Послеполуденный сон фавна

Тир находился в подвале старого торгового центра на окраине Сеула — место, которое Чимин никогда бы не нашёл сам. Тёмные коридоры, запах пороха и машинного масла, глухие звуки выстрелов из-за толстых стен. Он немного заплутал на парковке, потом долго искал нужную дверь, и когда наконец вошёл внутрь — Чонгук уже смотрел на часы с выражением, которое не предвещало ничего хорошего. — Пак-сси, вы опоздали на семь минут, — сухо заметил философ, даже не поздоровавшись. Чимин виновато улыбнулся, поправляя воротник кожаной куртки. Он потратил почти час на выбор одежды — хотел выглядеть непринуждённо, но так, чтобы Намджун смотрел. Остановился на узких чёрных джинсах, обтягивающей белой футболке с глубоким вырезом и любимой кожаной куртке. Волосы уложил небрежно, но продуманно — так, будто только что снял шлем после езды на мотоцикле. Внутри всё дрожало от волнения, но лицо хранило маску лёгкой виноватости. — Извините, Чонгук-сонбэним, — сказал он мягко. — Общественный транспорт подвёл. — У тебя есть права? — спросил Намджун, выходя из-за стойки с пистолетом в руке. Сегодня он был в чёрной футболке и джинсах — без пиджака, без очков (линзы, наверное), с лёгкой небритостью. Выглядел моложе, опаснее, привлекательнее, и у Чимина пересохло во рту. — Нет, — ответил он, стараясь не смотреть на то, как бицепс Намджуна напрягается под тканью. — Но я планирую сдать этим летом. — Планируй быстрее, — буркнул Чонгук, но уже без прежней резкости. — А то будешь всю жизнь на автобусах. Намджун хлопнул друга по плечу, усмехнулся и кивнул Чимину в сторону тира. — Давайте без нотаций, Чонгук. У парня разбито сердце, надо отвлечься. Ничего не случится, если мы просто постреляем вместе. Чонгук бросил на друга короткий взгляд, потом снова на Чимина — изучающий, недоверчивый, как у человека, который привык анализировать каждую деталь. — Ты уверен, что он не разболтает? Если что-то увидит или услышит? Чимин напрягся, но тут же расслабился, сделав вид, что не понял подтекста. — Я умею держать язык за зубами, — сказал он спокойно. — Тем более, вы меня пригласили. Я не предатель. Намджун взглянул на него с лёгкой улыбкой. — Чимин смышлёный. Не разболтает. Идёмте, покажу вам технику безопасности. Тир оказался просторным — восемь стрелковых позиций, автоматические мишени, полный набор оружия от малокалиберных пистолетов до винтовок. Намджун взял инструктаж на себя, пока Чонгук надевал защитные очки и наушники с видом человека, который делает одолжение. — Сначала стойка, — Намджун встал рядом с Чимином и поправил его плечи, разворачивая к мишени. Пальцы его были тёплыми, уверенными, и от этого прикосновения у Чимина перехватило дыхание. — Ноги на ширине плеч. Руки не тряси — пистолет не игрушка. — Я стараюсь, — выдавил Чимин, чувствуя, как Намджун стоит почти вплотную, как его дыхание касается его шеи, как пахнет одеколоном и кофе. Внутри всё горело. Он хотел откинуться назад, прижаться спиной к чужой груди, но заставил себя замереть — слишком рано, слишком рискованно. — Пальцы вот так, — Намджун обхватил его кисть, вкладывая в руку пистолет, поправил хват. — Сильнее. Не бойся, он не выстрелит без курка. Чимин сжал рукоятку, стараясь не обращать внимания на то, как близко лицо Намджуна. Тот наклонился, почти коснувшись щекой его уха, и сказал тихо: — Целься чуть выше центра. Выдыхай и плавно жми. Резко не дёргай. Чимин выстрелил. Пуля ушла в молоко — мимо мишени, даже не задев край. — Я сказал — плавно, — голос Намджуна стал мягче, почти вкрадчивым. — Ещё раз. Не спеши. Он снова поправил его руки, прижал спину к своей груди — совсем чуть-чуть, но Чимин почувствовал тепло через ткань футболки и чуть не застонал. Второй выстрел. Третий. С каждым разом пули ложились всё ближе к центру, и Намджун хвалил: — Хорошо. Отлично. Ты быстро учишься. — У меня хороший учитель, — ответил Чимин, поворачивая голову и случайно встречаясь с ним взглядом. Намджун смотрел прямо на него — устало, тепло, с той снисходительностью, которая сводила с ума. На секунду Чимину показалось, что он сейчас поцелует его. Но профессор просто улыбнулся и отошёл к Чонгуку. — У тебя талант, Пак, — сказал он через плечо. — Через месяц будешь нас обыгрывать. — Не льсти ему, — буркнул Чонгук, снимая наушники. — Он и так уже возомнил о себе бог знает что. — А вы просто не умеете проигрывать, Чонгук-сонбэним, — парировал Чимин с лёгкой улыбкой. — Это ваш главный недостаток. Чонгук прищурился, но ничего не ответил — только покачал головой и направился к барной зоне в углу тира. Они сидели в мягких креслах, потягивая пиво и закусывая сырными палочками. Намджун