Послеполуденный сон фавна

Занятие уже шло пятнадцать минут, когда дверь аудитории с грохотом распахнулась. В проёме возник Пак Чимин — запыхавшийся, с растрёпанными волосами и кружкой айс-латте в руке. Футболка болталась навыпуск, кеды не зашнурованы, на шее — несколько тонких цепочек, звякнувших при каждом движении. — О, вы уже начали, — констатировал он факт, даже не спрашивая. Прошёл на свободное место в середине ряда, плюхнулся на стул, закинул ногу на ногу и отхлебнул кофе. Тишина в аудитории стала тягучей. Третьекурсницы переглядывались. Кто-то хихикнул. Намджун медленно повернулся от доски, где писал схему времен. Держал в руках маркер, на лице — непроницаемое выражение. — Пак Чимин-сси, — его голос был ровным, почти ласковым. — Вы, должно быть, хорошо выспались. Судя по тому, как бодро ворвались. Чимин лениво пожал плечом: — Репетиция затянулась. Вы же знаете, мистер Ким, танцы не ждут. — А моя пара, получается, ждёт, — Намджун всё так же спокойно, но в голосе появились ледяные нотки. — Садитесь, раз пришли. Но имейте в виду: через двадцать минут вас ждёт сюрприз. Чимин сделал ещё глоток и уставился в телефон, даже не делая вид, что слушает. Двадцать минут пролетели незаметно. Намджун давал упражнение на отработку пассивного залога, ходил между рядами, иногда задерживаясь взглядом на чьём-то декольте или поправляя чью-то тетрадь чуть дольше необходимого. Студентка с рыжими волосами наклонилась к сумке, демонстрируя кружево бюстгальтера. Намджун заметил, усмехнулся в бороду, но промолчал. За пять минут до конца пары он вернулся к доске и взял стопку листов. — А теперь, как и обещал, — он выдержал паузу, обводя аудиторию взглядом, и остановился на Чимине, который всё ещё пялился в экран. — Результаты вашей вчерашней контрольной по Conditionals. Аудитория загудела. Чимин наконец поднял голову, но без интереса — скорее, с лёгким раздражением. — Пак Чимин, — Намджун зачитал фамилию, выдержал драматическую паузу. — Пять баллов из двадцати. По аудитории прошёлся смешок. Чимин не изменился в лице — только чуть прищурился и снова отхлебнул латте. — Поздравляю, — продолжил Намджун, раздавая остальные листы, — вы официально установили антирекорд моего курса за последние три года. Даже Чон Хёрин с её пропущенной парой набрала двенадцать, а она, напомню, болела гриппом с температурой. Чимин наконец отложил телефон. — Это всё потому, что вопросы были сформулированы... — он замялся, подбирая слово, — неоднозначно. Намджун подошёл к его парте, сел на край — в опасной близости, заставив Чимина чуть отодвинуться. — Вопросы были чёткими. Ответы — нет. Conditionals, Пак-сси, это база. Без них вы даже по-английски не скажете «если бы я знал». А вы, насколько я помню, собираетесь на международный конкурс? Чимин дёрнул плечом, уходя от прямого взгляда. — У меня есть переводчик. — Переводчик за вас на сцене не выступит. И интервью после конкурса не даст, — Намджун встал, но голос смягчился. — Поэтому сегодня вечером, после последней пары, вы приходите ко мне в кабинет. На отработку. — Не могу, — быстро бросил Чимин. — У меня тренировка. — Была, — отрезал Намджун, направляясь к своему столу. — Теперь у вас пересдача. В шесть вечера. Не придёте — ставлю ноль за модуль. Автоматом. Он обернулся на секунду, поймал взгляд Чимина — дерзкий, но с примесью чего-то вроде удивления. Мальчишка не привык, чтобы им командовали. Особенно преподаватели. — Все свободны, — объявил Намджун, складывая бумаги в папку. — Кроме Пака. Жду вас в шесть. И приготовьтесь работать — без поблажек. Когда аудитория опустела, Чимин остался на месте, всё ещё сжимая кружку. Намджун, уже у двери, бросил через плечо: — И, Чимин-сси... извинения за опоздание я не услышал. Принесёте с собой на отработку. Вежливость тоже входит в программу. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Чимин проводил преподавателя долгим взглядом, потом нехорошо усмехнулся, достал телефон и написал в группу: «Шеф вызвал на ковёр. Играем по его правилам?» Буфет на втором этаже гуманитарного корпуса гудел привычной обеденной суетой. Намджун и Чонгук заняли свой обычный столик у окна — дальний, с которого видно всю залу, но откуда их самих плохо слышно при обычном разговоре. При обычном — но не при том, как шептались за соседними столиками. — ...смотри, смотри, оба здесь... — ...