Послеполуденный сон фавна

Общага пахла жареной лапшой, чужими духами и молодостью — той особенной смесью пота, дешевого стирального порошка и надежды, которую ни с чем не спутаешь. Чимин влетел в комнату, плюхнул рюкзак на пол и рухнул на кровать, раскинув руки в стороны. Кроссовки даже не снял — так и лежал, задыхаясь, глядя в потолок с равномерно отслаивающейся краской. — Ты живой? — спросила Ким Хэвон, его соседка и лучшая подруга уже третий курс подряд. Она сидела за столом, в наушниках, с тетрадкой по корееведению, и даже не повернула головы. — Почти, — простонал Чимин. — Я только что с отработки по английскому. У Ким Намджуна. Хэвон сняла наушники, отложила ручку и медленно повернулась на стуле. — Опять? Третья за месяц. Ты в прошлый раз говорил, что он больше не будет тебя вызывать. — Я сам напросился, — признался Чимин, откинув руку на лоб с театральным стоном. — Чего? — Хэвон прищурилась. — Зачем? — Он будет моим репетитором. С сегодняшнего дня. Два раза в неделю вечером, у него в кабинете. Тишина. Хэвон смотрела на него как на умалишённого, приоткрыв рот. Потом медленно встала, подошла к кровати, присела на край и с силой ткнула его в плечо. — Ты идиот? Совсем идиот? Ты говоришь на английском как носитель! Ты два года в США стажировался! Твой актёрский талант, конечно, впечатляет, но... — Тсс! — Чимин резко сел, зажал ей рот ладонью и оглянулся на дверь. — Ты чего орёшь? Стены бумажные, услышат. Хэвон оттолкнула его руку и зло выдохнула. — Чимин, это безумие. Ты притворяешься, что не знаешь английского, уже полтора семестра. Для чего? Чтобы получать двойки и ходить на отработки? — Чтобы он заметил меня, — тихо сказал Чимин, и в его голосе исчезла вся наглая, капризная интонация, которую он носил как маску. Остался только тихий, почти испуганный парень. — Чтобы я был у него в кабинете. Чтобы он смотрел на меня. Злился, подкалывал, но смотрел. Хэвон замолчала. Она знала эту историю — не всю, но достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов. Она видела, как Чимин меняется, когда речь заходит о профессоре Ким. Как загораются глаза, как голос становится мягче, как он вдруг начинает суетиться, поправлять волосы, забегать вперёд, чтобы случайно столкнуться в коридоре. — Чимин-а, — осторожно начала она, — ты же понимаешь, что он женат. И что он твой преподаватель. И что ему тридцать пять, а тебе двадцать три. И что это... — Незаконно? Аморально? Глупо? — перебил Чимин, и в его глазах заплясали чертики — но не весёлые, а злые, отчаянные. — Я знаю. Я всё это знаю. Я знаю это с первого курса, Хэвон. Он замолчал, уставившись в стену. Вспоминал. — Я увидел его первый раз на дне открытых дверей. Я ещё даже не поступил, пришёл с мамой посмотреть корпус. И он шёл по коридору — высокий, в очках, с этой своей улыбкой, когда он снисходителен ко всему миру. Он нёс стопку книг и смеялся с какой-то студенткой. Я тогда подумал: «Вот бы он на меня так посмотрел». Хэвон молчала, слушая. — Потом я узнал, что он ведёт английский у потока, на который я не попал. Меня распределили к другой преподавательнице. Я думал: ну ладно, забуду. Но каждый раз, когда я видел его в коридорах — на переменах, в буфете, в библиотеке — у меня сердце останавливалось. Он проходил мимо и даже не замечал меня, а я... я готов был упасть в обморок просто от запаха его парфюма. Чимин встал, подошёл к маленькому зеркалу, висящему на стене, и посмотрел на своё отражение. Красивое лицо, дерзкий взгляд, идеальная линия челюсти. — В прошлом семестре я понял, что так больше нельзя. Я перевёлся в его группу. Пришлось договариваться с деканом, платить, бегать, но я сделал. И тогда я придумал эту идиотскую схему. — Притворяться тупым по английскому, — закончила Хэвон. — Да. Потому что иначе он бы меня не заметил. Я