Там, где зацветает вереск.

Глава 9. Дорога домой Дорога домой заняла почти две недели. Они ехали на попутных телегах, на военных грузовиках, шли пешком через разорённые войной земли, ночевали под открытым небом, укрываясь одним одеялом на всех, которое им дали русские солдаты. Весна была в самом разгаре — цвели яблони, зеленели луга, воздух звенел от птичьих трелей, и всё это было так невероятно, так оглушительно прекрасно после серой, монотонной бесконечности лагеря, что временами им казалось, будто они спят и видят сон. Но это был не сон. Это была реальность. Они были свободны. Они возвращались домой. Феликс всё ещё был слаб. После тифа его организм восстанавливался медленно, очень медленно, и врачи в полевом госпитале, прощаясь с ними, строго наказали: никаких перегрузок, хорошее питание, много отдыха. Последнее вызывало у Феликса тихую, почти незаметную усмешку — он, который выжил в концлагере, должен был теперь соблюдать режим, как какой-нибудь санаторный больной. Но он не спорил. У него не было сил спорить. Он шёл вместе со всеми, иногда опираясь на руку Минхо, иногда — на плечо Хёнджина, и его длинные светлые волосы, которые он по-прежнему отказывался стричь, развевались на весеннем ветру, как знамя. — Может, сделаем привал? — спросил Чан, заметив, что Феликс начал чуть заметно отставать. — Тут ручей рядом. Воды наберём, отдохнём. — Я в порядке, — ответил Феликс, но его голос прозвучал глухо, а дыхание было чуть более частым, чем обычно. — Ты не в порядке, — возразил Минхо. — И это нормально. Мы все не в порядке. Привал. Они устроились на берегу ручья — маленького, звонкого, бегущего по камням с весёлым журчанием. Джисон тут же скинул ботинки и зашлёпал босыми ногами по ледяной воде, взвизгивая от холода. Чонин последовал его примеру, и через минуту они уже брызгались, хохоча, как будто не было этих страшных месяцев, как будто они снова стали обычными детьми. Сынмин сидел на берегу, прислонившись спиной к стволу старой ивы, и наблюдал за ними с выражением, которое можно было бы принять за скептическое, если бы не лёгкая, едва заметная улыбка, тронувшая его губы. Чан Бин раскладывал на траве нехитрый обед — хлеб, который им дали в последней деревне, варёные яйца, кусок сала, бережно завёрнутый в тряпицу. Йеджи, которая ехала вместе с ними, помогала ему, и её лицо, всё ещё хранившее следы пережитого, сейчас было почти безмятежным. — Я раньше не замечал, какая красивая трава, — вдруг сказал Хёнджин, лежа на спине и глядя в небо. — Ну, то есть замечал, конечно. Но не так. Не так остро. Она же просто трава. А кажется, что это чудо. — Это и есть чудо, — тихо ответил Феликс. Он сидел чуть поодаль, обхватив колени руками. Его длинные волосы, слегка влажные после умывания в ручье, были перекинуты на одно плечо, и в лучах весеннего солнца они казались почти белыми. — Мы живы. Мы видим траву. Мы чувствуем солнце. Это и есть чудо. — Ты говоришь как поэт, Ликс, — сказал Джисон, перестав брызгаться. — Нет. Просто как человек, который почти умер. Повисла пауза. Слова Феликса напомнили всем о том, что они старались не вспоминать — о тех днях, когда он лежал на нарах, бледный и безжизненный, а они сидели вокруг и не знали, доживёт ли он до утра. Но теперь он был здесь. Живой. Рядом. И это действительно было чудом. — Ладно, хватит философии, — сказал Сынмин, поднимаясь. — Если мы хотим добраться до деревни до темноты, нужно идти. Тут ещё километров десять, не меньше. — Десять? — простонал Джисон. — Мои ноги меня убьют. — Твои ноги пережили концлагерь. Переживут и десять километров. — Это разные вещи! В лагере я ходил на работу, но там я хотя бы не шёл десять километров! — Хватит ныть, — Чан хлопнул