Послеполуденный сон фавна

История с записью не утихала всю неделю. Коридоры гудели, как растревоженный улей. В каждой группе, в каждом чате, в каждой курилке только и было разговоров что о Есоль, о Ким Намджуне, о Чонгуке. Студенты делились на два лагеря: те, кто требовал отчисления, и те, кто считал, что запись — подделка и Есоль просто оклеветали. Правда, вторых было меньше, и с каждым днём они замолкали — слишком уж узнаваемым был голос. Чимин ходил по институту с видом убитого горем влюблённого. Вздыхал на переменах, отказывался от кофе, который приносила Хэвон, и смотрел в одну точку на лекциях. Его игра была безупречной. Студенты жалели его, преподаватели — тем более. Даже Чонгук, обычно холодный ко всем, спросил у Намджуна, не нуждается ли Пак в психологической поддержке. — Он же вроде ухаживал за ней, — сказал философ, когда они курили на заднем дворе. — Говорил, что Есоль ему нравится. А теперь такая история. Представляешь, каково ему? — Он держится, — ответил Намджун, затягиваясь сигаретой. — На репетиторстве был подавлен, но работал хорошо. Пятнадцать баллов из двадцати. Прогресс. — Может, стоит освободить его от занятий на неделю? — предложил Чонгук. — Дать время прийти в себя. — Предлагал. Отказался. Сказал, что учёба отвлекает от грустных мыслей. Чонгук покачал головой. — Странный парень. То тупит, то гениален. То наглый, то ранимый. Я его не понимаю. — Я тоже, — признался Намджун, глядя, как дым тает в холодном воздухе. — Но мне кажется, ему правда больно. И я хочу ему помочь. К концу недели деканат вынес решение: Есоль не отчисляют, но она берёт академический отпуск на полгода «по семейным обстоятельствам». Все понимали, что это дипломатичный способ замять скандал. Есоль исчезла из кампуса — не появлялась на лекциях, не отвечала на сообщения, даже в соцсетях пропала. Её подруги молчали, а те, кто знал её близко, только пожимали плечами: «Не ожидали, что так обернётся». Чимин был доволен. Не показывал виду, но внутри всё пело. План сработал идеально: Есоль больше нет, дорога в кабинет Намджуна свободна, а он сам — в статусе жертвы разбитого сердца. Никто не подозревал, никто не задавал лишних вопросов. Даже Хэвон, которая знала правду, перестала комментировать — просто смотрела на него с грустью и молчала. На репетиторстве в пятницу вечером Чимин сидел, опустив плечи, и ковырял ручкой в тетради. Намджун объяснял разницу между Past Perfect и Past Simple, но Чимин не слушал. Вернее, делал вид, что не слушает. На самом деле он впитывал каждое слово, каждый взгляд, каждый жест. Намджун был сегодня особенно мягким — усталым после долгой недели, но терпеливым. Он повторял правила по три раза, не раздражался, когда Чимин «забывал» элементарные вещи, и даже пару раз улыбнулся — не снисходительной улыбкой преподавателя, а почти по-дружески. — Пак, — сказал он под конец, откладывая ручку. — Ты сегодня совсем не в своей тарелке. Может, закончим пораньше? — Нет, — быстро ответил Чимин, поднимая голову. Глаза у него были красные — он натёр их перед занятием, чтобы выглядеть плачущим. — Я не могу оставаться один. Дома... дома я схожу с ума. Думаю о ней постоянно. Он шмыгнул носом для убедительности. — О Есоль? — осторожно спросил Намджун. — О ком же ещё, — Чимин горько усмехнулся, отворачиваясь к окну. — Я же говорил вам, мистер Ким. Она мне нравилась. Давно. Я думал, она... не знаю... не такая. А она оказалась... Он не договорил, сделал вид, что подавился слезами. На самом деле внутри он торжествовал, но лицо хранило маску скорби. Намджун помолчал. Потом встал, подошёл к Чимину и положил руку ему на плечо — легонько, по-отечески. — Я понимаю, что тебе больно, — сказал он тихо. — Узнать, что человек, который тебе нравится, использовал других, врал, строил планы за спиной... это тяжело. Но не корить себя. Ты не виноват, что не знал. И ты