для него был бы просто очередным красивым мальчиком, которые мелькают в аудитории. А так... он злится на меня. Он выделяет меня. Он вызывает меня к доске, заставляет переписывать тесты, оставляет после пар. Он. Меня. Замечает. Чимин развернулся, прошёлся по комнате, нервно теребя цепочку на шее. — А сегодня он согласился быть моим репетитором, Хэвон! Ты понимаешь? Два вечера в неделю я буду сидеть в его кабинете, один на один. Он будет наклоняться ко мне, объяснять грамматику, смотреть на мои тетради. Может быть, однажды он коснётся моей руки... или поправит воротник... или... — Чимин, — перебила Хэвон твёрдо. — Он не коснётся. Ты же знаешь, какой он. Он даже с теми студентками, которые раздеваются перед ним, ничего не делает. Он играет в благородство. — Потому что они не я, — отрезал Чимин. — Они просто дуры с завышенной самооценкой. А я... я знаю его. Я изучил его за два года. Я знаю, какой кофе он пьёт по утрам (американо без сахара), какую музыку слушает в машине (старый рок), в каком ресторане обедает по пятницам с другом. Я знаю, что его жена — холодная сука, которая не даёт ему тепла. И я дам ему это тепло. Всё, сколько захочет. Хэвон встала, подошла к нему вплотную, взяла за подбородок и заставила смотреть в глаза. — Чимин, послушай меня. Ты влюблён в образ. В профессора, который снисходительно улыбается и пахнет дорогим парфюмом. Но он обычный мужик со своими тараканами. И если ты добьёшься своего — что дальше? Он бросит жену? Уйдёт из университета? Женится на тебе? Чимин дёрнул головой, освобождаясь от её руки. — Мне плевать, что дальше. Мне нужно, чтобы он стал моим. Хоть на одну ночь. Хоть на один поцелуй. Хоть на один взгляд в упор, когда он скажет: «Чимин-сси, вы мне нравитесь». Я живу этим два года. Я не могу больше просто смотреть издалека. Он замолчал. Потом вдруг улыбнулся — той самой наглой, капризной улыбкой, которую носил как броню. — К тому же, ты не видела, как он сегодня на меня посмотрел, когда я уходил. С усталостью... и с чем-то ещё. С любопытством. Ему интересно со мной, Хэвон. Он просто ещё не понял, что именно его интересует. Хэвон вздохнула, покачала головой и вернулась к своему столу. — Ты опасный человек, Пак Чимин. — Я влюблённый человек, — поправил он, стягивая футболку через голову и бросая её на стул. — Есть разница. Он подошёл к шкафу, достал чёрную облегающую рубашку — ту, что подчёркивает плечи и узкую талию — и начал медленно застёгивать пуговицы перед зеркалом. Хэвон смотрела на его отражение — на гладкую кожу, на рельеф мышц, на родинку под ключицей — и в который раз подумала, что он мог бы иметь кого угодно. Парней, девушек, целые толпы обожателей. Но он выбрал женатого преподавателя с замашками провокатора и комплексом благородства. — Ты куда собрался? — спросила она, заметив, что Чимин достаёт любимые кожаные штаны. — В клуб. Надо отвлечься, — он усмехнулся, натягивая штаны и любуясь собой. — И заодно понаблюдать за людьми. Учусь соблазнять, знаешь ли. Мне нужна практика перед главным экзаменом. Хэвон фыркнула. — Ты невыносим. — Я гениален, — поправил Чимин, нанося на скулы лёгкий слой хайлайтера. — Просто моя гениальность пока не оценена по достоинству. Он надел несколько тонких цепочек, браслет на запястье, провёл рукой по волосам, добиваясь идеального беспорядка. Остановился, посмотрел на себя в зеркало — красивый, дерзкий, готовый завоевывать. — Хэвон, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Ты веришь, что можно так сильно любить человека, что готов ради него разрушить всё? — Я верю, что ты так любишь, — ответила она. — И это меня пугает. Чимин промолчал. Надел куртку, взял ключи и направился к двери. У порога обернулся, бросил короткую улыбку — тёплую, настоящую, без капли наглости. — Не жди меня сегодня. Я вернусь