Джисона по плечу. — Представь, что в конце пути тебя ждёт самая вкусная еда в твоей жизни. — Это не помогает! Я не могу представить еду, которую я не вижу! — Тогда представь, что ты кенгуру, — подал голос Феликс, и его губы дрогнули в улыбке. — Кенгуру прыгают на большие расстояния. Им не тяжело. Джисон уставился на него, потом на свои ноги, потом снова на Феликса. — Ты думаешь, если я представлю себя кенгуру, мне станет легче идти? — Попробуй. И Джисон попробовал. Он начал прыгать — сначала неуклюже, потом всё более воодушевлённо, размахивая руками и издавая звуки, которые, по его мнению, издавали кенгуру. Чонин, разумеется, присоединился. Через минуту они оба скакали по дороге, хохоча до слёз, а Сынмин, глядя на это, закрыл лицо рукой и произнёс: — Я окружён идиотами. — И ты их любишь, — добавил Хёнджин, улыбаясь. — К сожалению, — вздохнул Сынмин. — К огромному сожалению. И они пошли дальше — через луга и перелески, мимо разрушенных деревень и заброшенных полей, на которых уже начала пробиваться новая трава. Война оставила повсюду свои шрамы: воронки от снарядов, остовы сгоревших домов, кладбища с самодельными крестами. Но жизнь упрямо пробивалась сквозь эти шрамы. Пели птицы. Жужжали пчёлы. На обочинах цвели одуванчики — яркие, жёлтые, как маленькие солнца. К вечеру они добрались до деревни. Вернее, до того, что от неё осталось. Они стояли на пригорке, откуда когда-то открывался вид на знакомые крыши, на старую мельницу, на извилистую ленту реки. Теперь здесь были только пепелища. Часть домов сгорела полностью, от других остались лишь обугленные стены да печные трубы, торчащие к небу, как скорбные памятники. Мельница, их старый штаб, превратилась в груду камней. Сады были вырублены, огороды вытоптаны. Тишина стояла такая глубокая, что звенело в ушах. — Боже мой, — прошептала Йеджи. — Боже мой... Чан Бин обнял сестру за плечи, и она уткнулась лицом в его грудь, не в силах смотреть. Чонин вцепился в руку брата. Джисон стоял, открыв рот, и по его щекам текли слёзы — он не замечал их. Сынмин смотрел на останки своего дома, на то место, где когда-то жил его дед, и его лицо застыло, как каменная маска. Но не всё было мертво. Из-за поворота дороги вдруг показалась фигура — женщина в тёмном платке, с коромыслом через плечо. Она замерла, увидев их, а потом бросилась бежать, неловко, спотыкаясь, но не останавливаясь. — Хёнджин! — закричала она. — Хёнджин!!! Это была его мать. Хёнджин замер на мгновение, а потом побежал ей навстречу. Они столкнулись посреди дороги — мать и сын — и рухнули на колени, обнимая друг друга, рыдая в голос. Она гладила его обритую голову, его исхудавшее лицо, целовала его руки, плечи, лоб. Он плакал, как ребёнок, и не стыдился этих слёз. Потому что это были слёзы счастья. — Ты жив, — шептала она. — Ты жив. Я знала. Я знала, что ты вернёшься. Я ждала тебя. Каждый день ждала. — Я вернулся, мама, — отвечал он, захлёбываясь слезами. — Я вернулся. Я здесь. Деревня, как оказалось, не была полностью уничтожена. Часть жителей выжила — те, кто успел убежать в лес, кто прятался в погребах, кто ушёл к партизанам. Сейчас они потихоньку возвращались, отстраивали дома, распахивали поля. Жизнь продолжалась. Медленно, трудно, но продолжалась. Дом Чан Бина уцелел. Он стоял на окраине, немного в стороне от основной улицы, и поэтому, видимо, огонь не добрался до него. Крыша была повреждена, окна выбиты, но стены стояли крепко. Именно туда они и направились всей гурьбой. Йеджи, войдя в родной дом, на мгновение замерла на пороге, а потом бросилась к печке — той самой, у которой они столько вечеров грелись, пили молоко, слушали истории. Она провела рукой по закопчённому боку, и из её глаз снова потекли