Там, где зацветает вереск.

Глава 2. Дом, который построил смех Дорога от старой мельницы до дома Чан Бина пролегала через всё село, но друзья решили пойти кружным путём — через лес. Так было дольше, зато красивее, и Хёнджин, который предложил этот маршрут, втайне надеялся, что прогулка поможет Феликсу немного расслабиться. Тот всё ещё шёл, вцепившись в рукав пальто Минхо, и почти не разговаривал, только иногда отвечал односложно на вопросы Джисона, который, казалось, поставил себе цель разговорить новенького любой ценой. Лес встретил их прохладой и запахом хвои. Солнечные лучи пробивались сквозь густые кроны сосен, рисуя на земле золотые узоры. Где-то высоко-высоко пела невидимая птица, и её трель звенела так чисто и пронзительно, словно сама природа решила устроить для них концерт. — У нас тут красиво, правда? — Хёнджин пристроился с другой стороны от Феликса, чтобы Минхо и он шли по бокам, как своеобразный эскорт. — Летом особенно. А осенью тут грибов — завались. Мы с ребятами целыми корзинами собираем. Ты любишь грибы? Феликс на мгновение задумался, потом кивнул. — В Австралии... там, где я жил, не было таких лесов. Только эвкалиптовые рощи. И очень сухо. А здесь всё такое... зелёное. И влажное. И пахнет по-другому. Свежестью. — Ты скучаешь по Австралии? — осторожно спросил Чан, который шёл чуть позади, ведя за руку Чонина. И снова пауза. На этот раз дольше. — Я скучаю по людям, — наконец сказал Феликс, и его голос прозвучал очень тихо. — По некоторым. Но не по месту. Место — это просто... место. Минхо сжал его плечо чуть крепче, но ничего не сказал. Он понимал: сейчас не время для расспросов. Всему своё время. — А давайте петь! — внезапно предложил Джисон, которому, как всегда, не сиделось на месте. Он уже убежал вперёд и теперь прыгал по тропинке, размахивая руками, как ветряная мельница. — Ну чего мы идём, как на похороны? У нас пополнение! Это надо отметить! — Петь? — переспросил Сынмин и демонстративно закатил глаза. — Джисон, ты когда в последний раз в ноты попадал? — А ты когда в последний раз улыбался? — парировал Джисон, ничуть не смутившись. — Давай, Сынмин-а, не будь занудой. Ликс, ты какие песни знаешь? Феликс моргнул. На мгновение в его глазах мелькнула растерянность — словно его спросили о чём-то, что он давно забыл. — Я... знаю одну. Колыбельную. Но она на английском. — Пой! — хором потребовали Джисон и Чонин. — Не давите на него, — начал было Минхо, но Феликс вдруг остановился. Он отпустил рукав брата, выпрямился — насколько позволяла его щупленькая фигура — и глубоко вздохнул. А потом запел. Это была простая, незамысловатая мелодия, но голос — его голос — оказался чистым, высоким, почти хрустальным. Он звучал немного надтреснуто, словно Феликс давно не пользовался им для пения, но от этого не становился менее красивым. Слова, незнакомые и чужие, лились свободно, заполняя лесную тишину чем-то тёплым и щемящим. Даже птица наверху замолкла, прислушиваясь. Когда Феликс закончил, повисла тишина. Друзья стояли, застыв на месте. Даже Джисон перестал прыгать. У Чан Бина на глазах блестели слёзы, хотя он сам не понимал слов. — Что... что это за песня? — тихо спросил Хёнджин. — Мне её мама пела, — ответил Феликс, глядя куда-то вдаль, на верхушки сосен. — Когда я был маленький. Она говорила, что это песня о том, как звёзды смотрят на землю и оберегают всех, кто спит. — Это... очень красиво, — сказал Чан, и в его голосе слышалось искреннее восхищение. — У тебя потрясающий голос, Феликс. Феликс слабо улыбнулся и опустил взгляд. Его щёки чуть порозовели — кажется, он смутился. — Ладно, моя очередь! — Джисон тут же нарушил трогательный момент, что было вполне в его духе. — Я знаю песню! Правда, она немного глупая, но зато весёлая! И он затянул что-то про