Ким сегодня в этой серой кофте, боже, он такую носил на прошлой неделе, и я... — ...а Чонгук как всегда в пиджаке, даже в буфете, вы представляете?.. — ...говорят, он вообще ни с кем не встречается, я слышала... — ...зато Ким женат, но всё равно налево смотрит, я точно заметила на его паре... Намджун медленно жуёт рисовый шарик, не глядя в сторону шепчущихся. Краешек его губ приподнят в лёгкой, почти неуловимой усмешке. Чонгук сидит прямо, как аршин проглотил, и аккуратно отделяет палочками кусочек ттокпокки от другого — без единого брызга соуса на белоснежной рубашке. — Ты слышишь их? — лениво спрашивает Намджун, макая следующий шарик в соевый соус. — Игнорирую, — ровно отвечает Чонгук, не поднимая глаз. — А зря. Ты бы знал, какую легенду они про нас сочинили на прошлой неделе. Будто мы втайне встречаемся за спиной твоей несуществующей девушки. — Намджун тихо смеётся, прикрывая рот ладонью. — Один студент даже написал петицию с требованием раскрыть характер наших отношений. Якобы «атмосфера в коллективе страдает от неопределённости». Чонгук наконец поднимает взгляд. Холодный, прозрачный, как лёд на луже в ноябре. — Ты это серьёзно? — Абсолютно. Но петицию завернули на уровне деканата. Жаль, было бы весело. Чонгук качает головой и возвращается к еде. Жуёт размеренно, даже эстетично — как будто его снимают для instructional video по этикету. Студентки за соседним столиком, заметив его движение, замолкают на пару секунд, а потом зашептались ещё оживлённее. — ...он даже жуёт красиво... — ...на месте той девушки, которая его получит... — ...никто не получит, он же асексуал, я тебе сто раз говорила... — Асексуал, — тихо повторяет Намджун, чуть не поперхнувшись чаем. — Ты слышал? Они считают тебя асексуалом, Чонгук. — Это лучше, чем считать меня кем-то, кем я не являюсь, — философски замечает Чонгук. Намджун отставляет чашку, откидывается на спинку стула и смотрит в потолок с выражением глубокой драматической тоски. — Чонгук. Я задыхаюсь. — В буфете душновато, согласен. — Не в буфете. В жизни, — Намджун возвращается в нормальное положение, наклоняется к другу ближе, понижая голос. — Дома — холодильник. Жена говорит со мной односложными предложениями уже четвертый месяц. Я прихожу — она в спальне. Я ухожу — она спит. Я пытаюсь заговорить — она кивает и включает телевизор. Чонгук молчит, но палочки в его руке замирают на секунду. — А на работе, — продолжает Намджун, обводя рукой пространство буфета, — на работе мне двадцатилетние девушки расстёгивают пуговицы на груди и наклоняются так, что я вижу, какой формы у них трусики. И я не могу. Ничего. Не могу сделать. — Потому что ты женат и преподаватель, — спокойно напоминает Чонгук. — Потому что я не животное, — поправляет Намджун с неожиданной горечью. — Я мог бы. Легко. Они сами готовы. Но я не хочу быть тем кем-то. Не хочу использовать их наивность. — Он проводит рукой по лицу. — Но провоцировать их словами — приятно, да, я кайфую от этого. Но уже не хватает. Стало скучно, Чонгук. Ты понимаешь? Скучно. Чонгук откладывает палочки, вытирает губы салфеткой — промокательными движениями, без размазывания. — И что ты предлагаешь? Уйти от жены? — Нет. Я предлагаю развеяться. — Взгляд Намджуна становится живым, почти мальчишеским. — Поехали сегодня в клуб. — Куда? — Чонгук смотрит на него как на умалишённого. — В клуб. Танцевальный. С музыкой, с баром— Намджун уже воодушевился, жестикулирует активнее, чуть не опрокинув чай. — Ну Чонгук, ну пожалуйста. Мне нужно выпить. Нужно почувствовать себя живым. Нужно вспомнить, что я не только преподаватель английского и муж холодной женщины. — У меня завтра лекция в девять утра, — сухо отвечает Чонгук. — У меня тоже. И что? Мы не выспимся один раз. Один вечер, Чонгук. Просто один вечер, как в старые добрые времена. Чонгук молчит, но в его глазах что-то дрогнуло. Намджун это замечает и давит дальше: — Помнишь наш второй курс? Ты, я, Юнги, Хосок. Как мы ездили в тот клуб в Хондэ? Ты тогда был в кожаных штанах, боже, я до сих пор помню лица девчонок, когда ты вошёл. — Это было одиннадцать лет назад, — напоминает Чонгук, но уже без прежней твёрдости. — И что? Ты был хорош тогда. И сейчас хорош. Даже лучше. Седые волосы тебе идут, кстати. Многие женщины любят таких — взрослых, серьёзных, педантичных. Ты будешь пользоваться бешеным успехом, если перестанешь смотреть на всех как на ошибку природы. Чонгук едва заметно