слёзы. Но это были другие слёзы. Слёзы возвращения. — Мы дома, — прошептала она. — Мы правда дома. В доме было холодно и пусто, но они быстро разожгли печь, натаскали воды из колодца, разложили свои скудные пожитки. Соседи, узнав о возвращении, начали приносить кто что мог — крынку молока, буханку хлеба, горсть крупы. Мать Хёнджина пришла с пирогом — тем самым, который обещала испечь. Он был не такой пышный, как до войны, мука была серой, грубого помола, но пах он божественно. Феликс сидел у печки, закутавшись в старое одеяло, и смотрел на огонь. Он молчал, но его лицо было спокойным, почти умиротворённым. Минхо сидел рядом, их плечи соприкасались. — О чём думаешь? — спросил Минхо. — О том, что это — первое место, где я почувствовал себя дома, — ответил Феликс. — Не дом Минхо, где мы спали в первый день. А именно здесь. У этой печки. Когда мы пили молоко и ели арбуз. Помнишь? — Помню. Арбуз, который пел. — Да. — Феликс слабо улыбнулся. — Я тогда подумал: вот оно, то, ради чего стоит жить. Ради этих моментов. Ради этих людей. — И ты был прав. — Я знаю. Они помолчали. Потом Феликс вдруг сказал: — Я хочу найти ту девочку. С косичками. Которую я вытащил из-под огня. И младенца. Я хочу узнать, где они. Что с ними. — Узнаем, — сказал Чан, который сидел неподалёку и слышал их разговор. — Завтра пойдём в соседнее село. Там разместили детей-сирот. Может быть, они там. — Я пойду с тобой, — сказал Минхо. — Мы все пойдём, — добавил Хёнджин, подсаживаясь ближе. — Если они живы, мы их найдём. И они нашли. На следующий день, пройдя несколько километров до соседнего села, они отыскали временный приют для детей, организованный в здании бывшей школы. Там, среди десятков маленьких, перепуганных, но живых ребятишек, они увидели знакомую фигуру. Девочка с косичками сидела на скамейке, прижимая к груди ту самую тряпичную куклу, и смотрела в окно. Феликс подошёл к ней и опустился на корточки. — Привет, — сказал он тихо. Девочка повернула голову. Её глаза, огромные и тёмные, остановились на его лице. Прошло несколько секунд. Потом она вдруг узнала его — по длинным волосам, по голосу, по чему-то ещё, что невозможно описать словами — и бросилась ему на шею. — Ты жив, — прошептала она. — Ты жив. Я молилась за тебя. — Я тоже за тебя молился, — ответил Феликс, обнимая её в ответ. — Как тебя зовут? — Аня. — Аня, — повторил он. — Красивое имя. Хочешь пойти с нами? У нас есть дом. И печка. И люди, которые будут о тебе заботиться. Аня кивнула, не раздумывая ни секунды. Младенца, которого спасла Йеджи, они тоже нашли — он был в другом приюте, здоровый и упитанный, благодаря заботам местных женщин. Его назвали Павлом, и он уже начинал улыбаться, когда его брали на руки. Так в их растущей, возрождающейся семье появилось ещё двое детей. Дни шли за днями. Друзья работали с утра до ночи — восстанавливали дома, расчищали поля, сажали огороды. Работа была тяжёлой, изнурительной, но она приносила радость. Потому что это была работа для жизни, а не для выживания. Они строили будущее — своё собственное, своими руками. Чан Бин, как и обещал, взял на себя кухню. Он готовил из всего, что удавалось раздобыть, и его блюда, пусть простые и неказистые, были самыми вкусными на свете — потому что в них была любовь. Йеджи помогала ему, а заодно взяла под крыло Аню и маленького Павла, став им приёмной матерью. Хёнджин работал в поле и пел. Его голос разносился над грядками, и даже те, кто работал на соседних участках, задерживались, чтобы послушать. Он пел старые песни и новые, весёлые и грустные, и в каждой из них была надежда. Джисон, разумеется, продолжал всех смешить. Его шутки стали чуть менее громкими, чуть более глубокими, но он оставался