лягушку, которая мечтала научиться летать. Песня была дурацкой, мотив — ещё дурацлее, но уже к середине первого куплета Чан Бин и Чонин хохотали в голос, Хёнджин подпевал, фальшивя, но с энтузиазмом, а Сынмин, хоть и делал вид, что страдает, уголками губ всё-таки улыбался. Феликс смотрел на них — на этот шумный, безалаберный хор — и чувствовал, как что-то внутри него медленно, осторожно оттаивает. Он не подпевал, но его глаза блестели. И Минхо, заметив это, позволил себе чуть-чуть расслабиться. — Ещё! Ещё! — требовал Чонин, хлопая в ладоши. — Ладно, ладно, — Джисон, вошедший в раж, уже открыл рот для следующего куплета, но тут случилось то, чего никто не ожидал. С неба упала первая капля. Крупная, тёплая, она звонко шлёпнулась прямо Джисону на нос. — Ой... Вторая капля приземлилась Сынмину на макушку. Третья — на плечо Хёнджину. А потом небо, до этого безмятежно-голубое, словно кто-то опрокинул гигантское ведро. Дождь обрушился стеной — внезапный, шумный, летний ливень, от которого не спасали никакие кроны деревьев. — Бежим! — заорал Джисон, первым срываясь с места. — Куда?! — закричал Чан Бин, хватая за руку Чонина. — К дому! К моему дому! Это ближе всего! И они побежали. Восемь фигур, несущихся сквозь лес под проливным дождём, хохоча и визжа так громко, что их, наверное, было слышно за километр. Джисон поскользнулся на мокрой траве и проехался на спине по склону, чуть не сбив с ног Сынмина, который в ответ выдал такую тираду, что даже дождь, казалось, на секунду затих от удивления. Чан Бин подхватил Чонина на руки и нёс его, как мешок с картошкой, пока младший заливался смехом. Хёнджин бежал, запрокинув голову и ловя ртом дождевые капли. А Минхо бежал рядом с Феликсом. Тот не смеялся — ему было не до смеха. Его большое пальто моментально намокло и стало тяжёлым, длинные волосы прилипли к лицу. Но когда Минхо схватил его за руку, помогая перепрыгнуть через поваленное бревно, он вдруг услышал звук. Тихий, прерывистый, но несомненно настоящий. Феликс смеялся. Не громко, как Джисон, и не заливисто, как Чонин. Его смех был похож на звон маленького серебряного колокольчика — тихий и чистый. И ради этого звука Минхо был готов мокнуть под любым дождём. Дом Чан Бина встретил их теплом и запахом печного дыма. Это был не самый большой дом в деревне, но один из самых уютных — с низкими потолками, скрипучими половицами и огромной русской печью, которая занимала чуть ли не половину кухни. Здесь всегда пахло чем-то печёным, сушёными травами и ещё чем-то неуловимым, что бывает только в домах, где живут с открытым сердцем. — Боже мой, вы только посмотрите на них! — раздался звонкий женский голос, когда вся компания, мокрая до нитки, ввалилась в сени. — Вы что, в реке купались?! Это была Йеджи — старшая сестра Чан Бина. Двадцатилетняя девушка с острым подбородком, живыми, искрящимися глазами и волосами, убранными под косынку. Она стояла в дверях, уперев руки в бока, и смотрела на них с выражением, в котором смешались изумление, веселье и притворная строгость. — Попали под дождь, нуна, — виновато улыбнулся Чан Бин, стряхивая воду с волос, как мокрый пёс. — Прости, мы сейчас всё тут затопим... — Стоять! — скомандовала Йеджи, выставляя вперёд ладонь. — Ни шагу дальше, пока не разденетесь. Вот, держите полотенца. Сынмин, не стой столбом, помогай. Джисон, если ты сейчас начнёшь отряхиваться на ковёр, клянусь, я заставлю тебя его стирать! — Понял, нуна! — Джисон тут же замер, уже занесший ногу для особенно эффектного встряхивания. Йеджи сноровисто раздавала полотенца, успевая попутно ворчать и отдавать приказы. Но когда она дошла до Феликса, её движения вдруг замедлились. — Ох, — выдохнула она, вглядываясь в его лицо. — Так это и есть тот самый Феликс? Феликс стоял, закутавшись в своё