улыбается — на долю секунды, но Намджун успевает это поймать. — Один танец. Один коктейль, — сдаётся Чонгук, поднимая ладонь в жесте «стоп, достаточно». — И я уезжаю. У меня работа. — Три коктейля. — Два, и я вызываю такси. — Договорились! — Намджун сияет, как ребёнок, которому разрешили купить игрушку. — Ты даже не представляешь, как я по тебе скучал в этих вылазках. С Юнги сейчас не поедешь — он с ребёнком сидит. Хосок вообще переехал в Пусан. Остался только ты, мой старый друг. — Не называй меня старым, мне тридцать четыре, — ворчит Чонгук, но без злости. — Прости. Мой зрелый друг. — Намджун подмигивает. Они ещё какое-то время сидят в буфете, допивая остывший чай. Шепотки за соседними столиками не прекращаются — теперь к ним добавились предположения, о чём таком секретном могут разговаривать два красивейших преподавателя гуманитарного направления, и почему Ким так оживлённо жестикулирует, а у Чонгука наконец появилось хоть какое-то выражение лица вместо привычной ледяной маски. Когда они выходят из буфета, одна из первокурсниц толкает подругу локтем: — Видела? Чонгук-сонбэним улыбнулся. Я впервые за полгода. — Ким его размягчает, — отвечает та мечтательно. — Они такие разные, но вместе... — ...не вместе, — обрывает третья. — Ким женат. Идиотки. Но Намджун уже не слышит. Он идёт по коридору, чувствуя, как в груди разгорается что-то давно забытое — предвкушение. Свободный вечер, клуб, алкоголь, музыка. И рядом — человек, который помнит его молодым, беспечным и не женатым. Вечером он поедет домой — переодеться, сказать жене, что задержится у Чонгука с проверкой работ (она кивнёт, не поднимая головы от телефона), а потом они сядут в машину, и он впервые за долгое время включит музыку погромче и улыбнётся по-настоящему. Без усмешки. Без снисхождения. Просто — улыбнётся. Вечер опустился на кампус тяжелыми бархатными сумерками. Намджун сидел в кабинете, расстегнув верхние пуговицы рубашки, рукава закатаны до локтей, на столе — остывший американо и стопка непроверенных эссе. Он знал, что сегодня будет Есоль, знал, что она придет с тем же взглядом — влажным, полным ожидания. И знал, что снова ничего не случится. Раздался тихий стук, и дверь приоткрылась, пропуская внутрь аромат цветов и девичьей кожи. — Мистер Ким? — Есоль шагнула внутрь, прикрыв за собой дверь, но не до конца — оставив щелчку, будто для храбрости. На ней было легкое платье на тонких бретелях, такого зеленого оттенка, который подчеркивает загар. Волосы распущены, на губах — блеск. — Проходи, — кивнул Намджун, не поднимая головы. — Садись. Она выбрала не стул для студентов, а присела на край его стола, чуть наклонившись вперед. Бретелька платья соскользнула с плеча. Есоль не поправила. — Я думала, вы позвали меня для другого, — промурлыкала она, проведя пальцем по столешнице. — Но если это снова grammar, то я... — Conditionals, — перебил Намджун, наконец поднимая глаза. И смотрит так — тяжело, жадно, изучая каждый изгиб ее тела. Смотрит так, что у Есоль перехватывает дыхание. Но голос остается ровным, почти скучающим. — Времена, которые ты провалила. Начнем с нуля. Что такое Conditional Type Zero? Есоль замерла. Этого она не ожидала. Обычно мужчины, которые смотрят на нее так, действуют иначе. Но в глазах Намджуна горел голод — голод, который он не позволял себе утолить. — Ну... — она наклонилась еще ниже, так, что край белья показался из-под платья. — Может, вы мне напомните? Так... наглядно? Намджун усмехнулся уголком рта, откинулся на спинку кресла, но взгляд не отвел. Смотрел прямо на кружево, на гладкую кожу, и в горле пересохло. — Если ты продолжишь в том же духе, Есоль-сси, то покинешь мой кабинет с двойкой. А если ответишь на вопрос — получишь шанс на четверку. Zero Conditional. Давай. Она прикусила губу, понимая, что игру не переиграть. Сегодня — его правила. — Если... если нагреть лед, он тает, — выдавила она, разочарованно поправляя бретельку. — Хорошо. Дальше. First Conditional. Слово «if», — он наклонился вперед, сокращая расстояние, и Есоль почувствовала запах его парфюма — терпкий, мужской, сводящий с ума. — Предложение про завтрашний дождь. Она смотрела в его глаза, в темные зрачки, и голова шла кругом. — Если... если завтра будет дождь, я... — она запнулась, потому что хотела сказать совсем не то, чего ждал преподаватель. — Возьму зонт? — подсказал Намджун, и его голос