не обязан страдать из-за её поступков. Чимин поднял на него глаза — влажные, блестящие (спасибо натёртым векам). Губы дрожали. Внутри он кричал от восторга — Намджун прикоснулся к нему. Сам. Без просьбы. Просто взял и положил руку на плечо. — Я чувствую себя дураком, — прошептал Чимин. — Влюбиться в такую... И она хотела использовать вас, мистер Ким. И Чонгук-сонбэнима. Через вас добраться до него. Вы пострадали из-за неё так же, как я. — Я не пострадал, — мягко сказал Намджун, убирая руку. — Меня не за что задеть. Я женат, и мне не нужны интрижки. А вот тебя она действительно ранила. — Женщин много, — тихо сказал Чимин, цитируя фразу, которую Намджун сказал ему неделю назад. — Вы правы. Но когда влюблён — кажется, что она одна на всём свете. — Пройдёт, — пообещал Намджун. — Не сразу, но пройдёт. А пока... — он задумался на секунду, потом посмотрел на Чимина с лёгкой улыбкой. — Слушай, мы с Чонгуком завтра собираемся в тир. Развеяться, пострелять. Хочешь с нами? Чимин замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. — Я? С вами? — переспросил он, изображая удивление. — Но я же... — Ты тоже жертва ситуации, — сказал Намджун. — У тебя разбито сердце. Чонгук предложил взять тебя с собой, чтобы ты не сидел один в общаге и не сходил с ума. Думаю, ему тоже нужна компания — эта история его выбила из колеи сильнее, чем он показывает. Чимин опустил глаза, чтобы скрыть настоящую эмоцию — ликование. В тир. С Намджуном и Чонгуком. Не в кабинете, не на лекции, а за пределами университета. Как равный. Как почти друг. — Я... я не умею стрелять, — сказал он, запинаясь. — Научим, — ответил Намджун. — Это не сложно. Главное — не бояться и не зажмуриваться. Договорились? — Договорились, — выдохнул Чимин, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала настоящая эмоция — радость, которую он не смог скрыть. Намджун заметил это, но списал на облегчение — парень наконец-то перестал быть один, нашёл поддержку. Он улыбнулся, кивнул и сказал: — Тогда завтра в двенадцать у центрального входа. Чонгук подвезёт. Не опаздывай. — Никогда, — ответил Чимин, собирая вещи. — Я никогда не опаздываю на важные встречи. Он вышел из кабинета, закрыл за собой дверь и прислонился к стене в коридоре. Внутри всё дрожало — не от страха, не от напряжения, а от счастья. Чистого, острого, почти болезненного. Намджун пригласил его. Сам. Добровольно. В тир. С ним и с Чонгуком. «Он начинает мне доверять», — подумал Чимин, медленно идя к выходу. — «Он видит во мне не только тупого студента, но и человека, которому больно. Которому можно посочувствовать. Это первый шаг». Он вышел на улицу, достал сигарету, прикурил дрожащими руками. Ночь была холодной, звёздной, ветер гнал по асфальту сухие листья. Чимин улыбнулся — искренне, впервые за долгое время. — Ким Намджун, — прошептал он в темноту, выпуская дым. — Вы даже не представляете, как близко я уже. Он достал телефон, написал Хэвон: «Завтра еду в тир с ними. С ним. Я почти у цели». Хэвон ответила через минуту: «Осторожнее. Не переиграй». Чимин убрал телефон в карман и зашагал в сторону общаги, чувствуя, как осенний ветер треплет волосы, а внутри всё поёт от предвкушения. Завтра. Тир. Намджун. Чонгук. И он — Пак Чимин, лучший танцор курса, наглый тусовщик, безумный влюблённый и гениальный актёр. Завтра начнётся новый этап его плана. Более опасный. Более близкий. Более... настоящий. Дома его ждал свет. Не тусклый ночник, к которому он привык за последние месяцы, а мягкое, тёплое сияние — несколько свечей на журнальном столике, гирлянда на полке, приглушённая лампа в углу. Намджун замер на пороге гостиной, скинув ботинки в прихожей, и не поверил своим глазам. На ковре лепестки роз. Не искусственные, не сухие — настоящие, свежие, бордовые, почти чёрные в этом свете. Они вели дорожкой от входа до спальни, и Намджун пошёл по