мокрое, отяжелевшее пальто, с прилипшими к лицу светлыми прядями, и смотрел на неё огромными, чуть испуганными глазами. Капли дождя всё ещё стекали по его острым скулам. — Здравствуйте, — тихо сказал он, и его акцент вдруг стал заметнее. — Здравствуй, здравствуй, — Йеджи шагнула к нему и, не спрашивая разрешения, накинула на его плечи самое большое и пушистое полотенце. — Ну и худой же ты, господи боже мой. Тебя что, не кормили совсем? — Кормили, — слабо улыбнулся Феликс. — Но я не очень хорошо... усваиваю. — Значит, будем кормить лучше, — отрезала Йеджи таким тоном, что спорить было невозможно. — Марш все к печке. У меня как раз молоко греется. И картошка печёная есть. И хлеб. Идите, идите, нечего тут сырость разводить. Кухня у Чан Бина была сердцем дома — просторная, светлая, с большим деревянным столом посередине, за которым могла уместиться вся компания. Вдоль стен стояли лавки, застеленные старыми, но чистыми покрывалами. На полках — глиняные горшки с крупой, пучки сушёных трав, пара потрёпанных книг. У печки, на особом почётном месте, лежал старый лоскутный коврик, на котором любили сидеть Чонин и Джисон. Сейчас печка пылала жаром, и друзья расселись вокруг неё, протягивая к огню замёрзшие руки. Одежда, развешенная на верёвке у печи, тихо парила, наполняя воздух запахом мокрой шерсти. Йеджи разлила по кружкам горячее молоко — настоящее, с тонкой пенкой, чуть подслащённое мёдом. Чан Бин раздал по куску хлеба и печёной картошки, которая обжигала пальцы, но пахла так, что слюнки текли. — Ну, рассказывайте, — потребовала Йеджи, усаживаясь на лавку и подтягивая к себе корзинку с шитьём. — Как прошла встреча? — Это было эпично! — тут же затараторил Джисон, чуть не поперхнувшись молоком. — Ну, то есть сначала мы ждали целую вечность, а потом повозка приехала, и Феликс такой выходит, а мы все стоим и рты открыли, потому что... — Джисон, — предупреждающе кашлянул Сынмин. — Что? Я правду говорю! Он как ангел! Сама посмотри! Йеджи перевела взгляд на Феликса, который сидел на краешке лавки, сжимая кружку с молоком обеими руками, словно пытался согреться. Полотенце всё ещё лежало на его плечах, волосы начали подсыхать и теперь пушились мягкими волнами. Он выглядел смущённым, но уже не таким напряжённым, как раньше. — Он правда похож, — согласилась Йеджи, и в её голосе не было ни капли насмешки. — Но на очень голодного ангела. Ешь, Феликс. Не стесняйся. У нас еды не много, но для тебя всегда найдётся. — Спасибо, — тихо сказал Феликс и осторожно откусил от ломтя хлеба. — Расскажи про Австралию! — вдруг потребовал Чонин, который уже доел свою картошку и теперь смотрел на Феликса с тем же выражением, с каким смотрел бы на героя приключенческого романа. — Там правда водятся кенгуру? — Правда, — кивнул Феликс, и его губы тронула лёгкая улыбка. — Они прыгают, как... как большие зайцы. Только с длинными хвостами и сумками на животе. — А ты их видел? Живых?! — Видел. Один раз. Мы ездили за город, и там было целое поле, а на нём — кенгуру. Они стояли и смотрели на нас. А потом ускакали. — Ускакали... — мечтательно повторил Чонин. — Вот бы у нас такие водились. — Они бы тут все огороды вытоптали, — заметил практичный Чан Бин. — У нас не Австралия. — А в Австралии есть снег? — спросил Сынмин, который до этого молча цедил молоко. Феликс помотал головой. — Нет. Там, где я жил, снега не было. Только жара. Даже зимой тепло. — Повезло, — проворчал Сынмин. — А у нас тут зимой такие морозы, что птицы на лету замерзают. — Зато летом хорошо, — возразил Хёнджин. — Феликс, ты любишь лето? — Люблю, — сказал Феликс и, помолчав, добавил: — Особенно теперь. Он не объяснил, что значит «теперь». Но никто и не спросил. Все словно почувствовали: есть вещи, о которых лучше не спрашивать. По крайней