прозвучал так близко, так интимно, что Есоль задрожала. — Да... возьму зонт, — прошептала она. Так продолжалось около часа. Он задавал простые вопросы, наклонялся к ней, смотрел в глаза, иногда касался пальцем ее тетради, но ни разу — ее тела. Есоль извивалась на стуле, то снимая, то надевая бретельку, то закидывая ногу на ногу так, что юбка задиралась все выше. Намджун видел все. И ничего не делал. В конце концов он поставил в журнале жирную четверку и закрыл папку. — Все. Ты свободна. Есоль встала, но не ушла. Вместо этого она подошла к нему вплотную, села на край кресла, прижалась бедром к его ноге. Ее дыхание было частым, щеки горели. — Мистер Ким... — ее голос сел до шепота. — Я хочу вас. Не зачет. Не оценку. Вас. Пожалуйста... продолжайте так объяснять. Просто будьте рядом. Я сделаю все, что скажете. Намджун замер. В висках стучало. Она пахла так, как пахнет молодость и запретное. Всего одно движение — и он бы прижал ее к себе, и она бы не сопротивлялась. Дома его никто не ждал. А здесь — живое тепло, горячее, отчаянное. Он поднял руку и осторожно, почти невесомо провел костяшками пальцев по ее щеке. Есоль закрыла глаза, подалась вперед, приоткрыв губы, уверенная, что сейчас случится поцелуй. Она чувствовала его дыхание на своих губах — близко, мучительно близко. — Есоль, — прошептал он, касаясь носом ее виска. — Ты прекрасна. Слишком прекрасна, чтобы я посмел тебя испортить. И отстранился. Она открыла глаза — растерянные, возбужденные, мокрые от непролитых слез. Секунду они смотрели друг на друга. Потом Есоль резко встала, поправила платье, схватила сумку и вылетела в коридор, даже не попрощавшись. Намджун остался сидеть, глядя в закрывшуюся дверь. Потом откинул голову на спинку кресла и рассмеялся — устало, вымученно, с нотками безумия. — Игра в благородство, — сказал он пустому кабинету. — Отличная игра. Только выигрывают в ней... никто. Он прекрасно понимал, откуда в нем это странное сочетание голода и аскезы. Не педагогическая этика. Не любовь к жене. Отчаяние. Одиночество. Тоска по настоящему теплу, которое не продается за оценки и не соблазняется короткими юбками. Он хотел быть хорошим. Потому что чувствовал, что становится плохим. Не успела остыть дверь за Есоль, как она снова распахнулась — на этот раз от мощного толчка ногой. — Ким! — Пак Чимин ворвался в кабинет как ураган, скинул рюкзак на пол, подлетел к столу и уперся в него кулаками. — Какого черта? Зачем вы меня вызвали? Вы написали куратору, что я опаздываю и хамлю! Намджун даже не вздрогнул. Все еще сидел с откинутой головой, глядя на потолок. Потом медленно перевел взгляд на разъяренного парня. — Привет, Чимин-сси. Вы опоздали сегодня на двадцать минут, — голос спокойный, почти сонный. — И действительно хамили, когда я попросил вас извиниться. Все, что я написал куратору, — чистая правда. — Это ябедничество! — рявкнул Чимин, сверкая глазами. — Вы взрослый человек, могли сказать мне в лицо. — Сказал. Вы не услышали. — Намджун наконец сел ровно, потер переносицу. — Поэтому теперь вы здесь. На отработке. Тест. Он выдвинул ящик, достал лист с заданиями и бросил на стол. Чимин схватил ручку, пробежался глазами по вопросам, зло нацарапал ответы за пять минут и швырнул лист обратно. — На. Довольны? Намджун взял тест, надел очки — мелькнуло серебристое стекло в вечернем свете — и начал проверять. Тишину нарушал только скрип его ручки. Через минуту он отложил лист, снял очки и устало посмотрел на Чимина. — Ноль правильных ответов. Абсолютный ноль. Чимин-сси, вы не знаете даже алфавита. — Знаю! — огрызнулся парень, но уже неуверенно. — Слово «dog» начинается с буквы D. Вы написали с B. Это не знание, Чимин-сси. Это катастрофа. — Намджун встал, прошелся по кабинету, потирая затылок. — Вам нужен репетитор. Серьезный. Иначе вас отчислят. Без вариантов. Танцы танцами, но академическая задолженность по английскому — это второй курс подряд. Декан не подпишет перевод. Чимин побледнел. На секунду с него слетела вся маска наглости. — Отчислят? — тихо переспросил он. — Но я... я лучший танцор на курсе... — Лучшему танцору нужен диплом. Диплома без английского не будет. — Намджун вернулся за стол, сел, положил руки перед собой. — Мне жаль, Чимин-сси. Но я не могу закрыть глаза на такой уровень. Чимин рухнул на стул, закрыл лицо руками. Плечи его дрожали — то ли от злости, то ли от страха. А