ним, как во сне, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее — не от возбуждения, а от неожиданности. Она ждала в спальне. Сидела на краю кровати, подобрав ноги, в новом белье — кружевном, цвета слоновой кости, таком тонком, что почти прозрачном. Волосы распущены, на губах — лёгкая улыбка, в глазах — тепло, которого он не видел так давно, что забыл, каким оно бывает. — Ты сегодня рано, — сказала она, вставая и подходя к нему. Пахло от неё не так, как обычно — не офисными духами, не усталостью. А чем-то сладким, ванильным, домашним. — У нас было репетиторство, — ответил Намджун, всё ещё не веря своим глазам. — Я сказал, что мне нужно домой пораньше. — Молодец, — она провела пальцами по его груди, расстегнула пуговицу рубашки, потом другую. — Я соскучилась. Намджун закрыл глаза, когда её губы коснулись его шеи — мягко, невесомо, как перышко. Она не кусала, не оставляла следов, просто целовала — кожу, ключицы, плечи, пока он сам не начал отвечать. Сначала осторожно, боясь спугнуть это хрупкое, неожиданное тепло. Потом смелее, потому что она не отстранялась, а наоборот — прижималась ближе, обвивала руками его шею, шептала что-то неразборчивое. Секс был страстным, но не грубым. Она двигалась под ним как волна — мягко, плавно, и он плыл вместе с ней, забывая обо всём. О скандале в университете, о Есоль, о Чимине с его красными глазами и натёртыми веками. Остались только они — тёплая кожа, сбитое дыхание, её тихие стоны и его имя, которое она шептала в темноту. — Намджун... Намджун-а... не останавливайся... Он и не думал. Он входил в неё медленно, глубоко, чувствуя, как её тело принимает его, как пальцы впиваются в его спину, как она выгибается навстречу. Всё было правильно. Всё было хорошо. Наконец-то — хорошо. Оргазм накрыл его внезапно — волной, которая поднялась откуда-то изнутри, из самого дна, где хранились все его страхи и сомнения. Он кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в её волосы, и закрыл глаза. И в эту секунду — в самую сладкую, самую уязвимую — перед глазами вспыхнула картинка. Чимин. В курилке. Сигарета зажата между пухлых алых губ. Он затягивается, потом медленно выпускает дым и облизывает губы — кончиком языка, неторопливо, будто пробуя что-то очень вкусное. Губы блестят от слюны, влажные, приоткрытые, и он смотрит прямо на Намджуна — дерзко, вызывающе, с той смесью наглости и нежности, от которой внутри всё переворачивается. Намджун открыл глаза, резко, как от удара. Сердце колотилось где-то в горле. Жена лежала рядом, тяжело дыша, её пальцы всё ещё гладили его плечо, но он уже не чувствовал этого. В голове пульсировала одна картинка: Чимин, сигарета, губы, блестящие от слюны. — Всё в порядке? — спросила она, приподнимая голову. — Ты какой-то... напряжённый. — Да, — соврал он, отворачиваясь к стене. — Просто устал. Неделя была тяжёлая. Она ничего не ответила, только погладила его по спине и через минуту заснула — ровно дыша, тёплая, доверчивая. А Намджун лежал с открытыми глазами и смотрел на полоску света от уличного фонаря, которая падала на потолок. Он думал о Чимине. О том, как тот облизывает губы. О том, как держит сигарету — тонкими, изящными пальцами, унизанными кольцами. О том, как наклоняется к зажигалке, и его ресницы отбрасывают тени на скулы. О том, как он сказал: «Вы самый интересный человек в этом университете». О том, как плакал (или делал вид, что плачет) на репетиторстве, и как Намджун хотел его обнять — не по-отечески, нет, совсем не так. Он сел на кровати, осторожно, чтобы не разбудить жену. Просидел так несколько минут, глядя на свои руки, которые ещё помнили её тело, но уже хотели другого. Потом встал, натянул штаны, вышел на кухню. Нашёл пачку сигарет, зажигалку. Открыл окно — холодный ночной воздух ворвался в квартиру, разгоняя запах свечей и секса. Прикурил, затянулся