Там, где зацветает вереск.

Глава 10. Вересковый мёд Прошло два года. Война закончилась не в одночасье — она отступала медленно, словно приливная волна, оставляя после себя вывороченные с корнем судьбы, пепелища и тишину, которая поначалу казалась оглушительной. Но жизнь, как вереск на выжженной пустоши, упрямо пробивалась сквозь золу. И в маленькой деревушке, которая когда-то была лишь точкой на военной карте, снова слышался смех. Дом семьи Ли отстроили заново. Вернее, это был уже не просто дом Минхо — он стал общим для всех, кто потерял свои стены. Бан Чан и Чонин, у которых снаряд разрушил крышу, перебрались сюда. Сынмин, чей дедушка тихо угас той самой страшной зимой, тоже пришёл и остался. Чан Бин с сестрой Йеджи жили по соседству, но фактически ночевали здесь же. Дом превратился в некое подобие коммуны — шумной, безалаберной, но невероятно тёплой. Здесь всегда пахло печным дымом, сушёными травами и чем-то печёным. На подоконниках стояли горшки с геранью, которую разводила мама Хёнджина, а на стенах висели детские рисунки, которые Чонин рисовал углём на обрывках бумаги. Аня и маленький Павел, которых они спасли в ту страшную ночь, стали частью семьи — Аня звала Йеджи «мамой», а Павел, который только начинал ходить, цеплялся за ноги Чан Бина и требовал, чтобы его покатали на спине. И посреди всей этой жизни, этого возрождённого из пепла мира, был Феликс. Он сидел на ступеньках крыльца, подставив лицо закатному солнцу. Августовский вечер был ласковым и медовым. Стрекот цикад заполнял паузы между далёким лаем собак и приглушённым смехом, доносящимся из дома. В руках Феликс вертел тонкую ивовую веточку, рассеянно счищая с неё кору ногтем. Он не изменился. Вернее, изменился, но не так, как ожидали врачи в госпитале после освобождения. Они качали головами, глядя на его исхудавшее тело, и прописывали усиленное питание, покой, свежий воздух. Они говорили Минхо: «Ничего, откормим. Будет как все нормальные дети». Минхо тогда ничего не ответил, только сжал челюсти и кивнул. Но время шло, а Феликс оставался прежним. Узкие запястья, которые можно было обхватить двумя пальцами. Острые, как у птицы, ключицы, выглядывающие из ворота просторной рубахи. Тонкая, почти прозрачная кожа, на которой, если приглядеться, всё ещё можно было разглядеть бледную сетку вен. Он набрал немного сил — достаточно, чтобы работать в поле наравне со всеми, чтобы хохотать до слёз над шутками Джисона и чтобы, если нужно, пробежать через весь лес, не запыхавшись. Но он остался таким же худым. Это было его телосложение, и никакие горы картошки и крынки молока не могли этого изменить. И волосы. Его волосы снова отросли и теперь спускались ниже лопаток — светлые, мягкие, цвета выцветшей на солнце пшеницы. Иногда он заплетал их в небрежную косу, иногда просто перевязывал шнурком. Йеджи, которая была главным цирюльником на всю деревню, однажды предложила ему подстричься — аккуратно, тактично. «Летом жарко, Феликс-а, может, хоть немного уберём?» — спросила она, держа ножницы. Феликс тогда улыбнулся, но в его улыбке мелькнуло что-то твёрдое, непоколебимое. «Нет, нуна. Спасибо. Это... это моё. Это память». И Йеджи поняла. Она больше никогда не спрашивала. Только Минхо знал настоящую причину. Не всю, но достаточно. Однажды ночью, когда кошмары снова скрутили Феликса в узел и он проснулся в холодном поту, дрожа и хватая ртом воздух, Минхо держал его в объятиях, покачивая, как ребёнка. И тогда Феликс прошептал, уткнувшись лицом в его плечо: «Мама всегда говорила, что мои волосы — это солнечный свет, который она может потрогать руками. Она заплетала их каждое утро. Я не могу их отрезать. Как будто тогда я её окончательно потеряю». Минхо ничего не сказал. Он просто поцеловал его в макушку, вдыхая запах трав и солнца, и с тех пор готов был перегрызть горло любому, кто косо посмотрит на длинные волосы его