потом он резко отнял ладони, вскочил и картинно рухнул на колени перед столом Намджуна, заломив руки. — Учитель! — взвыл он трагическим шепотом. — Спасите меня! Я умру без диплома! Мать меня убьет! Вы же лучший педагог на факультете, все знают! Будьте моим репетитором! Я буду стараться! Клянусь! Намджун смотрел на это представление с усталым изумлением. Чимин был хорош — настоящий актер. И красивый. Очень красивый, когда стоит на коленях с мольбой во взгляде. — Встань, — сухо сказал Намджун. — Не смеши. — Не встану, пока не согласитесь! — Чимин уперся взглядом, в котором плескался азарт. Он привык добиваться своего. Намджун молчал. Думал о пустой квартире. О жене, которая даже не спросит, почему он задержался. О своем дне, который и так уже кончился, и о вечере, которому некуда деться. И о том, что этот наглый мальчишка хотя бы живой. Хотя бы искрит. Хотя бы раздражает — но раздражает так, что просыпается желание что-то делать. — Ладно, — выдохнул Намджун. Чимин мгновенно вскочил, сияя. — Но условия, — поднял палец Намджун, глядя на него строго. — Жесткие. Во-первых, никаких опозданий. Во-вторых, ты делаешь все домашние задания. В-третьих, если я вижу, что ты не стараешься, мы прекращаем. В-четвертых... — Четвертых? — перебил Чимин, но без дерзости — с любопытством. — В-четвертых, — Намджун усмехнулся краем губ, — ты забываешь о том, что я когда-либо был твоим преподавателем. На репетиторстве я — твой личный ад. Ты меня понял? Чимин кивнул, и в его глазах заплясали чертики. — Ад так ад, — протянул он, подхватывая рюкзак. — Тогда до завтра, мистер Ким. Я буду паинькой. Он уже был в дверях, когда Намджун окликнул его: — Чимин-сси. — М? — Дверь закрывать научись. Чимин усмехнулся, прикрыл дверь мягко, почти нежно, и исчез в темноте коридора. Намджун остался один. Посмотрел на пустой стул, где полчаса назад извивалась Есоль, на колени Чимина, отпечатавшиеся на пыльном полу. Взял телефон. Ни одного сообщения от жены. Он написал: «Задержусь. Репетиторство». Ответ пришел через минуту: «Ок». Три буквы. Точка. Намджун закрыл глаза и долго сидел в темноте, чувствуя, как смех и горечь путаются внутри в один комок. Игра в соблазнение и благородство забавляла его. Но все чаще он ловил себя на мысли, что это не игра. Это попытка почувствовать себя живым. И он не знал, сколько еще сможет отказывать себе. Дома Намджун пробыл ровно пятнадцать минут — достаточно, чтобы влететь в прихожую, скинуть туфли, прошуршать по коридору мимо спальни с плотно закрытой дверью и молниеносно переодеться в джинсы, чёрную футболку с v-образным вырезом и кожаную куртку. Жена даже не выглянула. Только телевизор бормотал что-то за стеной — белый шум, не человек. Он написал Чонгуку: «Выезжаю. Встречаемся у входа». Чонгук ждал у клуба — в свете неоновой вывески, с руками в карманах чёрного пальто, с идеально зализанными назад волосами. Выглядел так, будто сошёл с обложки журнала про интеллектуальную моду. — Ты сегодня опасен, — заметил Намджун, подходя. — Я всегда опасен, — сухо ответил друг, но в углах губ залегла едва заметная улыбка. Внутри клуб пульсировал басами и разноцветным светом. Молодёжи было много — лет по двадцать-двадцать два, не больше. Но Намджуну это даже нравилось. В темноте никто не разглядывал морщины у глаз и седину в висках. В темноте он был просто высоким мужчиной в хорошей одежде, который двигался в ритме музыки и пил виски с колой. Чонгук взял себе мохито, устроился у барной стойки и начал методично осматривать зал — как преподаватель, проверяющий аудиторию перед экзаменом. Только расслабленнее. — Расслабься, Чонгук, — крикнул Намджун, перекрывая музыку. — Мы здесь не проверять, мы здесь отдыхать. — Я отдыхаю. — Ты выглядишь так, будто ищешь нарушителей тишины. Чонгук закатил глаза, но сделал большой глоток, и плечи его чуть опустились. Они выпили по второму коктейлю. Потом по третьему. Намджун уже не считал, он просто чувствовал, как алкоголь разливается по венам теплом, как тает где-то в груди тот ледяной ком, который носил в себе последние месяцы. Он вышел на танцпол — не танцевать, а просто двигаться в такт, чувствовать чужую энергию, чужую молодость. И тогда он её заметил. Короткая стрижка, стрелки на глазах, платье такого красного цвета, что казалось, оно светится в ультрафиолете. Она танцевала в кругу подруг, запрокинув руки над головой, и её бёдра двигались