глубоко, чувствуя, как никотин обжигает лёгкие, но не приносит облегчения. Он курил одну за другой, глядя на тёмные окна соседних домов. В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Чимин. Чимин с сигаретой. Чимин с губами, которые блестят. Чимин, которого он трахал в своей фантазии, когда кончал в жену. — Твою мать, — прошептал он в темноту, выпуская дым. — Что со мной происходит? Он достал телефон. Открыл диалог с Чонгуком. Пальцы замерли над клавиатурой — он хотел написать: «Я только что кончил, представляя студента. Мужчину. Пака Чимина». Но не мог. Не потому, что боялся — Чонгук был лучшим другом, он бы понял, или по крайней мере не осудил. А потому, что если бы он написал это вслух, если бы произнёс эти слова, они стали бы реальностью. А пока он молчал, можно было делать вид, что ничего не случилось. Что это случайность. Помутнение. Стресс. Он закрыл диалог, убрал телефон в карман. Докурил пятую сигарету, затушил окурок в банке из-под кофе, которую использовал как пепельницу. Закрыл окно, вымыл руки, вернулся в спальню. Жена спала, разметавшись по подушке, красивая, спокойная. Он лёг рядом, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок. Мысли не шли. Они кружились вокруг одного — губы Чимина, сигарета, блеск слюны. И его собственный оргазм, который наступил именно в тот момент, когда он увидел это перед глазами. — Я спятил, — прошептал он так тихо, что сам едва услышал. — Я точно спятил. Он закрыл глаза, надеясь уснуть, но сон не приходил. Потому что каждый раз, когда он закрывал веки, перед ним возникало одно и то же лицо — красивое, наглое, с пухлыми губами, которые облизывают кончик сигареты. И смотрит на него. Ждёт чего-то. Или кого-то. Намджун перевернулся на бок, прижался лицом к подушке и прошептал в темноту имя, которое не должен был произносить: — Чимин-а... И ужаснулся сам от себя. Потому что в этом шёпоте не было ни капли сожаления. Только тоска. И желание. И страх перед тем, что это желание когда-нибудь станет сильнее его воли. *** Общага встретила Чимина привычным запахом дешёвого фастфуда и чужой музыкой за стенами. Он влетел в комнату, не раздеваясь, бросил рюкзак на пол и рухнул на кровать, уставившись в потолок с улыбкой, которая не сходила с его лица всю дорогу от института. Хэвон сидела за столом, делая вид, что читает конспект, но на самом деле ждала его последний час. Она знала это выражение лица — Чимин выглядел так, будто выиграл в лотерею. Или украл что-то очень ценное и не попался. — Ну? — спросила она, откладывая ручку. — Рассказывай. У тебя такое лицо, будто ты только что подписал мирный договор с Вселенной. Чимин сел на кровати, скинул кеды и подтянул колени к груди. Глаза его блестели — не от слёз, нет, от того внутреннего огня, который Хэвон видела только в моменты его самых безумных решений. — Он позвал меня в тир, — сказал Чимин, и в голосе его звучало такое счастье, что Хэвон на секунду стало страшно. — С ним и Чонгуком. Завтра. В двенадцать. — В тир? — переспросила Хэвон, не веря своим ушам. — Ким Намджун пригласил тебя в тир? — Сказал, что я жертва ситуации. Что у меня разбито сердце. Что мне нужно отвлечься. — Чимин запрокинул голову и рассмеялся — тихо, почти истерично. — Хэвон, ты понимаешь? Он пожалел меня. Он поверил в мою боль. Он сам предложил провести со мной время вне учёбы. Он замолчал, провёл рукой по лицу и продолжил уже спокойнее, но всё равно с той пугающей эйфорией в голосе: — На репетиторстве я был идеален. Красные глаза, дрожащий голос, вздохи. Я сказал, что не могу оставаться один, что схожу с ума от мыслей о ней. А он... он положил руку мне на плечо, Хэвон. Сам. Без просьбы. И сказал, что я не виноват, и что женщины бывают разными. И потом спросил, не хочу ли я поехать с ними. — Он пожалел тебя, — повторила Хэвон, и в её голосе не было радости. — Ты добился того, чего