшими к работе, и спокойным, внимательным взглядом, он излучал ту особую надёжность, которая заставляет других невольно выпрямлять спину. Его не забрали на фронт по единственной причине — младший брат на руках. И теперь он отвечал не только за Чонина, но и за всю эту шумную ораву. — Чан-хён, а правда, что он... этот мальчик... что он не родной брат Минхо? — тихо спросил Ян Чонин. Он сидел прямо у ног своего старшего брата, по-детски скрестив ноги, и смотрел на него снизу вверх огромными, чистыми, как лесные озёра, глазами. Ему было всего тринадцать, самому младшему из них, и в его душе всё ещё оставалось место для наивных чудес, несмотря ни на что. — Правда, Чонин-а, — ответил Чан, и его голос потеплел. Он всегда говорил с младшим братом мягче, чем с остальными. — Минхо говорил, что его усыновила дальняя родня где-то за границей, в Австралии. А теперь... ну, обстоятельства так сложились, что он едет сюда. — В Австралии кенгуру водятся! — тут же встрял Джисон, забыв про приказ сидеть смирно. — Я читал! Они прыгают выше человеческого роста и носят детёнышей в сумках на животе! Вот бы увидеть... — Идиот, — прокомментировал Сынмин с крыши. — Кенгуру — это не главное. Главное — что Минхо сам не свой уже вторую неделю. И это была правда. Все это заметили, но обсуждать вслух не решались. Ли Минхо, их колючий, вечно хмурый друг, который мог одним взглядом заставить замолчать даже разбушевавшегося Джисона, в последние дни был особенно напряжён. Он почти не язвил, не закатывал глаза на их выходки, и это пугало больше всего. Минхо стоял поодаль от всех, прислонившись к дверному проёму старой мельницы. Скрещенные на груди руки, прямой, как струна, позвоночник, взгляд, устремлённый в одну точку на горизонте. Его лицо с острыми, резкими чертами казалось высеченным из камня. В деревне многие его недолюбливали, считали грубым и нелюдимым. Но друзья знали — за этой ледяной бронёй прячется человек, который способен любить так яростно и глубоко, что это причиняет ему почти физическую боль. Особенно когда дело касалось его семьи. Особенно когда дело касалось младших. — Минхо-я, — Хёнджин подошёл к нему неслышно, по своей привычке. Он вообще многое делал неслышно — говорил, улыбался, утешал. — Ты как? Дышишь? Хван Хёнджин. Сердце их компании. Если Чан был «папой», то Хёнджин был «солнышком» — так его называла мать, и это прозвище прилипло. В свои шестнадцать он обладал редкой, почти неестественной красотой — правильные черты лица, тёмные, чуть вьющиеся волосы, которые он вечно откидывал со лба длинными пальцами, и улыбка. Улыбка, которая, как говорил когда-то его отец, могла бы остановить войну, если бы только улыбку можно было послать на линию фронта. Отец ушёл и не вернулся, но Хёнджин продолжал улыбаться. За себя и за него. Минхо медленно выдохнул. — Дышу, — ответил он коротко. Его голос звучал хрипловато, словно он долго молчал. — Просто... волнуюсь. — Мы все волнуемся. Но мы рядом. И он будет рядом. И всё будет хорошо. — Ты не понимаешь, Хёнджин-а, — Минхо наконец повернул голову и посмотрел на друга. В его кошачьих глазах плескалась такая неприкрытая тревога, что Хёнджину на мгновение стало больно. — Феликс... он многое пережил. В своих письмах он никогда не жаловался, но я чувствовал. Между строк. Он писал странные вещи. Говорил, что больше не боится темноты. Что тишина страшнее бомбёжки. Что он хочет просто уснуть и не видеть снов. Разве это нормально для четырнадцатилетнего? Хёнджин не нашёлся, что ответить. Он просто положил руку Минхо на плечо и слегка сжал. Тёплый, молчаливый жест поддержки. Минхо не отдёрнулся, и это говорило о многом. — Едет!!! — внезапный вопль Джисона разорвал тишину, как выстрел. — Повозка! Я вижу повозку! Сынмин моментально сел, чуть не свалившись с крыши. Чан Бин, который до этого тихо дремал в тени, привалившись спиной к колесу мельницы, вскинулся, часто моргая. Чонин подскочил на ноги. Все бросились к краю пригорка, туда, где пыльная дорога, извиваясь, уходила к горизонту. Там, на фоне яркого августовского неба, медленно ползла небольшая крытая повозка, запряжённая усталой гнедой лошадью. Возница лениво помахивал кнутом, но даже издалека было видно, что лошадь еле тащится — долгий путь под палящим солнцем вымотал и её. Минхо отлепился от дверного проёма. Он не побежал, как остальные — он пошёл. Медленно, тяжело, словно преодолевая невидимое сопротивление. Каждый шаг давался ему с трудом. Хёнджин заметил, как побелели костяшки