под утро. — Знаю, — вздохнула Хэвон, уже надевая наушники обратно. — Будь осторожен. — Всегда, — соврал Чимин и вышел в коридор, полный чужих голосов и запаха дешёвого фастфуда. Он шёл по лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньки, и в голове пульсировала одна мысль: «Рано или поздно он будет моим». Два года ожидания. Два года притворства. Два года, когда он смотрел на Ким Намджуна издалека и умирал от невозможности подойти, дотронуться, прошептать на ухо всё, что накопилось. Но теперь — теперь всё изменится. Репетиторство два раза в неделю. Пустой кабинет. Тишина. И он — Пак Чимин, лучший танцор курса, наглый, дерзкий, капризный и безумно влюблённый. Он выдохнул на улице, поднял лицо к холодному небу, и улыбнулся. — Намджун-сси, — прошептал он в темноту. — Вы даже не представляете, кто будет вашим репетитором на самом деле.   Клуб «Меркурий» находился в подвале старого здания в районе Хондэ — тесный, прокуренный, с красным светом и басами, которые били прямо в солнечное сплетение. Чимин любил это место. Здесь никто не задавал лишних вопросов, а в толпе можно было затеряться и стать просто телом, просто ритмом, просто красивым мальчиком в облегающей рубашке, который танцует так, будто его никто не видит. Он взял джин-тоник у барной стойки, отхлебнул и закрыл глаза, отдаваясь музыке. Голова всё ещё была забита Намджуном — его голосом, его усталой улыбкой, тем, как он смотрел поверх очков, когда проверял тест. Чимин ненавидел и обожал это чувство — когда человек занимает всё твоё сознание, даже когда тебя нет рядом. — Ты танцуешь так, будто с кем-то разговариваешь. Голос раздался справа — низкий, бархатистый, с нотками любопытства. Чимин открыл глаза и повернул голову. Парень стоял к нему вполоборота, опираясь локтем о стойку. Высокий — даже выше самого Чимина, что случалось нечасто. Широкие плечи обтягивала чёрная футболка с глубоким вырезом, открывающим ключицы и начало грудных мышц. Волосы тёмные, чуть вьющиеся на концах, падали на лоб. Глаза — почти чёрные в этом освещении — смотрели внимательно, изучающе, с лёгкой полуулыбкой. — Я танцую, как хочу, — ответил Чимин, допивая коктейль. — Я не жалуюсь, — парень поднял руки в примирительном жесте, но улыбка не исчезла. — Просто наблюдаю. Ты лучше всех здесь. — Комплимент? — Чимин прищурился, оценивающе скользнув взглядом по чужому телу. Красивый. Определённо красивый. Широкие ладони, сильные предплечья, тонкая талия, обтянутая брюками. Лет двадцать шесть-двадцать семь, наверное. Не мальчик, но и не старый. — Констатация факта, — парень протянул руку. — Хенджин. — Чимин. Рукопожатие затянулось на секунду дольше обычного. Хенджин не отпускал его ладонь, а Чимин не спешил выдёргивать. Чужие пальцы были тёплыми, сухими, с лёгкой мозолью на указательном — то ли гитара, то ли спортзал. — Чимин, — повторил Хенджин, словно пробуя имя на вкус. — Красивое. — Ты всегда так быстро переходишь к комплиментам? — Только с красивыми людьми. Чимин усмехнулся — не снисходительно, но с лёгким высокомерием, которое он оттачивал годами. Хорош. Но не настолько, чтобы он, Чимин, растаял. Они ещё выпили. Потом танцевали — Хенджин оказался пластичным, двигался в ритме, держал дистанцию, но так, что она всё время сокращалась. Пальцы скользили по пояснице Чимина, губы касались уха, когда Хенджин наклонялся что-то сказать. Чимин позволял. Не отвечал, но позволял. Ему нужно было отвлечься. А Хенджин был красивой игрушкой — на одну ночь, без обязательств, без имён в записной книжке. — Поехали ко мне, — предложил Хенджин, когда часы перевалили за час ночи. Не спросил — утвердил, но с вопросительной интонацией в конце. Чимин посмотрел на него долгим взглядом. Хорошее тело. Широкие ладони. Сильные руки, которые, наверное, могут удерживать его бёдра