тем же неугомонным бельчонком, который мог поднять настроение даже в самый хмурый день. Сынмин работал молча, упорно, и мало кто замечал, как он по вечерам, когда все засыпали, садился у окна и читал. Он нашёл в развалинах старой библиотеки несколько уцелевших книг и теперь восстанавливал их по памяти, записывая стихи на обрывках бумаги. Феликс однажды заметил это и ничего не сказал — просто принёс ему чистую тетрадь, которую выменял у заезжего торговца. Сынмин, увидев тетрадь, долго молчал, а потом кивнул. Это «спасибо» было громче любых слов. Чонин рос. Он больше не был тем маленьким, испуганным мальчиком, который плакал в канаве. Лагерь состарил его душу, но не сломал её. Он по-прежнему рисовал — теперь у него были карандаши и бумага, которые ему подарили советские солдаты, — и его рисунки становились всё лучше. Он рисовал портреты друзей, деревенские пейзажи, небо, звёзды. А на стене их общего дома повесил один особенный рисунок — арбуз, разрезанный пополам, с алыми, сочными дольками. «На память», — сказал он. «О том дне». Чан был их неизменным лидером, их «папой». Он решал споры, распределял работу, договаривался с властями, которые понемногу начинали восстанавливаться. Но теперь он делал это не один — рядом с ним всегда был Хёнджин, его правая рука, его со-капитан. И вместе они справлялись. Минхо и Феликс жили в доме, который отстроили на месте старого. Он был меньше прежнего, но им хватало — им никогда не нужно было много места. У них была одна комната на двоих, и по ночам они по-прежнему спали вместе, прижавшись друг к другу, как в лагере. Это стало привычкой, от которой никто из них не хотел отказываться. Феликс поправился, но оставался худым — таким уж он был от природы. Сколько бы Чан Бин ни пытался его откормить, сколько бы Йеджи ни ставила перед ним добавку, его телосложение не менялось. Узкие запястья, острые ключицы, тонкая, почти прозрачная кожа. И длинные волосы, которые он по-прежнему не стриг. Когда его спрашивали, он отвечал коротко: «Это память». И никто не спорил. Однажды вечером, когда лето уже подходило к концу и в воздухе запахло приближающейся осенью, они собрались у дома Чан Бина. Все вместе — семеро друзей, Йеджи, Аня с куклой, маленький Павел на руках у мамы Хёнджина. Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. На столе стоял пирог — настоящий, пышный, с яблоками из нового урожая. И был арбуз. Настоящий, полосатый, привезённый с юга. Феликс выбирал его сам, прижав к уху и слушая, как он «поёт». — Ну что, — сказал Чан, поднимая кружку с молоком. — За нас? — За нас, — отозвались все хором. — За тех, кто не дожил, — добавил Минхо. — За тех, кто будет жить, — сказал Феликс. — За наш общий дом, — закончил Хёнджин. И они выпили — кто молоко, кто воду, кто просто поднял кружку в воздух. А потом разрезали арбуз, и он оказался красным, сахарным, сладким. Точно таким же, как в тот первый день. День, который изменил всё. Ночью, когда все разошлись по домам, Минхо и Феликс сидели на крыльце и смотрели на звёзды. В доме было тихо, только сверчки стрекотали в траве да где-то далеко лаяла собака. — О чём ты думаешь? — спросил Минхо. — О маме, — ответил Феликс. — О твоей бабушке. О тех, кого мы потеряли. Знаешь, я думал, что никогда не смогу быть счастливым. Что после всего, что было, это невозможно. Но... — он помолчал. — Но я счастлив. Прямо сейчас. С тобой. Со всеми вами. Минхо ничего не ответил. Он просто обнял Феликса, притянул его к себе и поцеловал в макушку. — Я тоже, — сказал он. — Я тоже. И звёзды сияли над ними, и мир был полон тишины и покоя, и где-то в доме тихо посапывали Аня и Павел, и пахло яблочным пирогом, и всё было так, как должно быть. Наконец-то.