хотел. Он видит в тебе жертву, а не тупого студента. Это прогресс. — Это больше, чем прогресс, — Чимин вскочил с кровати, заходил по комнате, нервно теребя цепочку на шее. — Это шанс. Вне стен университета, вне кабинета. Я увижу его другим — не преподавателем, а обычным человеком. В тире. С другом. Без очков, может быть, без этой вечной усталости. Я узнаю его ближе. И он узнает меня. Хэвон смотрела на него, и чувство страха внутри росло. Не за Чимина — за тех, кто окажется на его пути. За Намджуна. За Чонгука. За всех, кто попадёт в эту паутину. — Чимин, — сказала она осторожно, — ты понимаешь, что это уже не игра? Ты перестал быть просто влюблённым парнем, который притворяется тупым по английскому. Ты уничтожил репутацию Есоль. Ты заставил её уйти в академ. Ты манипулируешь Намджуном, заставляя его жалеть тебя. Это не здоровая любовь. Это одержимость. Чимин остановился, посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В глазах его не было ни капли сомнения — только холодная, твёрдая решимость. — Может быть, — сказал он спокойно. — Но мне плевать. Я сам выбрал этот путь. И я дойду до конца. — А что будет, когда он узнает правду? — спросила Хэвон. — О том, что ты не тупой, что ты говоришь на английском как носитель. Что это ты записал Есоль и слил запись. Что ты манипулировал им с первого дня. Что ты лгал, притворялся, играл. Что ты... — Не узнает, — перебил Чимин. — Потому что я не дам ему узнать. — Не дашь? — Хэвон встала, подошла к нему вплотную. — Ты не бог, Чимин. Ты студент, который влюбился в профессора и готов разрушить всё вокруг, чтобы получить его. Рано или поздно правда выйдет наружу. И тогда ты потеряешь его навсегда. Не только как любовь — как человека, который тебе доверял. Чимин молчал несколько секунд. Потом усмехнулся — той самой наглой улыбкой, которую Хэвон ненавидела и обожала одновременно. — Тогда я сделаю так, чтобы он не захотел меня терять, — сказал он. — Даже когда узнает правду. Я сделаю так, что ему будет всё равно. Потому что без меня он... он станет ещё более одиноким, чем сейчас. А я не позволю ему быть одиноким. Я буду рядом. Всегда. Он замолчал, подошёл к окну, посмотрел на тёмное небо. Звёзды сегодня были яркими — холодными, колючими, как его решимость. — Он позвал меня в тир, — повторил он тихо, будто сам себе. — Он хочет провести со мной время. Не потому, что должен, а потому, что ему меня жаль. Это первый шаг. А за ним будут другие. И однажды... однажды он поймёт, что я нужен ему не как студент, не как жертва, не как друг. А как... как тот, кто любит его по-настоящему. Хэвон не нашлась, что ответить. Она села обратно за стол, уставилась в конспект, который не читала, и подумала о том, что Чимин давно перешагнул черту. И что единственный человек, который мог бы его остановить — Ким Намджун — даже не подозревает, какая буря приближается к его жизни. — Ты хотя бы понимаешь, что делаешь? — спросила она, не оборачиваясь. — Понимаю, — ответил Чимин. — Я делаю всё, чтобы быть с ним. Он лёг на кровать, свернулся калачиком и закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Намджуна — усталое, снисходительное, красивое. И его рука на плече Чимина. И голос, который сказал: «Я понимаю, что тебе больно». — Завтра, — прошептал Чимин в подушку. — Завтра будет новый день. И новый шаг. Он уснул почти сразу, улыбаясь во сне. А Хэвон долго сидела за столом, глядя на его спящее лицо, и думала о том, что любовь — это самая опасная из всех одержимостей. Потому что она никогда не слышит голос разума. И никогда не останавливается вовремя. Она взяла телефон, написала себе в заметках: «Поговорить с Чимином, когда он проснётся. Ещё раз. Попытаться достучаться». Потом стёрла сообщение, потому что знала — бесполезно. Чимин уже сделал свой выбор. И теперь оставалось только ждать — чем это закончится. Пожаром или спасением.