так, как он любит. Но внутри было пусто — ни трепета, ни ожидания. Только усталость и желание хотя бы на пару часов не думать о Намджуне. — Вези, — сказал он. Квартира Хенджина оказалась в новостройке на окраине — минималистичный ремонт, запах кофе и чистой простыни, большая кровать в центре комнаты. Чимин огляделся, скинул куртку и сел на край, закинув ногу на ногу. — Правила, — сказал он, пока Хенджин возился с музыкой. — Я снизу. Но ты делаешь всё для меня. Медленно, аккуратно, много смазки. Я скажу, если что-то не так. И никаких резких движений, пока я не разрешу. Хенджин обернулся, удивлённо приподняв бровь. Потом усмехнулся. — Ты требовательный. — Я капризный, — поправил Чимин, расстёгивая пуговицы рубашки. — Есть разница. Требовательный просит. Капризный получает. Или не получает. Твой выбор. Хенджин подошёл ближе, опустился на колени перед ним, взял его лицо в ладони. — Получишь, — прошептал он и поцеловал. Поцелуй был хорошим — уверенным, влажным, с лёгким прикусом нижней губы. Чимин позволил себя раздеть, позволил уложить на кровать, позволил чужим рукам блуждать по своему телу. Кожа горела, дыхание сбивалось, но где-то на задворках сознания сидела скука. Механическая реакция. Он кончил, когда Хенджин вошёл в него — глубоко, ритмично, и это было физически приятно, даже хорошо. Минхо старался, делал всё, что просил Чимин: замедлялся, ускорялся, менял угол, шептал комплименты. Но после, когда они лежали в потной тишине, Чимин смотрел в чужой потолок и думал о другом. О том, как бы это было с Намджуном. Он закрыл глаза, и воображение услужливо подкинуло картинку: профессор Ким, смущённый, растерянный, в той же серой кофте, что была на нём сегодня. Намджун сидит на краю кровати — своей, супружеской кровати, где спит холодная жена, — и не знает, куда положить руки. Пальцы нервно теребят край одеяла. Очки съехали на кончик носа. Он смотрит на Чимина — такого молодого, такого гибкого, такого обнажённого — и в глазах у него страх пополам с желанием. — Чимин-сси... я никогда... — начал бы он, но Чимин не дал бы договорить. В этой фантазии Чимин подползал к нему по кровати, как кошка, брал его руки — большие, тёплые, пахнущие кофе и бумагой — и прижимал к своей груди. Показывал, куда трогать. Водил чужими пальцами по своей шее, ключицам, соскам. Намджун дышал бы тяжело, шумно, закусывая губу, пытаясь запомнить каждое движение, но боясь сделать лишнее. — Вот так, Намджун-сси, — шептал бы Чимин. — Не бойтесь. Я вам покажу. В реальности Хенджин завозился рядом, коснулся плеча Чимина, спрашивая, не хочет ли он воды. Чимин открыл глаза, сбросил чужую руку и сел на кровати. — Мне пора, — сказал он, нащупывая ногой трусы. — Сейчас? — Хенджин приподнялся на локте, взъерошенный, непонимающий. — Ты можешь остаться. — Не могу. — Чимин натянул штаны, застегнул рубашку. Даже не посмотрел в сторону парня. — Было неплохо. Но не моё. Хенджин хотел что-то сказать, но Чимин уже вышел в коридор, нашаривая в кармане телефон. Такси приедет через семь минут. Он успеет. Он стоял у подъезда, глядя на мокрый асфальт, и прокручивал в голове идеальную сцену. Намджун, смущённый, растерянный, неопытный с мужчинами. И он, Чимин, который покажет ему всё. Который будет извиваться на нём, показывать, как глубоко может взять, как сладко стонать, как вцепляться ногтями в плечи. Он представил, как Намджун ломается — сдаётся, перестаёт бояться, прижимает его к себе и целует так, как целовал ту девушку в клубе, о которой Чимин узнал от Хэвон (у неё были свои источники). И от этого воображения в паху снова потяжелело. Он сел в такси, назвал адрес общаги и откинулся на сиденье. За окном проплывали ночные огни. Чимин улыбался в темноте — невесело, почти болезненно. — Ты даже не знаешь, что я задумал, Ким