заказал себе виски с колой, Чонгук — белое вино, и это несоответствие образам заставило Чимина улыбнуться. Ледяной философ оказался сентиментальным: вино, неторопливые глотки, долгие паузы. — Скучаете по университету? — спросил Намджун, обращаясь к Чимину. — Без занятий, без лекций? — Скучаю по людям, — ответил Чимин, делая небольшой глоток пива. — По танцам. По движению. А по лекциям... — он усмехнулся, — по вашим, может быть. Остальные можно пропустить. — Наглец, — беззлобно заметил Чонгук, но в его голосе впервые за вечер не было холодного презрения. Скорее — лёгкое принятие. Разговор потекла легко, почти как между старыми знакомыми. Чимин рассказывал о конкурсах, о том, как готовится к чемпионату, о том, как танцы помогли ему пережить трудные времена. Чонгук — о том, почему постмодернизм не умер, а просто затаился. Намджун слушал, иногда вставляя комментарии, иногда просто улыбаясь. Когда пиво закончилось, а виски — тем более, Чонгук заказал ещё. И разговор как-то сам собой свернул к личному. — А твоя жена, — Чонгук посмотрел на Намджуна, — она так и не вышла из своего странного состояния? Та ласковая неделя? Намджун помолчал, покрутил в руках пустой стакан. — Сегодня была особенно нежной. Свечи, лепестки роз, бельё новое. — Он усмехнулся горько. — Я думал, что всё наладилось. Но что-то... не так. Слишком старается. Слишком показательно. Чимин слушал, затаив дыхание. Ему было больно и сладко одновременно. Больно — потому что Намджун спал с женой. Сладко — потому что это, судя по его тону, не приносило ему настоящего счастья. — Может, она пытается загладить вину, — предположил Чонгук, делая глоток вина. — За то, что сделала или не сделала. За то, о чём ты не знаешь. Намджун поднял на него тяжёлый взгляд. — Думаешь, измена? — Думаю, что люди не становятся ласковыми просто так, — ответил философ. — После полугода холодности — тем более. Либо она что-то скрывает, либо боится тебя потерять. И то и другое — нездорово. — А если узнает правду? — тихо спросил Намджун, глядя в свой стакан. — Обо всём? Чимин напрягся, но не подал виду. Правда. О чём это он? О Есоль? О студентках? О своей тоске? — Захочет узнать — скажешь, — пожал плечами Чонгук. — Не захочет — проживёшь и так. Ты сильный, Намджун. Справишься. Намджун молча кивнул, допил виски и поставил стакан на стол. Посмотрел на Чимина долгим, изучающим взглядом. — Ты как, Пак? Не скучно с нами, стариками? — Вы не старики, — ответил Чимин, и в его голосе прозвучало больше искренности, чем он планировал. — Вы — лучшие люди в этом университете. И мне... мне очень повезло, что вы позвали меня сегодня. Он замолчал, боясь, что сказал лишнее. Но Намджун просто улыбнулся — той тёплой, усталой улыбкой, от которой у Чимина плавилось сердце. — Приходи, если будет трудно, — сказал профессор. — Не только на репетиторство. Просто так. Поговорить. Чимин кивнул, не доверяя своему голосу. Внутри всё кричало от счастья и отчаяния одновременно. Он был так близко. Так опасно близко. И отступать было некуда. Чонгук посмотрел на них обоих, покачал головой и сказал: — Ещё по одной? Потом по домам. — Ещё по одной, — согласился Намджун. Чимин просто кивнул, чувствуя, как осенний вечер за стенами тира становится теплее. Или это просто Намджун сидел рядом, и от него исходило тепло, которого так не хватало в пустой общажной комнате. Он знал, что это опасно. Что он играет с огнём. Что рано или поздно правда выйдет наружу. Но сегодня — только сегодня — он позволил себе просто быть счастливым. Рядом с человеком, которого любил. Даже если тот никогда об этом не узнает. Чимин уехал в начале одиннадцатого — ему позвонила Хэвон и сказала, что общага закрывается через сорок минут, а комендантша сегодня злая как черт и никого пускать после одиннадцати не будет. Он попрощался быстро, почти суетливо — поблагодарил за вечер, пожал руку Чонгуку, Намджуну кивнул с той особенной, почти нежной улыбкой, от которой у профессора внутри что-то сжималось. — Спасибо, что позвали, — сказал Чимин, уже стоя в дверях. — Мне было... хорошо. Правда. — Передавай привет комендантше, — усмехнулся Намджун. — И не бегай по ночам. Дверь за Чимином закрылась, и тир сразу стал просторнее и тише. Защитные наушники висели на крючках, стрелковые очки лежали на стойке, и только бармен за стойкой лениво протирал стаканы, делая вид, что не слушает. Чонгук поймал взгляд друга и молча указал на два оставшихся бокала с виски. — Ещё по одной? Раз уж мы остались вдвоём. Намджун кивнул, сел обратно в кресло, вытянув ноги. Усталость навалилась внезапно — после выпивки, после разговоров, после того, как он почти час стоял за спиной