в такт музыке так, что у Намджуна пересохло во рту. Она была совсем юной — может, двадцать, может, чуть больше. Но в её взгляде не было неуверенности. Их глаза встретились. Она улыбнулась. Не застенчиво, не «ой, извините». А открыто, вызывающе, с вызовом: «Ну иди сюда, если сможешь». Намджун усмехнулся в свой стакан и отставил его на ближайший столик. И пошёл. Она не отступила. Когда он приблизился, она не отвела взгляд, не опустила ресницы. Наоборот — подалась вперёд, провела пальцем по лацкану его куртки и крикнула прямо в ухо: — Ты слишком стар для этого места? — А ты слишком молода, чтобы меня интересовать, — ответил он, но голос прозвучал хрипловато, и она это услышала. — Я тебя интересую, — утвердительно сказала она и схватила его за руку. — Идём танцевать. Она танцевала так, как будто хотела его загипнотизировать — каждое движение бёдер, каждый взмах рук, каждый взгляд через плечо. Намджун двигался в ритме, стараясь держать дистанцию, но музыка и алкоголь делали своё дело. Она прижималась к нему всё плотнее, спиной к его груди, откидывала голову ему на плечо, касалась затылком его щеки. Он сдался. Его ладонь легла ей на талию — осторожно, почти невесомо. Но она тут же накрыла его руку своей, прижала крепче, заставляя чувствовать жар её тела через тонкую ткань платья. Он наклонился, провёл носом по изгибу её шеи, вдохнул — ваниль, апельсин, пот и возбуждение. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты даже не спросил, как меня зовут, — прошептала она, поворачиваясь к нему лицом. Их разделяли сантиметры. — Как тебя зовут? — послушно спросил Намджун, не отрывая взгляда от её губ. — Это не важно, — ответила она и потянула его в сторону туалетов, где освещение было тусклее, народу меньше, а музыка звучала глухим пульсом через стены. Он позволил увести себя. Позволил прижать к стене — холодной, шершавой, в такт его горячей спине. Она прижалась к нему всем телом, встала на цыпочки, обвила руками его шею. Её губы скользнули по его подбородку, по челюсти, опустились на шею — мокро, влажно, жадно, но без следов. Как будто знала, что завтра их не должно быть видно. Намджун закрыл глаза. Его руки сжались на её талии, пальцы впились в ткань платья. Он мог бы. Она хотела. Одно движение — и он бы забыл о холоде дома, о пустоте в постели, о жене, которая давно перестала быть женой. Но совесть — проклятая, неудобная, выученная годами совесть — вцепилась в него когтями. Он открыл глаза, отстранился, тяжело дыша. — Я женат, — сказал он тихо, но чтобы она услышала сквозь шум. Она не отступила. Только голову склонила набок, и улыбка её стала мягче, почти понимающей. — И что? — спросила она. — Она здесь? — Нет. — Она ждёт тебя дома? Намджун промолчал. Потому что правда была слишком горькой. — Вот и я о том же, — девушка взяла его за руку, поднесла к своим губам и поцеловала костяшки — легко, невесомо. Потом вытащила из кармана его куртки ручку (откуда у него там взялась ручка, он не понял) и быстро написала что-то на тыльной стороне его ладони. — Мой номер, — пояснила она, вкладывая ручку обратно. — Если надумаешь — позвони. Если выберешь меня вместо неё. Она отступила на шаг, посмотрела ему в глаза — взрослым, совсем не двадцатилетним взглядом — и исчезла в толпе танцующих, оставив после себя только запах ванили и жжение на коже. Намджун долго стоял у стены, прижавшись затылком к прохладной штукатурке. Смотрел на номер, выведенный чёрными чернилами на его ладони. Потом медленно побрёл к бару. Чонгук сидел на том же месте, но уже без пиджака — рубашка закатана до локтей, волосы чуть растрепаны, и он улыбался. Не холодной полуулыбкой, а настоящей — расслабленной, немного пьяной. — Ты чего такой довольный? — спросил Намджун, забираясь на соседний барный стул. — А ты чего такой недовольный? — парировал Чонгук. Намджун протянул ладонь с номером, как улику. — Молодёжь, Чонгук, в край обнаглела. Эта написала мне номер на руке. Прямо там, у туалета. Я не изменял, но она... — он не договорил, только провёл рукой по лицу. Чонгук хмыкнул, отставил свой бокал и медленно разжал кулак. На его ладони тоже красовались цифры — написанные крупнее и аккуратнее, женским почерком. — Я познакомился с филологичкой, — сказал он с видом человека, который не может поверить в собственную удачу. — Ей двадцать три. Она знает разницу между постмодернизмом и структурализмом. И