Намджун, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, кто твой самый тупой студент по английскому на самом деле. Водитель покосился на него в зеркало, но промолчал. В два часа ночи в районе Хондэ странные пассажиры — не редкость. Чимин достал телефон, открыл диалог с Хэвон и написал одно сообщение: «Всё. Теперь я точно знаю, что мне нужен только он». Хэвон не ответила. Спала, наверное. Или просто не знала, что сказать. Чимин убрал телефон, закрыл глаза и позволил себе ещё несколько минут фантазировать о том, как профессор Ким — его профессор Ким — будет учиться его целовать. Медленно. Неумело. Зато искренне. А большего Чимину и не нужно было. Общага затихла к двум ночи. Хэвон давно спала, зарывшись в одеяло с головой, и только редкие шаги в коридоре напоминали, что здание не вымерло. Чимин вернулся от Хенджина с пустотой в груди и тяжестью в паху — неудовлетворённый, злой на себя, на парня, на весь мир. Он тихо прикрыл дверь в комнату, на цыпочках прошёл к шкафу, достал чистое полотенце и бесшумно скользнул в душевую комнату в конце коридора. Общая, казённая, с ржавыми трубами и вечно забитым сливом — но в час ночи она пустовала. Только вода шумела в стояках, да где-то далеко капал крайний душ. Чимин заперся в кабинке, повесил полотенце на крючок, включил воду — почти горячую, чтобы пар заволок плиточные стены. Разделся медленно, стараясь не смотреть на своё отражение в мутном зеркале над раковиной. Он знал, что красив. Знал, что тело у него — то, о котором другие только мечтают: узкая талия, широкая грудь, родинка под ключицей, которую вечно хотелось целовать. Но сегодня красота не имела значения. Потому что тот, для кого она была предназначена, даже не смотрел в его сторону. Вода потекла по спине, горячая, почти обжигающая. Чимин подставил лицо под струи, закрыл глаза и выдохнул. Он думал о Намджуне. Сначала просто — лицо в профиль, когда преподаватель пишет на доске. Потом — голос, низкий, чуть с хрипотцой, когда он читает Шекспира на английском. А потом воображение понесло, срывая тормоза один за другим. Чимин представил, что Намджун здесь. Стоит напротив него в этой же душевой, смущённый, растерянный, в мокрой белой рубашке, прилипшей к груди. Очки запотели от пара, и он их снимает, щурится близоруко, беспомощно оглядывается. Волосы, обычно уложенные со вкусом, сейчас прилипли ко лбу тёмными прядями. Он трогает пуговицы на рубашке — и не может расстегнуть, потому что пальцы дрожат. — Чимин-сси... я, наверное, не должен... — говорит он тем самым голосом, которым отчитывал на паре. Но сейчас в нём нет строгости. Только неуверенность. И страх. — Почему? — шепчет Чимин в реальности, и его рука скользит вниз по животу. В фантазии он подходит к Намджуну вплотную, касается его дрожащих пальцев и расстёгивает рубашку сам — пуговицу за пуговицей, медленно, чувствуя, как под тканью напрягаются мышцы. Намджун тяжело дышит, смотрит куда угодно, только не в глаза Чимину. Он не знает, куда деть руки — они висят вдоль тела, сжатые в кулаки, будто он боится прикоснуться, боится разрешить себе хотя бы это. Чимин берёт его ладони — большие, тёплые, с длинными пальцами, которыми Намджун обычно проверяет эссе — и прижимает к своей талии. Просто кладёт туда. Показывает. — Вот сюда можно, — шепчет он. — И сюда. В реальности Чимин провёл рукой по члену — уже твёрдому, пульсирующему — и закусил губу, чтобы не застонать. Вода лилась сверху, заглушая звуки, но общага есть общага — стены тонкие. В фантазии Намджун наконец осмеливается. Его ладони скользят по бокам Чимина, неуверенно, робко, будто он трогает что-то запретное и драгоценное. Пальцы замирают на пояснице, потом спускаются ниже, на ягодицы, сжимают — неловко, но с такой жадностью, что у Чимина подкашиваются колени. — Как ты это делаешь? — шепчет