Чимина, чувствуя запах его духов и видя, как напрягаются мышцы под белой футболкой, когда тот целится. Бармен принёс ещё два виски — двойных. Намджун сделал глоток, поморщился, но не от горечи, а от мыслей, которые лезли в голову. — Ты сегодня был слишком внимателен к нему, — сказал Чонгук, не глядя на друга. Смотрел в свой бокал, крутил его в руках, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет следы на стекле. — Слишком заботлив. — У парня разбито сердце, — устало ответил Намджун. — Ты слышал, что он говорил про Есоль. Он влюблён в неё, а она оказалась... той, кем оказалась. Он переживает, Чонгук. Я не могу пройти мимо. — Он переживает уже вторую неделю, — холодно заметил Чонгук. — И ты ведёшься на это каждую минуту. Репетиторство, тир, разговоры по душам. Ты не его преподаватель уже, Намджун. Ты его... я не знаю. Старший брат? Отец? Психолог? — Друг, — тихо сказал Намджун. — Я хочу быть ему другом. Чонгук поднял голову, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было то, что он никогда не показывал студентам — усталость, боль и память о том, что они пережили вместе много лет назад. — Ты знаешь, почему я не могу смотреть на это спокойно? — спросил он. Намджун молчал. Он знал. И боялся этого разговора. — Потому что я помню, — продолжил Чонгук, и голос его стал тише, почти неслышным. — Помню, как ты сидел на подоконнике на шестом этаже и смотрел вниз. Помню, как я уговаривал тебя слезть. Как ты не ел три недели, не спал, не разговаривал. Помню, как я отвозил тебя к психиатру, потому что боялся, что ты не доживёшь до утра. — Чонгук, — начал Намджун, но тот перебил. — Нет, дай договорить. — Он поставил бокал на стол, резко, почти звонко. — Ты прошёл через это. Я прошёл через это рядом с тобой. Я знаю, что такое депрессия, знаю, что такое потерять себя. И я знаю, как тебя вытаскивали — неделями, месяцами. И я не хочу, чтобы ты сейчас... — он запнулся, подбирая слова, — чтобы ты нёс этот крест заново. Для чужого парня. — Он не чужой, — тихо сказал Намджун. — Он мой студент. И я вижу в нём... я вижу себя. Таким же растерянным, таким же одиноким, таким же готовым на всё, чтобы заполнить пустоту. Он не хочет Есоль, Чонгук. Он хочет быть нужным. И я могу дать ему это — внимание, заботу, поддержку. Не больше. — Не больше? — Чонгук усмехнулся — горько, почти зло. — Ты себя слышишь? Ты говоришь о нём так, будто он... будто ты готов на большее. Ты смотришь на него, как смотрел на неё. На ту, которая оставила тебя на подоконнике. Намджун побледнел. Взял бокал, сделал большой глоток, почти залпом. — Это другое, — сказал он хрипло. — Она была моей невестой. Он — мой студент. И я не путаю эти вещи. — Путаешь, — отрезал Чонгук. — Или скоро начнёшь путать. Я видел, как ты смотрел на него сегодня, когда учил стрелять. Ты стоял вплотную, ты касался его рук, его спины. Ты говорил ему на ухо. Ты не делаешь так с другими студентами. Даже с теми, у кого разбито сердце. Намджун молчал, глядя в пол. В голове пульсировало — воспоминания, страхи, тот самый подоконник на шестом этаже, холодный ветер и голос Чонгука, который говорил: «Пожалуйста, не надо. Я не переживу, если ты уйдёшь». — Ты вытащил меня, — сказал он наконец, очень тихо. — Без тебя меня бы не было. Я не хочу, чтобы Чимин оказался в такой же яме, когда некого будет позвать. Я просто... я просто хочу быть рядом. На всякий случай. Чонгук долго смотрел на него, потом протянул руку и сжал его плечо — сильно, почти больно. — Будь рядом, — сказал он. — Но не забывай, кто ты. И кто он. И где границы. Потому что если ты их перейдёшь... я не смогу вытащить вас обоих. Намджун кивнул, не поднимая глаз. — Я помню, — сказал он. — Всё помню. И тот подоконник, и твои руки, и как ты плакал потом в машине, когда я уснул. Я помню каждую секунду. Они допили виски молча. Бармен уже протирал стойку, давая понять, что пора закрываться. Чонгук встал первым, накинул куртку. — Поехали, — сказал он. — Я отвезу тебя домой. — Я на своей машине, — напомнил Намджун. — Тогда я за тобой. Не хочу, чтобы ты сегодня сел за руль. Намджун не спорил. Они вышли на парковку, сели в машину Чонгука — тёмный седан, пахнущий кожей и мятным освежителем. Намджун откинулся на сиденье, закрыл глаза. — Ты прав, — сказал он, не открывая глаз. — Я слишком внимателен к нему. Но я не могу иначе. Что-то во мне... тянется. Не как к студенту. Не как к другу. Я не знаю, как это назвать. — Назовёшь, когда поймёшь, — ответил Чонгук, заводя двигатель. — А пока — держи дистанцию. Ради него. И ради себя. Машина выехала с парковки, и огни ночного Сеула поплыли за окном — оранжевые, размытые, чужие. Намджун смотрел