брата. Поэтому сейчас Феликс сидел на крыльце, длинноволосый, тонкий, как тростинка, и смотрел на закат. Он изменился внутренне. Ушла та пугающая, недетская закалка во взгляде, которая так поразила всех при первой встрече. Вернее, она не ушла совсем — она стала глубже, превратилась в спокойную, тихую мудрость. Он больше не прятался в свою скорлупу. Его смех — тот самый, похожий на звон колокольчика, — теперь звучал часто. У него появилась привычка мурлыкать странные песенки на английском, когда он работал в огороде. Он обожал собирать лесные ягоды и всегда приносил их полный подол, а потом они вместе с Чан Бином возились на кухне, пытаясь сварить варенье. И он был добрым — невыносимо, невозможно, до слёз добрым. Ангелом. И никто уже не называл его так в шутку. Это было просто правдой. Дверь за его спиной скрипнула. На крыльцо, слегка прихрамывая после дня работы — старая травма, полученная ещё в лагере, иногда давала о себе знать, — вышел Минхо. Он опустился на ступеньку рядом с Феликсом и, по своей привычке, ничего не говоря, просто приобнял его за плечи и притянул к себе. Феликс немедленно прильнул к нему, устраивая голову на плече. Они сидели так — два брата, один широкоплечий, с резкими чертами лица и вечно нахмуренными бровями, второй — тонкий, светловолосый, с безмятежной улыбкой на губах. — О чём думаешь? — спросил Минхо. Его голос звучал мягко, без своих обычных стальных ноток. — О том, какой вкусный сегодня воздух, — ответил Феликс. — Сладкий. Как будто в него добавили мёда. — Это вереск цветёт, — сказал Минхо. — В том году всё выгорело, а в этом — видишь, как разрастается. Заполонил все пустоши. Говорят, это к добру. — Я рад, — тихо сказал Феликс. — Мне нравится, когда цветы возвращаются. Из дома донёсся взрыв хохота — кажется, Джисон опять изображал кого-то, и это закончилось тем, что Сынмин запустил в него подушкой. Через секунду дверь с грохотом распахнулась, и на крыльцо вывалилась вся компания. — Вы чего тут сидите, как сычи?! — возмутился Джисон, потирая ушибленное плечо. — Мы там, между прочим, решаем важный государственный вопрос: что вкуснее — пирог с черникой или с вересковым мёдом? — С мёдом! — хором ответили Чан Бин и Чонин. — С мёдом, — согласился Феликс, улыбаясь. — У него вкус особенный. Чуть горьковатый, но сладкий. Как наша жизнь. — Ого, Ликс сегодня в философском настроении, — усмехнулся Сынмин, но без яда. Он подошёл и сел рядом на ступеньку. За ним потянулись остальные — Чан с Чонином, который тут же устроился у ног старшего брата, Хёнджин, который присел на перила, свесив ноги, Чан Бин, который, разумеется, держал в руках тарелку с чем-то съестным. — Не просто в философском, — сказал Феликс, и его голос вдруг стал серьёзным. — Я хотел вам кое-что сказать. Всем. Повисла пауза. Даже Джисон перестал дурачиться и замер. — Ты нас пугаешь, — сказал Хёнджин. — Что случилось? — Ничего плохого, — Феликс покачал головой. — Просто... я никогда не рассказывал вам. О том, что было до того, как я приехал сюда. О том, почему я знаю немецкий. Почему я умею драться. Почему я просыпаюсь по ночам и не могу дышать. Минхо напрягся. Его рука на плече Феликса сжалась чуть крепче. — Ты не обязан, — сказал он тихо. — Если не хочешь — не рассказывай. — Я хочу, — ответил Феликс. — Вы — моя семья. Вы имеете право знать. И... мне кажется, мне станет легче. Если я расскажу. И он рассказал. Он говорил долго. О том, как его семья — его настоящая, австралийская семья — была связана с Сопротивлением. О том, как их дом стал явочной квартирой для подпольщиков. О том, как однажды ночью пришли солдаты. О том, как его отец заслонил собой мать, а мать заслонила его. О том, как он, двенадцатилетний мальчик, бежал через горящий сад, а за его спиной гремели выстрелы. Он рассказывал о партизанском отряде, который его подобрал. О том, как его учили — стрелять, драться, читать