пальцев на его сжатых кулаках. — Может, нам отойти? — шёпотом предложил Джисон, дёргая Чан Бина за рукав. — Ну, чтобы не смущать его сразу толпой... — Стойте здесь, — не оборачиваясь, бросил Чан. — Дайте им минуту. Повозка остановилась. Возница, угрюмый мужик с обветренным лицом, что-то буркнул, обернувшись назад, и указал кнутовищем в сторону ожидающих. В ответ из-под брезентового полога показалась тонкая, бледная рука. Затем вторая. Затем медленно, очень осторожно, из повозки выбрался человек. И мир замер. Позже, когда они будут вспоминать этот день — а они будут вспоминать его часто, снова и снова, сидя у печки, лёжа на сеновале, работая в поле — каждый из них опишет этот момент по-своему. Но все сойдутся в одном: в тот миг им показалось, что на пыльную, грязную дорогу их маленькой, Богом забытой деревушки спустился ангел. Мальчик — нет, не мальчик, что-то большее, неземное — стоял у повозки, держа в руках маленький, потрёпанный саквояж. Он был невысокого роста, даже для своих лет, и до того худ, что его фигура казалась почти прозрачной. Огромное, явно с чужого плеча пальто висело на нём, как на вешалке, несмотря на летнюю жару. Но не худоба поразила их в первую очередь. А волосы. Длинные, до плеч, они струились мягкими волнами цвета выцветшей на солнце пшеницы, перехваченные у затылка простой бечёвкой. И лицо. Тонкое, с острыми, как у эльфа, скулами, фарфоровой кожей и огромными, невероятного янтарного оттенка глазами, которые смотрели на мир с выражением, которое невозможно было разгадать. В них читалась и глубокая, старческая печаль, и цепкое, изучающее внимание, и — где-то на самом дне — тлеющий огонёк надежды. — Боже... — выдохнул Чан Бин. Его голос дрогнул. Он, семнадцатилетний добряк, который привык мерить мир количеством еды и тепла, впервые в жизни не мог подобрать слов. Его сестра потом скажет, что он простоял с открытым ртом целую минуту. — Ангел... — прошептал Джисон, и на этот раз в его голосе не было ни капли обычной ехидцы. Только благоговение. — Худой-то какой, господи, кожа да кости тихо, с болью в голосе, добавил Чан. Сынмин промолчал. Но его губы — вечно изогнутые в саркастической усмешке — дрогнули и приоткрылись. Он смотрел на этого странного мальчика, и внутри у него что-то переворачивалось. Что-то, чему он пока не мог дать названия. А Хёнджин просто стоял и чувствовал, как к горлу подступает ком. Ему вдруг отчаянно, до боли в груди захотелось подойти к этому мальчику, закутать его во что-то тёплое и сказать: «Ты в безопасности. Здесь тебя никто не обидит. Мы будем любить тебя так сильно, что ты забудешь всё плохое». Он сдержался. Но дал себе слово, что обязательно это сделает. Чуть позже. — Феликс... Голос Минхо разорвал тишину. Он больше не мог ждать. Он сорвался с места — не пошёл, а почти побежал, спотыкаясь на неровной дороге. Вся его напускная суровость, его ледяная броня, его каменное лицо — всё рухнуло в одно мгновение. Он подлетел к мальчику и резко, до хруста костей, стиснул его в объятиях, утыкаясь лицом в светлые волосы. Его плечи задрожали. Мелко, судорожно. Минхо не плакал — он не умел плакать прилюдно — но это было сильнее слёз. — Хён... — голос Феликса был тихим, с лёгкой хрипотцой и странным, очень мягким акцентом, который выдавал долгие годы жизни в другой стране. — Ты меня задушишь. Минхо не разжал объятий. Только стиснул сильнее. — Ты доехал, — прошептал он в макушку Феликса. — Ты здесь. Ты жив. Всё остальное неважно. Феликс на мгновение замер. А потом медленно, очень медленно поднял свои тонкие руки и обнял Минхо в ответ. Его пальцы, длинные и бледные, вцепились в ткань рубашки на спине старшего брата с такой силой, что костяшки побелели. И Хёнджин, который наблюдал за этой сценой, затаив дыхание, вдруг понял: этот мальчик не просто многое пережил. Он пережил такое, что обычному человеку не под силу. И выжил. — Тут так тихо, Минхо-хён, — сказал Феликс, и его голос дрогнул, давая крошечную трещину в броне. — И пахнет травой. И пылью. А не... гарью. Я уже забыл, как это. Минхо наконец отстранился. Но только для того, чтобы взять лицо Феликса в свои большие, грубые ладони и внимательно в него вглядеться. Он рассматривал каждую чёрточку — запавшие щёки, тёмные круги под глазами, бледные, обветренные губы. Его взгляд потемнел от боли. — Ты совсем не ешь, да? — тихо спросил он. — Я ем, — слабо улыбнулся Феликс, и эта улыбка — робкая, чуть кривоватая — была самым прекрасным и самым душераздирающим