на них и думал о Чимине. О том, как тот улыбнулся на прощание. О том, как его пальцы сжимали пистолет. О том, как он сказал: «Вы — лучшие люди в этом университете». И о том, что Чонгук, как всегда, был прав. Но что-то внутри уже не хотело слушать голос разума. Что-то внутри хотело подойти ближе. Нарушить дистанцию. Узнать, каково это — быть не преподавателем и студентом, а просто двумя людьми, которые нуждаются друг в друге. Он закрыл глаза и попытался не думать об этом. Не получилось. Намджун набрал код домофона дрожащими пальцами, поднялся на лифте и замер перед собственной дверью. Ключ в замке повернулся почти бесшумно — он специально смазал механизм маслом месяц назад, когда Харин жаловалась, что скрипит. Тогда он ещё делал для неё мелкие приятные вещи. Зачем он их делал теперь, он не помнил. Он обещал жене, что вернётся не раньше одиннадцати — репетиторство затянется, сказал он, студент совсем безнадёжен. Харин только вздохнула с той новой, приторной заботливостью, которая сводила его с ума: «Отдыхай, я подожду. Сюрприз никуда не денется». Сейчас было без пятнадцати девять. Намджун вошёл в прихожую. Обувь — его тапочки на месте, её туфли на низком каблуке аккуратно стояли у стенки. Пальто, сумка — всё как обычно. Но в воздухе висело что-то чужое — не запах, нет, скорее напряжение, как перед грозой. Из гостиной доносились голоса. — …не думаю, что это хорошая идея, — голос Харин, напряжённый, почти испуганный. Не тот томный, сладкий голос, которым она говорила с Намджуном последние дни. Настоящий, живой — такой, каким он не слышал её полгода. — А я думаю, что ты уже всё решила за нас обоих, — ответил мужской голос. Низкий, уверенный, с лёгкой хрипотцой. Чужой. Совершенно чужой. Намджун замер, чувствуя, как кровь отливает от лица и приливает к кулакам. — Тише, он может вернуться, — прошептала Харин. — Ты сказала, он будет только в одиннадцать. У нас куча времени. Намджун сделал шаг в коридор. Второй. Третий. Ноги стали ватными, но он заставил себя идти — медленно, стараясь не шуметь. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Он прошёл мимо кухни, где на плите что-то томилось в кастрюле, мимо ванной, где горел ночник, и остановился у поворота в гостиную. Их гостиная. С диваном, который они выбирали вместе. С фотографиями на стенах — их свадебное фото, поездка на море, дурацкий снимок, где Намджун держит на руках пьяную Харин. С креслом его отца, которое он отказывался выбросить. Сейчас там горели свечи — новые, большие, с ванильным запахом. На журнальном столике стояло шампанское в ведёрке со льдом. И на диване, слишком близко друг к другу, сидели двое. Харин — в том самом кружевном белье цвета топлёного молока, поверх которого был накинут халат, но халат сполз с плеча, открывая бретельку бюстье. Её лицо было обращено к мужчине, и на нём читалась смесь страха и желания — того самого, настоящего, которого не было в их спальне последние полгода. Мужчина — высокий, старше Намджуна, может, лет под сорок, с аккуратной бородой и дорогим костюмом, который он носил с такой лёгкостью, будто родился в нём. Его рука лежала на колене Харин, чуть выше, чем позволяют дружеские отношения. Намджун узнал его. Кан Чжэвон. Куратор галереи, в которой работала Харин. Тот, кто «старший коллега и просто хороший человек», как она его представляла два года назад. Тот, кого Намджун видел на корпоративах и жал ему руку, улыбаясь дежурной улыбкой. — Харин, — сказал Намджун, и голос его прозвучал чужо, будто принадлежал не ему. Они оба дёрнулись. Чжэвон отдёрнул руку, но не вскочил, не бросился оправдываться — только выпрямился и посмотрел на Намджуна с выражением человека, которого застали не в первый раз. Харин же побелела так, что кружево на её груди стало ярче её лица. — Намджун, я… ты не должен был… — Я должен был быть в одиннадцать, — закончил он за неё. — Знаю. Сказал специально. Чтобы узнать. Тишина повисла такая плотная, что можно было резать ножом. Свечи потрескивали. За окном проехала машина, и свет фар на секунду выхватил из темноты их троих — застывших, как восковая скульптура несчастья. Чжэвон наконец поднялся. Поправил пиджак. Посмотрел на Намджуна снизу вверх — рост у него был ниже, но держался он так, будто был выше всех в этой комнате. — Ким Намджун, — сказал он, и это прозвучало не как извинение, а как констатация факта. — Извини, что так вышло. — Ты в моей квартире, — тихо сказал Намджун. — На моём диване. С моей женой. И ты говоришь «извини»? — Я говорю, что так сложилось, — Чжэвон не опустил взгляд. — Убирайся, — Намджун шагнул вперёд, и в его голосе зазвенело то, чего он сам в себе не знал — не