Намджун, и голос его сел до хрипоты. — Как ты меня так... — Не знаю, — отвечает фантазийный Чимин, обвивая его шею руками. — Просто расслабьтесь, Намджун-сси. Я всё покажу. Он представляет, как Намджун целует его — впервые. Поначалу просто касается губами уголка губ, пробует, как слепой котёнок. Потом осмелевает, прижимается сильнее, и поцелуй становится глубже — мокрый, неловкий, с лёгким стуком зубов. Намджун не умеет целоваться по-настоящему. Он женат на женщине, он всю жизнь был с женщинами. Он не знает, как целовать мужчину. Но он учится. С каждым движением — учится. И это неумение, эта неопытность сводят Чимина с ума больше, чем любая уверенная ласка. — Вот так, — шепчет Чимин между поцелуями, направляя его голову, показывая, как нужно наклоняться. — Медленнее. Да. Вот так. Рука Чимина двигалась быстрее, вода лилась по лицу, смешиваясь со слезами — или с потом, он уже не различал. В паху нарастало знакомое напряжение, но он не хотел кончать. Не хотел, чтобы это заканчивалось. Потому что после оргазма всегда приходила пустота, а в пустоте не было Намджуна. В фантазии они уже на кровати — не на казённой общажной койке, а на огромной постели с белыми простынями, как в дорогих отелях. Намджун сверху, нависает над Чимином, опираясь на локти. Его очки сняты и лежат на тумбочке, и без них он выглядит моложе, растеряннее, уязвимее. Мышцы плеч напряжены, на лбу блестит испарина. Он смотрит на Чимина так, будто тот — единственный человек на земле. — Я никогда... — начинает Намджун, и голос его прерывается. — Я знаю, — отвечает Чимин, тянет его за шею вниз, прижимает к себе. — Я сам всё сделаю. Только не уходи. И в этой фантазии Намджун не уходит. Он остаётся. Он позволяет Чимину извиваться на нём, показывать, как глубоко, как сильно, как долго. Он стонет — неумело, непривычно для своего голоса, но так искренне, что у Чимина сердце разрывается. — Чимин-а... — зовёт он. Не «Чимин-сси», не «студент Пак». А просто — Чимин-а. На «ты». Близко. По-настоящему. Оргазм накрыл Чимина внезапно — резко, судорожно, выжимая из него тихий, почти беззвучный стон. Он кончил в свою руку, прижавшись лбом к холодной плитке, под струями горячей воды, которая уже начала остывать. Тело била мелкая дрожь. Ноги подкашивались. Он стоял так несколько минут, тяжело дыша, чувствуя, как сперма смывается водой в ржавый слив. Потом открыл глаза. Кафель. Ржавые трубы. Дешёвый шампунь на полочке. Никакого Намджуна. Чимин выключил воду, вытерся насухо, натянул чистое бельё и футболку. Вышел из душевой и пошёл по тёмному коридору босиком, неся под мышкой грязное полотенце. Голова была пустой и тяжёлой одновременно. Он знал, что не уснёт. Знал, что будет лежать и смотреть в потолок, прокручивая фантазию снова и снова. В комнате Хэвон тихо посапывала, поджав колени к груди. Чимин забрался на свою кровать, укрылся одеялом с головой и достал телефон. Экран осветил его лицо — бледное, с красными глазами, с мокрыми ещё ресницами. Он открыл фотографию Намджуна — официальное фото с сайта университета, где преподаватель стоит в пиджаке и улыбается в камеру с лёгкой снисходительностью. Чимин смотрел на это лицо, на эти очки, на эту улыбку — и чувствовал, как внутри снова закипает желание. — Я получу тебя, — прошептал он в темноту. — Даже если это убьёт меня. Даже если ты никогда не научишься меня целовать. Даже если ты будешь бояться каждой секунды. Он поцеловал экран телефона, перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку, пахнущую порошком и отчаянием. Завтра у него репетиторство с Намджуном. Завтра он снова сядет в его кабинете и будет притворяться тупым студентом, который не знает, что такое Conditional III. А потом вернётся сюда — в душ, в темноту, в свои фантазии. Потому что реальность пока даёт ему только это.