она думает, что моя седина — это «ужасно сексуально». Они посмотрели друг на друга. И одновременно рассмеялись — громко, искренне, как в студенчестве, когда не было никаких жён, репутаций и холодных спален. — Мы старые козлы, — выдохнул Намджун, вытирая выступившие слёзы. — Мы заслуженные козлы, — поправил Чонгук. — С педагогическими степенями. Они заказали ещё по порции. Чонгук рассказывал про свою филологичку — как они обсуждали Камю, как она смеялась над его шутками и как потом он провожал её до такси и не поцеловал, потому что «не стал бы портить хороший интеллектуальный вечер». — Ты просто трус, — подколол Намджун. — Я джентльмен, — отрезал Чонгук. — Есть разница. Намджун посмотрел на номер на своей ладони. В голове всё ещё пульсировал образ девушки в красном — как она целовала его шею, как прижималась в темноте, как предложила выбор. Он чувствовал себя желанным. Чувствовал себя живым. Чувствовал себя способным на то, что не мог в своей собственной спальне уже полгода. — Знаешь, — сказал он, допивая виски, — я, наверное, всё-таки не позвоню. — Знаю, — кивнул Чонгук. — Ты слишком хороший для этого. — Или слишком трусливый. — Одно и то же, — философ пожал плечами. Они вышли из клуба заполночь, слегка покачиваясь. Ночной воздух ударил в голову свежестью, проясняя мысли. Намджун смотрел на свои ботинки, на мокрый асфальт, на отражение неона в лужах. — Спасибо, что вытащил меня, — тихо сказал он. — В следующий раз вытаскивай ты меня, — ответил Чонгук. — А то я без тебя вообще из дома не выхожу. — Договорились. Они пожали руки — крепко, по-мужски. Намджун сел в машину, завёл двигатель, но не тронулся с места. Сидел, сжимая руль, и смотрел на чёрные чернила на ладони — «Соён», и номер. Девушка в красном. Он достал телефон. Открыл диалог с женой. Последнее сообщение — «Ок». Два часа назад. Сделал скриншот номера, чтобы не забыть. И поехал домой — в пустоту, в тишину, в холодную постель. Но сегодня он хотя бы знал, что может быть другим. Что где-то там, в неоновом свете, есть девушка, которая выбрала бы его. И это знание грело сильнее любого коктейля. Ночной Сеул светился за окном миллионами оранжевых точек, но Намджун не замечал города. Он вёл машину на автомате — поворот, светофор, ещё поворот — а в голове всё ещё пульсировал бас из клуба, и на тыльной стороне ладони горели чернила: «Соён», номер, обещание. Возбуждение не отпускало. Оно вползло под кожу ещё там, в клубе, когда девушка в красном провела языком по его шее, и не прошло за два часа — ни от холодного воздуха, ни от разговора с Чонгуком, ни от дороги. Намджун сжимал руль так, что костяшки побелели. Футболка липла к спине. В паху ныло. — Чёрт, — выдохнул он, паркуясь у дома. Он не должен был этого чувствовать. Не должен был возвращаться домой с мыслями о чужой девушке и тяжестью внизу живота. Но дом встретил привычной темнотой — жена спала, свет в спальне не горел, только ночник бросал бледные тени на стены. Он разулся, прошёл на кухню, выпил стакан холодной воды. Не помогло. Возбуждение не уходило — наоборот, в темноте и тишине оно стало только острее, потому что не на что было отвлечься. Ни музыки, ни голосов, ни чужого смеха. Намджун подошёл к спальне, приоткрыл дверь. Она спала на боку, отвернувшись к стене. Одеяло сползло, обнажив плечо — гладкое, чуть смуглое, с родинкой на лопатке. Он знал каждую родинку на её теле. Когда-то целовал их. Когда-то они засыпали обнявшись. Он тихо присел на край кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Не от страха — от отчаяния. От того, что дома он не чувствовал себя желанным, а чужую девушку в клубе хватило на пару танцев, чтобы свести его с ума. Он наклонился и поцеловал её плечо. Просто прижался губами к тёплой коже — невесомо, почти неслышно. Просто чтобы почувствовать хоть что-то родное, а не фантомные поцелуи незнакомки. И вдруг она шевельнулась. Намджун замер. Но жена не отстранилась. Наоборот, она медленно повернулась к нему, ещё не проснувшись до конца — тёплая, сонная, с распущенными волосами, разметавшимися по подушке. — Намджун? — прошептала она хрипловатым спросонья голосом. — Я просто... — начал он, но не закончил. Она подняла руку и обвила его шею, притягивая ближе. Пальцы запутались в его волосах на затылке. — Я скучала, — выдохнула она ему в губы. — Так скучала. Он не поверил своим ушам. Полгода односложных «ок», полгода