ярость, нет, что-то более холодное, более опасное. — Прямо сейчас. Пока я не забыл, что я преподаватель, а не тот парень, который разбивал лица в школьных драках. Чжэвон посмотрел на Харин. Она сидела, вжавшись в диван, обхватив себя руками, и тряслась мелкой дрожью. Он вздохнул, взял с кресла свой пиджак и вышел в прихожую. Через минуту хлопнула входная дверь. Они остались вдвоём. Харин не плакала. Она сидела, глядя в пол, и Намджун вдруг с ужасом понял, что не знает, что чувствует. Ярость — да, но она где-то глубоко, скрученная в тугой комок под рёбрами. Боль — тоже, но какая-то тупая, как зуб под наркозом. А главное было — пустота. Звенящая, холодная пустота, как в аудитории после последнего звонка. — Давно? — спросил он, не садясь. — Полгода, — ответила Харин, не поднимая глаз. Слова ударили наотмашь — не потому, что были неожиданными, а потому что подтвердили то, во что он боялся верить все эти дни. — Полгода ты меня морозила, потому что спала с ним? — Я запуталась, — прошептала она. — Я не хотела… — Не хотела что? Чтобы я узнал? Уже узнал. — Он провёл рукой по лицу, снял очки, протёр их — просто чтобы занять руки. — Полгода, Харин. Ты делала вид, что я мебель. Спала со мной раз в две недели, как по расписанию, и то с таким лицом, будто я тебя насилую. А теперь — свечи, лепестки, бельё новое. Сюрпризы. Зачем? Чтобы я не заподозрил? Или у вас с ним что-то пошло не так, и ты решила вернуться к запасному аэродрому? Она подняла голову. Глаза сухие, но красные — как будто она плакала до его прихода или сдерживалась из последних сил. — Он уезжает. В командировку на три месяца. Я подумала… я хотела попробовать всё исправить. С тобой. — Исправить, — повторил Намджун, и это слово прозвучало как пощёчина. — Ты хотела исправить то, что полгода трахалась с другим, пока я ночевал в институте, проверял твои тесты? Пока я думал, что я сделал не так, почему ты отстранилась, чем я тебя обидел? А ты просто… — его голос сорвался, и он замолчал, сжав челюсть так, что заныли зубы. — Я не хотела тебя обижать, — тихо сказала Харин. — Но обидела. — Он посмотрел на неё — на женщину, которую любил семь лет, с которой планировал старость, детей (детей у них не получилось, и это была отдельная боль), путешествия. И не узнавал её. — Собирай вещи. Она вздрогнула. — Что? — Вещи собирай. Я не знаю, что будет дальше — развод, пауза, не знаю. Но сегодня ты здесь не ночуешь. Езжай к нему. Или в отель. Или к маме. Мне всё равно. — Намджун, пожалуйста… — Собирай, — повторил он, и в его голосе не было места для мольбы. Харин медленно встала. Прошла мимо него, задев плечом, и скрылась в спальне. Намджун остался в гостиной, посреди разбросанных лепестков, которые так старательно рассыпала его жена, готовясь к сюрпризу для мужа. Только сюрприз был не для него. Он опустился в кресло отца, сжал подлокотники и уставился в одну точку на стене. Там висела их свадебная фотография — они оба улыбались, и Намджун держал Харин на руках, а она смеялась, запрокинув голову. Теперь эта улыбка казалась насмешкой. Телефон в кармане завибрировал. Чонгук: «Ну что?» Намджун посмотрел на экран, потом набрал ответ: «Ты был прав». Чонгук перезвонил через три секунды, но Намджун сбросил. Не сейчас. Не хватало ещё рыдать в трубку перед другом. Из спальни доносились звуки — открывался шкаф, падали вещи, всхлипывала Харин. Намджун сидел в кресле, курил  и смотрел на лепестки, которые она не успела убрать. И думал о том, что завтра ему снова идти на работу. Вести пары. Улыбаться студентам. И делать вид, что его мир не рухнул. А ещё завтра — репетиторство с Чимином. И он понятия не имел, как сможет смотреть в глаза парню, который только что, в этом аду, всплыл в его голове как единственный светлый образ. «Ты чудовище, Ким Намджун», — сказал он себе. — «Твоя жена изменяет тебе полгода, а ты думаешь о студенте». Но ничего не мог с собой поделать. Харин вышла из спальни с сумкой через плечо, и Намджун почему-то подумал, что сейчас она просто уйдёт. Молча. Со слезами. Как в мелодрамах, где изменница покорно собирает вещи и исчезает в закат, оставляя героя одного с его разбитым сердцем. Но Харин не ушла. Она остановилась посреди гостиной, поставила сумку на пол и посмотрела на него. Не виновато. Не умоляюще. А с вызовом — тем самым, который Намджун видел в ней впервые за семь лет. Или который просто не замечал раньше, потому что привык думать о ней как о тихой, мягкой, удобной. — Ты даже не спросишь, почему? — сказала она, и голос её дрожал, но не от страха — от гнева. — Мне всё равно, почему, — ответил Намджун выдувая очередную затяжку, не вставая с кресла. — Ты изменила