зрелищем, которое когда-либо видели эти края. — Просто не очень много. — Мы это исправим, — твёрдо сказал Минхо. — Я обещаю. А потом он повернулся. Всё ещё держа Феликса за плечи, словно боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, если отпустить. И посмотрел на своих друзей. В его глазах читалась и гордость, и мольба, и что-то ещё — уязвимое, обнажённое. — Это он. Это мой брат, Феликс. Первым, как всегда, шаг вперёд сделал Хёнджин. Он подошёл медленно, чтобы не напугать, и улыбнулся — своей самой тёплой, солнечной улыбкой. Той самой, которой его научил отец. — Привет, Феликс, — сказал он, и его голос прозвучал мягко, как летний ветер. — Мы очень много о тебе слышали. Я — Хёнджин. Можно просто Джинни, если хочешь. Феликс посмотрел на него. Внимательно. Изучающе. А потом его губы дрогнули в ответной улыбке — ещё робкой, но уже более настоящей. — Привет, Джинни. Минхо-хён писал о тебе. О вас всех. Ты... ты правда такой же красивый, как на фотографии, которую он прислал. Хёнджин моргнул. А потом расхохотался — звонко, искренне, запрокинув голову. — О, он умеет очаровывать! — воскликнул Джисон, протискиваясь вперёд. — Я Хан Джисон! Можно просто Ханни. Или «эй ты, иди сюда». Я на всё отзываюсь. Особенно на еду. — Идиот, — автоматически прокомментировал Сынмин, но тут же подошёл ближе. — Я Сынмин. Если этот болтун будет тебя доставать, скажи мне. У меня большой опыт по части того, как заткнуть ему рот. — Он на самом деле милый, — доверительно сообщил Чонин, выглядывая из-за спины старшего брата. — Просто он так выражает любовь. Чем больше ворчит, тем сильнее любит. Меня зовут Чонин. Я самый младший. — После меня, — тихо добавил Феликс. — Тебе четырнадцать? — спросил Чан Бин, протискиваясь поближе. Он смотрел на Феликса с нескрываемым беспокойством, уже прикидывая в уме, чем бы таким питательным его накормить. — Я Чан Бин. И я официально заявляю, что ты будешь есть всё, что дадут. Моя сестра Йеджи — она лучше всех готовит — уже ждёт нас вечером. Ты любишь молоко? — Люблю, — ответил Феликс, и на этот раз его улыбка стала чуть шире. — Отлично. У нас целая крынка. Последним подошёл Бан Чан. Он не говорил громких слов, не шутил. Просто встал напротив Феликса, внимательно посмотрел ему в глаза и сказал: — Я Чан. Рад познакомиться, Феликс. И хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось — мы теперь твоя семья. Все мы. Феликс ничего не ответил. Но что-то в его глазах дрогнуло. Какая-то стена, которую он держал с тех пор, как сошёл с повозки. Он медленно кивнул, опуская взгляд. Его длинные светлые волосы упали вперёд, скрывая лицо. И только Минхо, который стоял рядом, почувствовал, как мелко задрожали его плечи. — Пойдём домой? — тихо спросил он, наклоняясь к уху Феликса. — Пойдём, — выдохнул тот. И вся компания, шумная, разномастная, двинулась в сторону деревни. Впереди шли Минхо и Феликс — старший брат всё ещё держал младшего за плечи, и со стороны казалось, что он ведёт его, хотя Феликс шёл сам. За ними — Хёнджин и Джисон, которые тут же затеяли какой-то спор о кенгуру. Позади — Чан Бин, который громко размышлял, есть ли у них дома мёд к ужину. Сынмин шёл молча, но его взгляд то и дело возвращался к тонкой фигурке в большом пальто. Чан и Чонин замыкали шествие. — Хён, — тихо сказал Чонин, дёргая брата за рукав. — М? — Он правда как ангел, да? Чан помолчал, глядя на светловолосого мальчика впереди. На то, как солнечный свет запутывается в его длинных волосах, создавая вокруг головы подобие нимба. На то, как он чуть спотыкается на неровной дороге, но тут же выпрямляется, не позволяя себе упасть. — Да, Чонин-а, — ответил он наконец. — Правда как ангел. Только очень грустный ангел. — Мы его вылечим? — спросил Чонин с той простотой, которая свойственна только детям и святым. Чан сжал его ладонь крепче. — Мы постараемся. Мы очень постараемся. Вечер обещал быть долгим, тёплым и, возможно, немного неловким. В доме Чан Бина уже топилась печь, и Йеджи, прибирая со стола, выглядывала в окно каждые пять минут. Она ещё не знала, что сегодня на её попечение попадёт новый ребёнок. Ребёнок, который будет нуждаться в заботе больше, чем кто-либо другой. А где-то далеко, на линии горизонта, собирались тучи. Пока ещё незаметные, лёгкие. Но они были там. Но пока об этом никто не думал. Пока они просто шли домой — восемь мальчишек, у которых была только их дружба, их молодость и целое лето впереди. И новый, хрупкий, как первый лёд, повод для надежды.