холодных спин, полгода телевизора вместо разговоров — и вдруг это? Он замер, боясь спугнуть, боясь, что ему просто снится. Но её губы уже искали его — мягкие, тёплые, влажные после сна. Целовала она неумело, как в первые годы их брака — не хищно, не требовательно, а так, будто просила прощения. Будто извинялась за все эти молчаливые вечера. — Ты пьяный, — прошептала она, чувствуя запах виски. — Пьян, — ответил он и притянул её к себе. Дальше было как в тумане. Он целовал её везде, куда дотягивался — шею, ключицы, плечи, грудь, — и она отвечала. Обнимала его, вжималась всем телом, стонала тихо — так, как он не слышал уже очень давно. Одежда полетела на пол. Простыни сбились в комок. Он вошёл в неё резко, отчаянно, и она выгнулась навстречу, вцепившись ногтями в его спину. — Не останавливайся, — прошептала она. — Пожалуйста. Он и не собирался. Секс получился жёстким, голодным, почти злым — таким, каким бывает, когда долго терпишь, а потом срываешься. Он двигался резко, держа её за бёдра, прижимая к матрасу, и она принимала его — всюду, везде, без жалоб, без «больно» и «не так». Только стоны, только влажные поцелуи в шею, только пальцы, вцепившиеся в его плечи. В конце она кончила первой — с тихим всхлипом, выгнувшись дугой, — и это подтолкнуло его к краю. Он кончил следом, уткнувшись лицом в её волосы, чувствуя, как тело сотрясает мелкая дрожь. Они лежали в потной тишине. Жена гладила его по спине круговыми движениями, и это было так нежно, так по-домашнему, что у Намджуна защипало в глазах. — Прости, — прошептал он непонятно за что. — М-м-м? — она уже почти спала. — За то, что... — он не договорил. Не мог сказать «за то, что хотел изменить тебе два часа назад» или «за то, что думал о чужой девушке, когда входил в тебя». Вместо этого он поцеловал её в висок. — За то, что поздно пришёл. — Ничего, — пробормотала она, проваливаясь в сон. Но Намджун не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, пока жена мирно посапывала рядом, прижавшись к его плечу. Её дыхание было ровным, рука — тяжёлой и тёплой на его груди. Всё как в старые добрые времена. Но в голове не укладывалось. Полгода она игнорировала его. Полгода отвечала односложно, отворачивалась к стене, уходила спать раньше, просыпалась позже. Он пробовал говорить — она включала телевизор. Он пробовал обнимать — она отодвигалась. Он уже начал привыкать к мысли, что брак умер, просто его ещё не похоронили. И сегодня — сегодня он возвращается пьяный, пахнущий чужими духами и виски, с номером чужой девушки на руке. Целует её плечо — просто так, почти ритуально, почти по привычке. И она просыпается и говорит: «Я скучала». Не «где ты был». Не «ты пьян». Не «от тебя пахнет клубом». А «я скучала». И кидается ему на шею. И трахается с ним так, как не трахалась полгода. С охотой. С желанием. С криками. Что-то здесь было нечисто. Намджун не знал, что именно — чувство вины? Страх потерять его? Или, может быть, она тоже... но нет, не могла. Она была дома весь вечер. Дома, у телевизора. Он позвонил — она ответила «ок». А может, она тоже с кем-то. Может, её холодность последних месяцев была не безучастием, а... чем-то другим. И сегодня она просто компенсировала. Или проверяла. Или... или... Мысли метались, как мухи в банке. Намджун закрыл глаза, но возбуждение ушло, оставив после себя липкую тревогу. Он осторожно убрал её руку со своей груди, повернулся на бок и долго смотрел на её спящее лицо — спокойное, красивое, чужое. На ладони всё ещё виднелись следы чернил, несмотря на то, что он мыл руки в клубе. «Соён». Он потёр кожу пальцем — не стёрлось. Он достал телефон, открыл диалог с Чонгуком. «Ты уже дома?» Ответ пришёл через минуту: «Да. А ты что не спишь?» «Не могу. С женой трахнулся. Она сказала, что скучала». Троеточие. Долгое. Чонгук печатал, стирал, печатал снова. «И что тебя смущает?» «Всё. Она полгода меня игнорировала. А сегодня, когда я пришёл пьяный, вдруг захотела. Не странно?» Пауза. Ещё одна. «Может, она тоже скучала. Просто не умеет говорить». «Ты сам в это веришь?» Чонгук не ответил. Намджун выключил экран и уставился в потолок. Спать не хотелось. Хотелось понять. Или хотя бы перестать чувствовать это липкое, гадкое, трусливое — подозрение. Он снова взглянул на спящую жену. Она улыбалась во сне — чуть-чуть, краешками губ. Такой он не видел её очень давно. И от этого стало только страшнее.