мне. Полгода. И, судя по твоему лицу, не жалеешь. — Не жалею, — выплюнула Харин. — Вообще не жалею. Знаешь почему? — Не хочу знать. — А я скажу. Потому что ты — чудовище, Ким Намджун. Ты сожрал мою молодость. Я вышла за тебя в двадцать три, думала, мы будем путешествовать, любить друг друга, жить полной жизнью. А что получила? Бесконечные твои лекции, курсовые, дипломы. Ты ночевал в институте чаще, чем дома. Ты приходил, падал на диван и засыпал. А когда я пыталась говорить — ты отмахивался, говорил «устал, потом». Она говорила громче, и слёзы наконец потекли по её щекам, но она их не вытирала — только злее становилась, только громче. — А потом — потом я встретила Чжэвона. Он меня слушал. Он меня видел. Он хотел меня, даже когда я была в старых трениках и без макияжа. Он дарил мне цветы не по праздникам, а просто так. Он… — Он трахал тебя на моём диване, — тихо сказал Намджун. — Тоже просто так. — Да! — она почти закричала. — Да, трахал. И это было лучше, чем с тобой за последние три года. Потому что ты — бездушный робот, который умеет только проверять тесты и говорить «молодец, Пак» своему любимому студентику. Упоминание Чимина кольнуло больнее, чем всё остальное. Намджун сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Замолчи. — Не замолчу! — Харин шагнула к нему, почти нависла, вся в этом кружевном белье и гневе. — И это не первый раз, Намджун. Ты слышишь? Не первый. Я изменяла тебе и до Чжэвона. Три года назад. С твоим же коллегой, Ли Джихуном. На корпоративе. Ты тогда проверял экзамены в другой комнате, а я трахалась с ним в подсобке. И ты ничего не заметил. Потому что ты слепой! Ты ничего не замечаешь! Намджун встал. Медленно, как будто его тело налилось свинцом. Он посмотрел на неё сверху вниз — она была на голову ниже, но сейчас не выглядела маленькой. В ней горело что-то тёмное, что она прятала годами. — Три года, — повторил он глухо. — Три года, — эхом отозвалась она, усмехаясь сквозь слёзы. — Я была плохой женой? Да. А ты был плохим мужем. Мы друг друга стоим. Она взяла паузу, и в этой паузе что-то изменилось в её лице — гнев смешался с чем-то ещё, более горьким, более древним. Она провела ладонью по животу — жестом, которого Намджун никогда раньше у неё не видел. — А знаешь, почему нам стало легче расстаться? Потому что два года назад я была беременна. От тебя. У Намджуна перехватило дыхание. Мир вокруг сузился до её лица, до этих слов, которые повисли в воздухе, как нож, готовый упасть. — Что? — Я была беременна, Намджун. Срок — восемь недель. А ты тогда уехал на конференцию на две недели. Я звонила тебе, плакала, говорила, что мне плохо. А ты сказал: «Извини, не могу говорить, сейчас доклад». И повесил трубку. — Я не знал… — прошептал он. — Ты не знал, потому что ты никогда не слушал! — закричала она. — Я сделала аборт. Одна. В клинике, где берут наличкой и не задают вопросов. Потому что поняла: с тобой я не хочу рожать. Не хочу привязывать себя к человеку, который не заметит даже собственного ребёнка. Намджун пошатнулся. Схватился за спинку кресла, чтобы не упасть. Внутри всё оборвалось — не сердце, нет, что-то более глубокое, на уровне костного мозга, на уровне той веры в себя, которая оставалась с ним даже в самые тёмные дни. — Ты убила моего ребёнка, — сказал он, и голос его сел до хрипа. — Я спасла себя от тебя, — ответила Харин, и в её голосе не было сожаления. Только усталость. Только злая, выжженная правда. — И я рада. Рада, что избавилась от него. Потому что тогда было бы сложнее уходить. А сейчас — я свободна. Свободна от тебя, от твоей вечной занятости, от твоих студентов, от твоих дурацких книг. Она подняла сумку, закинула на плечо, уже собираясь уходить. Намджун не помнил, как оказался рядом с ней. Одна секунда — он у кресла, следующая — его рука занесена для удара. Кулак сжат так, что ногти впиваются в ладонь до крови. Харин не отшатнулась — она стояла и смотрела на него с ожиданием. Будто хотела, чтобы он ударил. Будто это оправдало бы всё, что она сделала. Он замер на долю секунды. В голове пронеслось: студенты, институт, работа, Чонгук, Чимин, утренние лекции, вечерние проверки. Его жизнь, которую он строил годами. И то, что останется от неё, если он сейчас ударит женщину. Он опустил руку. — Уходи, — сказал он, и голос его был чужой — низкий, ледяной, без единой эмоции. — Если ты не уберёшься отсюда через минуту, Харин, я убью тебя. Клянусь. И меня оправдают. Потому что ты только что призналась, что убила моего ребёнка. Ты не выйдешь отсюда живой. Харин побледнела. Впервые за весь разговор в её глазах появился страх. Настоящий, животный. Она поверила ему. Потому что в