мере, пока. Вечер тянулся долго и уютно. Они сидели у печки, пили молоко, болтали о всякой ерунде. Джисон рассказывал смешные истории из школы (той, что была до войны), Сынмин периодически вставлял едкие комментарии, Чан Бин спорил с Чонином о том, какие ягоды вкуснее — малина или черника. Хёнджин время от времени бросал быстрые, тёплые взгляды на Феликса, проверяя, не скучает ли он, не устал ли. Чан сидел чуть в стороне и смотрел на всю эту картину с тихой, почти отцовской гордостью. А Минхо сидел рядом с Феликсом. Их плечи почти соприкасались. Он почти не участвовал в разговоре, но его молчание было спокойным, а не напряжённым. Иногда он наклонялся к Феликсу и тихо спрашивал: «Ты как? Не устал?» И Феликс каждый раз мотал головой, хотя тени под его глазами становились всё заметнее. — Ладно, — наконец сказал Чан, поднимаясь. — Засиделись мы. Давайте по домам, пока совсем не стемнело. Минхо, вам помочь дойти? — Сами справимся, — ответил Минхо, тоже вставая. — Мы тут недалеко. Спасибо, Йеджи-нуна. — На здоровье, — Йеджи отложила шитьё и подошла к ним. — Феликс, — она вдруг остановила его, мягко положив руку на плечо. — Ты заходи к нам почаще. У нас всегда найдётся и еда, и тёплый угол. И вообще... — она на мгновение замялась, подбирая слова, — добро пожаловать. Добро пожаловать домой. Феликс поднял на неё глаза. Что-то в его лице дрогнуло — какая-то тень, которую он носил с собой, стала чуть светлее. — Спасибо, — сказал он. — Я... я запомню. На улице дождь уже закончился. Воздух был свежим, промытым, пах мокрой землёй и ночными цветами. Где-то вдалеке, на окраине деревни, лаяла собака. Небо очистилось, и на нём, одна за другой, зажигались звёзды. Минхо и Феликс шли молча. Дорога к дому Ли была короткой — всего несколько минут по размякшей после дождя тропинке. Дом встретил их тишиной и темнотой. Бабушка, видимо, уже легла спать — свет в её окне не горел. Внутри было прохладно, но Минхо быстро растопил печь в их комнате. Комната была маленькой, но уютной — две кровати, старый платяной шкаф, стол с керосиновой лампой и пучок сушёной лаванды, подвешенный над изголовьем кровати Минхо. — Ложись, — сказал Минхо, кивая на свою кровать. — Ты устал. Я на лавке постелю. — Нет, — Феликс покачал головой, и в его голосе вдруг прорезалась стальная нотка, которой Минхо раньше не слышал. — Пожалуйста, не уходи. Я... я не хочу быть один. Минхо замер. Потом медленно кивнул. — Хорошо. Ложимся вместе. Они улеглись на узкую кровать, лицом друг к другу. Одеяло было одно на двоих, но им хватало. Феликс, едва коснувшись подушки, свернулся в клубочек, подтянув колени к груди — маленький, худой, похожий на замёрзшего котёнка. Его длинные волосы разметались по подушке, и в тусклом свете луны, просачивающемся сквозь занавески, они казались серебряными. Минхо лежал неподвижно, боясь шевельнуться. А потом Феликс сам, во сне, придвинулся ближе. Его голова легла Минхо на плечо, тонкая рука легла на грудь. Он что-то пробормотал на незнакомом языке и затих. И Минхо, который не умел плакать прилюдно, вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком. Он осторожно обнял Феликса, чувствуя под пальцами острые, птичьи лопатки, ключицы, которые можно было пересчитать, тонкие рёбра. Феликс был до невозможности хрупким. До невозможности лёгким. — Я тебя никому не отдам, — прошептал Минхо в его волосы. — Слышишь? Никому. Феликс не ответил. Он спал. Но, может быть, где-то глубоко в своём сне он услышал эти слова. За окном заухала сова. Звёзды смотрели на спящую деревню, на два силуэта, прижавшихся друг к другу на узкой кровати, на старую мельницу у леса, на мокрую после дождя траву. Где-то далеко-далеко шла война, но сегодня она не добралась до этого дома. Сегодня здесь был только мир. Хрупкий, но настоящий.