карты, говорить по-немецки, чтобы он мог подслушивать разговоры врагов. О том, как он выполнял мелкие поручения — относил записки, следил за патрулями, запоминал расположение постов. О том, как однажды его поймали. О том, как его допрашивали. О том, как он не сказал ни слова. — Мне было тринадцать, — сказал Феликс, глядя куда-то вдаль, на закат. — Они продержали меня неделю. А потом отряд отбил меня. Но после этого я уже не мог оставаться. Меня отправили сюда. К дальним родственникам Минхо. К вам. Он замолчал. Тишина была такой глубокой, что, казалось, можно было услышать, как падают звёзды. — Вот почему ты такой худой, — вдруг сказал Чан Бин, и в его голосе не было вопроса — только понимание. — Вот почему ты умеешь драться. Вот почему ты знаешь немецкий. Вот почему ты... такой. — Да, — ответил Феликс. — Я не рассказывал, потому что боялся. Боялся, что вы будете смотреть на меня по-другому. Как на... не знаю. Как на оружие. Как на что-то опасное. — Ты — не оружие, — сказал Хёнджин, и его голос дрожал. — Ты — наш ангел. Ты был им тогда, когда мы тебя впервые увидели. Ты остался им сейчас. Ничего не изменилось. — Но ты должен был рассказать, — добавил Сынмин, и его голос был неожиданно мягким. — Не нам — так кому-нибудь. Нельзя носить такое в себе. — Я знаю, — ответил Феликс. — Теперь знаю. Чонин, который слушал молча, вдруг встал, подошёл к Феликсу и обнял его — крепко, как умеют обнимать только дети. За ним потянулись остальные. Через минуту Феликс оказался в центре огромной, тёплой, живой кучи-малы из рук, плеч и голов. — Мы тебя любим, — сказал Джисон, и его голос звучал необычно серьёзно. — Ты это знаешь? — Знаю, — ответил Феликс, и по его щекам текли слёзы. — Теперь знаю. Они сидели на крыльце до самой темноты, пока звёзды не высыпали на небе, как рассыпанная крупа. Говорили о прошлом, о будущем, о том, что завтра нужно закончить крышу на сарае, о том, что Аня начала читать по слогам, а Павел сделал первые шаги. Говорили о ерунде и о важном. О жизни. О том, ради чего стоит жить. Когда все наконец разошлись по кроватям, Минхо и Феликс остались вдвоём. Они лежали в своей комнате, на своей узкой кровати, и смотрели в потолок. — Ты как? — спросил Минхо. — Легче, — ответил Феликс. — Правда легче. Как будто я носил на спине огромный камень, а теперь его сняли. — Я рад. — Я тоже. Минхо повернулся на бок и посмотрел на брата. В лунном свете, просачивающемся сквозь занавески, лицо Феликса казалось высеченным из мрамора — тонкое, бледное, с острыми скулами и длинными, разметавшимися по подушке волосами. Он был всё таким же худым. Всё таким же хрупким. Но его глаза сияли. — Ты — самое лучшее, что случилось со мной, — сказал Минхо. — Знаешь? — Знаю, — ответил Феликс, и его губы тронула улыбка. — Ты говоришь мне это каждый день. — И буду говорить. До конца жизни. — Я запомню. Они уснули, прижавшись друг к другу, как в детстве. Как в лагере. Как всегда. А на следующее утро было воскресенье, и вся их огромная, шумная, разношёрстная семья собралась за большим столом. Йеджи испекла блины, Чан Бин принёс крынку свежего молока, мама Хёнджина — баночку верескового мёда, который она собрала на дальних пустошах. Аня сидела на коленях у Чонина и рисовала что-то в его альбоме. Павел пытался стащить блин со стола, и Джисон ему помогал, пока Сынмин не дал им обоим подзатыльник. — За семью, — сказал Чан, поднимая кружку. — За семью, — отозвались все. И Феликс, глядя на эти лица — родные, любимые, — чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, которое от печки или от горячего чая. То, которое остаётся навсегда. Он погладил браслет на своём запястье — старый, выцветший, но всё ещё крепкий — и улыбнулся. Они выжили. Они вернулись. Они были вместе. Вереск цвёл на пустошах, и ветер приносил его горьковато-сладкий аромат. И пахло мёдом. И пахло миром. И пахло домом. КОНЕЦ