его голосе не было пустых угроз — была тихая, абсолютная уверенность человека, которому нечего терять. Она пошла к выходу. Молча, не оборачиваясь. Только у двери задержалась на секунду, будто хотела что-то сказать, но передумала. Дверь хлопнула. Намджун остался один. В гостиной, где ещё горели свечи, истекали воском, пахли ванилью, смешанной с запахом чужого парфюма. На диване — вмятина от тела Чжэвона. На полу — лепестки роз, которые она рассыпала для него. Для любовника. Он опустился на колени прямо посреди этих лепестков. Схватился за голову и замер. Не плакал. Не кричал. Просто сидел, чувствуя, как внутри рушится всё — брак, вера в людей, вера в себя. И где-то на дне этой руины, как осколок стекла, сверлила мысль: у неё был от него ребёнок. И она убила его. Пока он был на чёртовой конференции, читал доклад о пассивном залоге, а его ребёнок уже не дышал. Телефон завибрировал снова. Намджун не поднял головы. Потом достал его, посмотрел на экран — Чонгук. И Харин. Сообщение от неё: «Ключи оставлю в ящике для обуви. Пришлю курьера за остальным. Не ищи меня». Он заблокировал её номер. Встал, прошёл на кухню, достал пачку сигарет, закурил, глядя в окно на ночной город. Рука всё ещё дрожала. Та самая, которой он замахнулся. Не от страха — от ярости, которую едва сдержал. Он представил, что было бы, если бы ударил. Как её голова ударилась бы о косяк. Как кровь. Как потом — объяснения, суд, тюрьма, конец всему. Он затушил сигарету и закурил новую. В голове вертелось одно: ребёнок. Его ребёнок. Которого он никогда не увидит, не обнимет, не назовёт по имени. Которого убили, пока он говорил «извини, не могу говорить». Намджун закрыл глаза и впервые за много лет позволил себе тихо, беззвучно заплакать — стоя у окна, сжимая в пальцах сигарету и глядя в никуда.   Он не помнил, как это началось. Просто в какой-то момент сигарета кончилась, а внутри осталась только ярость — огромная, чёрная, готовая разорвать его изнутри. Она не имела выхода, потому что Харин уже ушла, потому что ударить было некого, потому что ребёнок, которого он никогда не увидит, не вернётся. Намджун сжал пустую банку из-под оливок и швырнул её в стену. Металлический звон прокатился по кухне, и это ему понравилось — звук разрушения, резкий, честный. Потом всё понеслось как в тумане. Он сбросил со стола всё, что попалось под руку — чашки, тарелки, ту самую вазу, которую Харин привезла из Италии. Керамика разлетелась вдребезги, и он наступил на осколок босой ногой, почувствовал боль, но даже не остановился. Кровь растеклась по полу, смешиваясь с розовыми лепестками, которые уже начали вянуть. В гостиной он перевернул журнальный столик. Бутылка шампанского покатилась по паркету, вино вылилось на ковёр, который они покупали в первый год брака. Намджун пнул бутылку, и она врезалась в стену, разлетевшись фонтаном искрящейся жидкости. Фотографии. Он снял со стены их свадебное фото — в тяжёлой рамке, под стеклом. Замахнулся, но не бросил. Посмотрел на свои молодые, счастливые лица и замер на секунду. А потом разбил рамку об угол камина — с такой силой, что стекло брызнуло во все стороны. Он вытащил фотографию, порвал пополам, потом на четыре части, потом на мелкие клочки, как будто это могло уничтожить то, что она сделала. Шкаф в спальне — открыл, вытряхнул её вещи на пол. Платья, юбки, то самое кружевное бельё, в котором она сидела перед любовником. Он топтал их ногами, сдирал с плечиков, рвал, пока не выдохся. Потом сел прямо на кучу этой одежды, прислонился спиной к стене и понял, что плачет. Не сдерживаясь, не прячась — громко, навзрыд, как ребёнок, у которого отняли всё. Телефон лежал рядом. Намджун поднял его дрожащими, порезанными осколками пальцами. Кровь пачкала экран, но он не обращал внимания. Нажал на имя Чонгука, прижал трубку к уху. — Приезжай, — сказал он, и голос его сел до хрипа, сломался на полуслове. — Пожалуйста. Не оставляй меня одного. Я… я не справлюсь один. Чонгук не спросил «что случилось». Не сказал «успокойся». Он ответил: «Еду. Через двадцать минут». И повесил трубку. Намджун сидел в спальне среди порванной одежды, разбитого стекла и лепестков, принесённых чужой страстью, и ждал. Ему казалось, что прошла вечность, но на самом деле Чонгук приехал через семнадцать минут — Намджун посмотрел на часы. Дверь была не заперта. Чонгук вошёл, остановился в прихожей и окинул взглядом коридор — разбитая ваза, осколки стекла, потоптанные лепестки, кровавые следы босых ног. Он скинул ботинки, не разуваясь, и прошёл внутрь, бесшумно, как призрак. Нашёл Намджуна в спальне — тот сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Лицо опухшее, красное, пальцы в крови. Чонгук сел рядом. Не обнял, не похлопал по плечу — просто сел, прислонившись спиной к той же стене, и молчал. Давая время. — Она ушла, — сказал наконец Намджун, и голос его был пустой, как выпотрошенный дом. — Ушла к нему. — Я понял, — тихо ответил Чонгук. — Она изменяла мне три года. Не полгода. Три. С разными. С моим коллегой на корпоративе. С куратором. Может, с кем-то ещё. Я не спрашивал — побоялся услышать ответ. Чонгук молчал, давая другу говорить. — А сегодня… сегодня она сказала, что была беременна. Два года назад. От меня. — Намджун сглотнул, и этот глоток был похож на всхлип. — Я не знал, Чонгук. Я был на конференции. Она звонила, говорила, что ей плохо, а я сказал: «Извини, не могу говорить, сейчас доклад». И повесил трубку. А она сделала аборт. Одна. В подпольной клинике. Потому что не захотела рожать от меня. Чонгук закрыл глаза. На его лице — обычно непроницаемом, холодном — промелькнула такая боль, словно это было его горе. — Мне так жаль, — сказал он, и это были не дежурные слова. Это были слова человека, который знал, что значит потерять — пусть и по-другому, но знать. — Она сказала, что рада, — продолжал Намджун, и голос его снова начал ломаться. — Сказала, что я чудовище. Что я сожрал её молодость. Что она рада, что избавилась от ребёнка, потому что так легче уходить. — Он повернулся к Чонгуку, и в его глазах была такая бездна, что философ невольно отшатнулся. — Я хотел её убить, Чонгук. Честно. Я замахнулся. Я хотел её ударить — так, чтобы она больше не встала. И только мысль о том, что меня посадят и я потеряю работу, остановила. Не мораль. Не жалость. А работа. Ты понимаешь? — Понимаю. — Я псих, — прошептал Намджун. — Я псих, и она права. Я чудовище. — Ты не чудовище, — Чонгук взял его за плечо, сжал, почти до боли. — Ты человек, которого предал самый близкий человек. Ты имеешь право на ярость. Ты не ударил — это главное. — Но я хотел. — Намджун уронил голову на согнутые колени. — Я хотел так сильно, что до сих пор трясёт. Чонгук молча накрыл его затылок ладонью — жест, который никто бы не ожидал от строгого философа. И Намджун разрыдался снова — громко, некрасиво, уткнувшись в свои окровавленные руки, чувствуя, как друг удерживает его от падения в ту самую чёрную яму, на дне которой не было ничего, кроме пустоты. Они просидели так, наверное, с полчаса. Потом Чонгук встал, молча сходил в ванную, принёс аптечку. На коленях, не обращая внимания на осколки и грязь, перевязал Намджуну порезы на ногах и руках. — Завтра, — сказал он ровным, спокойным голосом, — ты позвонишь адвокату. Подашь на развод. Соберёшь её вещи и отправишь курьером. Ты не будешь с ней разговаривать. Ты не будешь читать её сообщения. Ты вырежешь её из своей жизни, как раковую опухоль. — А потом? — спросил Намджун, поднимая опухшее лицо. — А потом — будешь жить дальше. Работать. Смеяться. Ходить в бар. Может, даже снова полюбишь кого-нибудь, когда будешь готов. — Чонгук помолчал и добавил чуть тише: — Но не сейчас. Сейчас — просто жить. День за днём. Намджун кивнул. Встал, пошатываясь. Оглядел спальню — разгром, кровь, слёзы. — Я не хочу здесь спать, — сказал он. — Тогда поехали ко мне, — ответил Чонгук. — У меня диван раскладывается. Они собрались молча. Намджун натянул первые попавшиеся джинсы, свитер, сунул ноги в кеды, даже не завязав шнурки. Телефон, зарядка, ключи — всё. Остальное пусть горит огнём. Перед выходом он обернулся. Посмотрел на квартиру, которую когда-то любил, в которой целовал жену у холодильника, в которой должно было расти его дитя. Сейчас это была просто куча мусора, стекла и умирающих лепестков. — Пошли, — сказал он и закрыл дверь. В машине Чонгука он сжался на пассажирском сиденье, глядя в окно на убегающие огни города. Чонгук молча вёл машину, не включая радио, не задавая вопросов. И тишина была именно тем, что нужно — не гнетущей, а спасательной, как одеяло, которым укрывают замёрзшего. — Чонгук, — сказал Намджун, когда они уже подъезжали к дому друга. — М? — Спасибо. Что не оставил одного. Чонгук ничего не ответил. Только кивнул и заглушил двигатель. Внутри его квартиры пахло книгами и чёрным кофе — запахами, которые Намджун помнил со школы. Чисто, холодно, по-спартански. Никаких свечей, лепестков и кружевного белья. Только правда. И друг, который не предаст. Он лёг на раскладной диван, укрылся пледом и закрыл глаза. Внутри всё ещё выло, болело, кровоточило. Но рядом было тихое дыхание Чонгука, который сидел в кресле с книгой, делая вид, что читает, а на самом деле просто охранял его сон. И этого оказалось достаточно, чтобы не сойти с ума. По крайней мере, сегодня.